Предтеча суфийской реформации на северном Кавказе

Автор текста: Ш.Ю. Пашаева
Дата публикации: 14.08.2017

В конце XVIII и начале XIX вв. весь мусульманский мир охватил реформаторский процесс, который в разных регионах протекал в различных формах. В его основе была попытка религиозного, социально-экономического, политического и нравственного возрождения народов Ближнего и Среднего Востока.

Идея мусульманской солидарности, охватившая весь арабский и исламский мир, во многом повлияла и на Дагестан. Но эта идея сама по себе, без глубоких реформ, не могла противостоять западной экспансии. А реформы понимались мусульманами как религиозные миссии – они видели спасение от иностранной экспансии в простом возвращении к традициям Пророка и первых халифов. Все эти тенденции очень проявились в движении имама Мансура, а затем нашли яркое выражение в религиозном движении мюридизма. Движение имама Мансура было наиболее крупным антиколониальным выступлением в религиозной форме XVIII в. в Чечне и Северо-Восточном Дагестане. Западные и российские востоковеды рассматривают его как предвестника движения тарикатского мюридизма. В исследованиях К. Коха и Спенсера эта мысль сформулирована следующим образом: “Что начал в Дагестане имам Мансур и через полвека продолжал Кази мулла, с тем же энтузиазмом было подхвачено и Шамиль-беем”.

Моше Гаммер утверждает, что религиозный вождь восставших был последователем ордена Накшбандийа и ссылается на местные предания: “Первым накшбандийским лидером на Кавказе был шейх Мансур, ставший во многом предвестником распространения этого течения в XIX столетии. Эта мысль впервые была выражена в работе Дж. Бадли “Русское завоевание Кавказа”. Скорее всего Моше Гаммер здесь цитирует Бадли или дополняет его: “Он начал первым проповедовать и вести… священную войну против неверных русских на Кавказе и хотя потерпел неудачу в попытке бъединить… дикие племена гор и лесов, он был первым, кто внушил им, что без реформирования исламского вероучения им не видать свободы и независимости, которыми они так дорожат”. Принадлежал ли действительно Мансур к братству Накшбандийа – установить трудно. Но косвенные свидетельства об этом имеются.

В этой связи А. Зелькина пишет: “В турецких архивах сохранился недатированный рапорт, в котором передавался рассказ двух паломников мусульман, кумыка и бухарца, которые встречались с шейхом [Мансуром – Ш.П.] в горах Чечни в начале 1785 года. Эта встреча дает повод предположить, что Мансур мог познакомиться с доктриной ордена Накшбандийа через бухарского паломника”. В любом случае, множество деталей говорят в пользу того, что “шейх Мансур был истинным накшбандийцем”. На этом настаивает и М. Гаммер. Действительно, учение Мансура во многом содержало суфийские принципы. В то же время нет сведений о существовании собственной тарикатской структуры у Мансура. Единственный источник, содержащий более или менее объективную информацию о деятельности имама Мансура в начале восстания, это донесение в 1785 г. генерал поручику Потемкину от Астраханского губернатора Жукова: “В Чечне появился по названию татарскому ших (шейх), а по-российски лжепророк, сей ших уроженец тамошней деревни, называемой Алдинской, имеет жену, детей и родственников, был пастухом и назывался до сего времени Учерманом [Ушурма – Ш.П.] (ныне же имамом).

…Из родственников его один человек в давно прошедших годах горским же жителем был убит, который непременно должен был также отвечать или близкие родственники его жизнью; но ших принудил мать убитого и родственников простить убийце и помириться с ним, а смотря на то и другие чеченцы стали то же делать; вино, водку пить и табак курить перестали, да и приезжающие из других мест предались совершенно его учению, равно и воровство прежде почиталось у них за удачу, осталось в пренебрежении”.

Важно отметить, что деятельность “шиха” первоначально имеет мирную направленность и связана с пропагандой суфийских нравственных идеалов. Но постепенно она становится воинственной. Имам Мансур, призывая горцев объединиться против царизма, не замыкается в определенной этно- и геополитической зоне. В его учении нет и намека на чью-либо национальную и религиозную исключительность. Например, Мансур призывает проповедовать свое учение среди ингушей, карабудаков, кабардинцев, балкарцев и даже среди казаков, утверждая что “все, и русские жители, поверють и приклонются в наш закон… и так все войска совокупленные и все народы под один закон”. Это свидетельствует о полиэтничности движения.

Восстание имама Мансура было одновременно и протестом против царского завоевания, и самым ранним проявлением реформаторской активности на Северном Кавказе. Религиозная пропаганда Мансура, его призывы к реформе ислама в горах подтверждают это.

Однако местное мусульманское духовенство выступает против “новоявленного” “шиха” и всячески препятствует ему. Даже несмотря на то, что имам Мансур действовал под лозунгами борьбы за шариат. Бесспорно, что Мансур был неординарной и одаренной личностью, но низкое социальное происхождение, необразованность, незнание тонкостей религии и т. п. сыграли негативную роль в его восприятии духовенством. Вдобавок, допущенные им ошибки на первых этапах движения (в частности, привлечение в движение горской аристократии в противовес улемам) усугубили эту неприязнь. Для Мансура, человека, претендующего на религиозное лидерство, непризнание духовенством явилось роковым фактом. Известно, что необразованность шейха считается большим недостатком в исламе. Таких примеров можно привести много. Например, Шимель пишет, что традиционно духовенство придерживается мнения “даже если шейх имел самые лучшие намерения, но был невежественен, его влияние, несомненно, обернется злом”. Отсутствие духовенства – связующего звена между горской знатью и горским плебсом – в движении имама Мансура заведомо обрекло его на поражение.

Кроме этого была еще одна, наш взгляд, очень серьезная причина – учение Мансура не превратилось в идеологию восставших. Представляя собой смесь суфизма и исламских призывов, это учение само по себе не могло вдохновить широкие круги населения на борьбу с царизмом. Но самое главное – непризнание духовенством Мансура религиозным вождем. Отсутствие какой бы то ни было духовной основы, опираясь на которую можно было бы развернуть движение и поставить его на политические рельсы, сделало напрасными все усилия Мансура, а проповеди и призывы бесполезными.

Лидер движения, при осаде Гудовичем анапской крепости в 1791 г., попал в плен. Имам Мансур был сослан в Шлиссельбург, где он провел три года и умер 13 апреля 1794 г. Так завершилось первое крупномасштабное антиколониальное движение конца XVIII в., ставшее предтечей мюридизма.

Неучастие горского духовенства в движении имама Мансура, а, напротив, даже противодействие ему и его учению, обратило тогда внимание царизма. Вследствие чего самодержавие пытается превратить духовенство также, как и феодалов, в своего союзника, способного помочь России скорее закрепиться в оккупированном крае. По этой причине царизм тогда воздерживается от преследования местных мулл, старается особо не ущемлять их интересы. “Царское правительство сохранило на Кавказе в полной неприкосновенности все преимущества, которыми пользовалось мусульманское духовенство, в том числе освобождение от налогов, сборов и повинностей”. Подобное отношение сохраняется вплоть до 20-х гг. XIX в. – то есть до своего закрепления в Приморской и Юго-Восточной части региона.

Несмотря на поражение антиколониального движения имама Мансура, передовые суфийские идеи, проповедываемые им, наложили серьезный отпечаток на мировоззрение горцев Чечни и северо-западного Дагестана. По сути эти идеи нашли здесь благодатную почву и послужили, в дальнейшем, идеологической основой для развития мощного реформаторского процесса на всем Северном Кавказе в начале XIX века.

Характерной особенностью этого процесса стало соединение в одно целое обновленческих идей суфизма с национал-патриотическими идеями освобождения горских народов от колониального ига царизма.