Черкесы (Адыги)


Народы населяющие Кавказ. Том 1 . Дубровин Николай Федорович


Глава 1

Одежда черкеса, его жизнь и набеги. Черкесские деревни, дом и кунахская. Гостеприимство и черкесский этикет. Пища черкеса и угощение приезжего. Обычай куначества и усыновления

В самой высокой точке правого берега Кубани, напротив устья Урупа, стоит крепость Прочный Окоп. Господствуя над окружающей местностью, она видна издалека, равно как и из нее видно далеко за реку. Перед крепостью на противоположном берегу Кубани расстилается необозримая зеленая равнина, ограниченная на горизонте темной полосой лесистых гор, из-за которых белеет ряд зубчатых вершин Главного Кавказского хребта.

Уруп и его притоки вьются серебристыми лентами по равнине, которая издали кажется совершенно гладкой, но на самом деле она перерезана глубокими оврагами, служившими удобным убежищем для черкесов, выжидавших удобного случая прорваться на нашу территорию. Хищник, везде проникающий, почти неуловимый, не знающий усталости, умеющий терпеливо сидеть в засаде, выжидая время, чтобы совершить убийство или похищение, и почти всегда уходящий без вреда для себя, – таков был черкес, скрывавшийся в балках, которыми изрезана Кубанская равнина.

От реки Зеленчук и до Черного моря по течению Кубани тянется эта равнина на 400 верст, простираясь в ширину на 70 верст. Здесь был разгул для конных черкесов и для наших линейных казаков. Первые искали добычи, вторые гонялись за ними, оберегая границу. И те и другие отличались смелостью, ловкостью и сообразительностью, были отличными наездниками, уважали друг друга и избегали встреч, но, встретившись, не отступали и не просили пощады…

Без набегов не было для черкеса удовольствия в реальной жизни, не было блаженства и в загробном мире. Выводив как следует своего коня, выдержав его несколько часов без корма и призвав на помощь Зейгута — божество, покровительствующее наездникам, черкес отправлялся в набег – один, а чаще в компании из нескольких человек.

Одежда черкеса состояла из мохнатой бараньей шапки, обшитой галуном, прикрывавшей его бритую голову, из бешмета, черкески, ноговиц и сафьяновых чевяков, обычно красных[11]. Все это отличалось хорошим вкусом, изяществом покроя, в особенности чевяки, обувь без подошвы. На последнюю черкесы обращали особое внимание. Чевяки делают обычно несколько меньше ноги, и, перед тем как надеть, их предварительно размачивают в воде, натирают изнутри мылом и, еще сырые, натягивают на ногу, подобно перчаткам. Надевший новые чевяки вынужден лежа выжидать, пока они, высохнув, примут форму ноги. Под низ чевяков впоследствии подшивают очень легкую и мягкую подошву.

Весь костюм черкеса и его вооружение были как нельзя лучше приспособлены к верховой езде и конной битве. Бурочный чехол защищал винтовку от грязи, она закидывалась за спину, и ремень к ней был пригнан так, что черкес легко заряжал ее на всем скаку, стрелял и потом перекидывал через левое плечо, чтобы обнажить шашку. Последнее оружие черкес особенно любил и владел им в совершенстве. Черкесская шашка остра как бритва, страшна в руках наездника и употреблялась не для защиты, а для нанесения удара, который почти всегда бывал смертелен. Он носил шашку в деревянных, обтянутых сафьяном ножнах и подгонял так, чтобы она не беспокоила во время езды. За пояс были заткнуты два пистолета и широкий кинжал, его неразлучный спутник даже в домашнем быту. На черкеске на обеих сторонах груди были пришиты кожаные гнезда для ружейных патронов, которые лежали в газырях — деревянных гильзах. На поясе висела жирница, отвертка и небольшая сумка, наполненная тем, что позволяет всаднику, не слезая с лошади, вычистить оружие.

Хотя черкес был с ног до головы обвешан оружием, оно было подогнано так, что одно не мешало другому, ничто не бренчало, не болталось, а это было крайне важно во время ночных набегов и засад. Шашка, покоившаяся в сафьяновых пахвах (ножнах), не гремела, винтовка, скрытая в бурочном чехле, не блестела, чевяк, мягкий и гибкий, как лапа тигра, не стучал, выхолощенный конь не ржал в засаде, и, наконец, сам язык, где мало гласных, а слова односложны, позволял обходиться без резких звуков при разговоре, если в нем возникала необходимость при ночном нападении.

Все незатейливое хозяйство в походной жизни черкеса находилось при нем. Отвертка винтовки служила огнивом, кремень и трут висели на поясе в кожаной сумке. В одной из патронных гильз лежали серные нитки и щепки смолистого дерева для быстрого разведения огня. Рукоять плети и конец шашки были обмотаны навощенной тканью, скрутив ее, он получал свечку. Богатый черкес всегда носил в кармане кабалар (буссоль), чтобы определять направление, куда обращаться лицом во время молитвы. Конь его был отлично выезжен и повиновался уздечке в совершенстве. Он не боялся ни огня, ни воды. Черкесские наездники шпор не употребляли, а погоняли лошадь тонкой плетью с привязанным на конце плоским куском кожи, чтобы при ударе не причинять лошади боль, а только понукать ее хлопаньем плети.

Седло черкеса было легко и удобно, не портило лошади даже тогда, когда по несколько недель оставалось на ее спине. Часто встречая неприятеля в засаде, спешившись, он возил за седлом присошки из тонкого и гибкого дерева, за седлом висели также небольшой запас продовольствия и тренога, без которой ни один наездник не выезжал из дому.

Разборчивый вкус черкеса, который не терпел ничего тяжелого и неуклюжего, наложил свой отпечаток и на присошки. Два тонких деревянных прута, отделанные по концам костью и связанные вверху ремешком, – вот черкесские присошки.Они напоминают циркуль, иглы которого втыкаются в землю, а наверх кладется ружье. Присошка легка и удобна в употреблении, если черкесу не хватало места пристегнуть ее к седлу, он пристегивал ее к ружейному чехлу, и она нисколько не мешала ни пешему, ни конному.

По лесам и оврагам пробирался черкес на разбой, ехал ночью, а днем отдыхал, скрывался и караулил стреноженного коня. Выбрав в лесу полянку, окруженную непроходимой чащей терновника, сообщники останавливались. Проворно соскочив с коней, доставали походные или седельные топорики, прорубали небольшую тропинку в чаще терновника, вводили туда лошадей и сразу же втыкали вырубленный терновник на прежнее место – прорубленная тропа таким образом зашивалась, как говорят черкесы. Убедившись, что их убежище никто не обнаружит, они снимали с лошадей седла, а с себя оружие. Один из спутников брал на себя заботы о приготовлении пищи или доставал походный запас, другой шел с кожаным ведром за водой, третий косил кинжалом траву лошадям или пускал их на поляну, но в последнем случае лошадей непременно стреноживали.

Черкесы, как и вообще все горцы, употребляли простой, но практичный способ стреноживать лошадей, отнимавший у них возможность делать большие прыжки и уходить далеко. «Тренога состоит из двух широких сыромятных ремней, одного длинного, а другого короткого, связанных между собой в виде латинского Т; на концах этих ремней находятся петли из узких ремешков, застегиваемые на костяные чеки. Коротким ремнем спутываются обе передних ноги несколько выше копыта, а петлей длинного ремня обвязывается одна из задних ног выше колена»[12]. Петли с чеками позволяли снять треногу в одно мгновение, при первой же неожиданной тревоге.

Поевши сухого чурека, сообщники ложились отдыхать, один стерег лошадей, другой с высоты наблюдал за окрестностями и «по полету и крику птиц заключал довольно верно о том, что происходило в непроницаемой глубине леса; и этих примет было достаточно для того, чтобы знать, приближаются ли люди».

В такой тревоге проводил черкес всю жизнь. Он не заботился ни о теплой сакле, ни о мягкой постели, ни о вкусном сытном обеде. Бурка заменяла ему теплый дом, защищала от дождя и непогоды, седло служило изголовьем, а об обеде он не думал, надеясь на гостеприимство своих соотечественников. Не имея никакого продовольствия и остановившись где-нибудь в лесу, группа разбойников отправляла, бывало, кого-то в ближайший аул, который, по обычаю, снабжал странников молоком, просом и баранами, оставляя их поблизости от места расположения группы и, по черкесскому этикету, не пытаясь узнать: из кого именно состоит группа, откуда она и зачем пришла в этот лес? Если случалось потом, что эта группа причиняла вред русским или угоняла скот из соседнего аула, то жители, кормившие ее, не видав никого в лицо, с чистой совестью говорили, что не знают, кто это был. Разбойники не разбирали ни правого, ни виноватого. Черкесский разбойник угонял скот у своего соседа, если представлялся случай. Так, когда в 1848 году за Кубанью строилось укрепление, князь одного из ближайших аулов постоянно снабжал отряд мясом за очень умеренную цену. Впоследствии выяснилось, что он с товарищами угонял скот у подвластных ему людей, не возбуждая при этом никакого негодования, потому что кража производилась ловко.

Однако разбой не всегда удавался, часто бывало, что за украденного коня или быка разбойник платил жизнью или увечьем. Но в трудности предприятия и состояла вся слава разбойника, придававшая молодому черкесу авторитет и уважение. Его начинали приглашать на все разбои, отличившийся в набегах сам собирал сообщников, и количество собранных под его начало участников было лучшей вывеской его достоинств. Посвящая себя такой жизни, он раздавал похищенных быков, овец и лошадей знакомым, потому что настоящий джигит (витязь) должен был иметь щедрую руку, а сам ходить оборванным, питаться по знакомым и проводить молодость в тревогах и набегах.

Полуодетый, с обнаженной грудью и руками, голыми по локоть, с косматой шапкой на голове и буркой на плечах – таков был вид настоящего разбойника. Только три вещи – ружье, обувь и кинжал, без которых нельзя жить в горах, были у него исправны, а все остальное висело лохмотьями. Настоящий джигит презирал добычу и довольствовался лишь славой лихого наездника.

Страсть к разбою была у черкесов повсеместна. Но не одна жажда добычи побуждала черкеса к грабежу. Желание стать храбрым джигитом, прославиться своей удалью не только в каком-то одном селении, но во всем сообществе, в долинах и горах, составляло его страсть и вместе с тем лучшую награду за перенесенные невзгоды. Во многих случаях черкес брался за оружие, не знал отдыха, пренебрегал опасностью во время грабежа и в бою лишь для того, чтобы стать героем песни, персонажем былин и длинного рассказа у очага бедной сакли, а этого нелегко было достигнуть при врожденной скромности черкесов и отсутствии хвастовства и самохвальства. Черкес знал, что, прославленный поэтом-импровизатором, он не умрет в памяти потомков, что слава его переживет и сам надгробный гранит.

«Его гробница, – говорит народная песня, – разрушится, а песня до разрушения мира не исчезнет».

Слава джигита очерчивала вокруг него очарованный круг безнаказанности. Быть удальцом значило быть аристократом, только разбой давал право на почтение и уважение, воровство и мошенничество считалось лучшей похвалой горцу[13].

Терпение, настойчивость, смелость и самоотверженность в набегах были изумительны. К этой страсти примешалась впоследствии политическая идея, и грабеж принял религиозный характер. С 1835 года разбойники приняли название хаджиретов, грабеж на русских территориях считался делом душеспасительным, смерть там давала павшему в бою венец шахида, или мученика. Набеги участились и отличались дерзостью. С наступлением ночи, переправившись за Кубань, черкесы проникали в глубь нашей территории, неожиданно нападали на селения, грабили оплошных жителей, угоняли скот, захватывали пленных и к утру, опять переправившись за Кубань, скрывались среди мирных аулов, и при их содействии добыча быстро отходила в глубь страны, от одного аула к другому. Преследовать, а того более – поймать разбойников было крайне затруднительно: за Кубанью они были дома. Почти до самого берега широкое пространство между Кубанью и горами было густо усеяно небольшими группами черкесских аулов. На каждой версте можно было встретить два-три двора, обнесенные оградами[14].

Заметив на горизонте кучу сероватых бугорков, приподнимающихся иногда всего на сажень от земли, а иногда просто сливающихся с почвой, и следуя в этом направлении, путешественник приезжал к черкесскому селению. Кабардинские аулы издали отчасти похожи на русские деревни, но, присмотревшись, не найдешь никакого сходства: сакли раскинуты поодиночке или группами в разных направлениях, без всякого понятия об улицах. В самих саклях нет ничего общего: одна сложена из земли и камней и покрыта той же землей и теми же камнями, другая построена из турлука и обмазана с обеих сторон глиной, перемешанной с рубленой соломой. Крыша покрыта той же соломой или камышом и образует вокруг дома навес фута на четыре. Черкес любил жить отдельно, уединенно и потому выбирал себе место для усадьбы подальше от соседа, где-нибудь между деревьями, которыми так обильна его родина. Оттого очень часто аул разбросан на значительное расстояние вдоль высокого и крутого берега реки, упираясь тылом в дремучий лес, который обеспечивал жителям надежное убежище в случае нападения русских войск.

Главный дом черкеса состоял из нескольких комнат с низкими дверями и маленькими окнами без стекол, изредка затянутыми пузырем. Плотно запираемые ставнями, окна служили скорее для наблюдения за тем, что делается на дворе, чем для освещения, основной свет проходил через двери, растворенные настежь летом и зимой. На дверях не было ни запоров, ни замков, на ночь их запирали и заколачивали изнутри деревянными клиньями, отчего в аулах каждый вечер поднимался всеобщий стук, которым заканчивалась дневная деятельность жителей. У одной стены комнаты было устроено полукруглое или четырехугольное углубление в земле для огня, над которым висела высокая труба, сплетенная из прутьев и обмазанная глиной, земляной пол был так хорошо утоптан, что не давал пыли. Вокруг очага приделаны полки, а иногда повешен целый шкаф, где на полках стояла домашняя утварь и посуда, а оружие и одежда висели на гвоздях. Широкие низкие кровати, покрытые войлоком и коврами, и небольшие круглые столы, расставленные в разных местах комнаты, составляли всю мебель, а стоявшая во дворе маленькая четырехугольная двухколесная арба, в которую запрягали пару волов, служили единственным экипажем. На полках вдоль стен ставилась, как украшение, европейская посуда, и если хозяин был зажиточным человеком, то стопка тарелок, ничем не покрытая и стоящая на самом видном месте, свидетельствовала о его достатке[15].

Хозяин, его жены и взрослые дети имели свои отдельные помещения, но посторонний никогда не проникал в эти покои, если же хозяин был человеком богатым, он прятал свою семью от постороннего глаза особым забором, которым обносил сакли и хозяйственные постройки. Это были кладовая и хлев для овец. Кладовая делилась на четыре закрома для разных сортов зерна; чтобы уберечь его от мышей, пол ее не касался земли. Все три строения стояли на одном дворе, огороженном плотным тыном. Рядом с ним находились огороды, где черкесы сеяли пшеницу и рожь, но главным образом просо и кукурузу. Огороды окружены были деревьями и рощами, которые были для черкеса первой необходимостью.

Вне ограды у богатых и в дальнем углу в ограде у бедных строился хаджичиж — дом для гостей, или кунахская. Самая значительная и лучшая часть имущества шла на убранство этой комнаты. Дом для гостей строился по возможности на удобном месте, огораживался частоколом или плетнем, оставляя чистый двор, нередко обсаженный ветвистыми деревьями, под сенью которых гость мог бы укрыться от летнего зноя. Люди со средствами устраивали другой такой же дом, меньших размеров, внутри семейной ограды, он был предназначен для приема исключительно родственников или самых близких друзей. При кунахской была устроена конюшня, а за оградой врыт столб (коновязь) для привязи лошадей, над столбом – небольшой круглый навес, чтобы укрывать седло от дождя, а лошадь – от зноя.

Устройство кунахской и ее убранство ничем не отличалось от устройства обыкновенных черкесских домов, только камышовые циновки, ковры, тюфяки и подушки, составлявшие самую роскошную часть домашнего имущества черкеса, свидетельствовали о стремлении хозяина сделать это помещение по возможности богатым и удобным.

По одной стене стоял невысокий диван с подушками, покрытый узорчатой циновкой, над диваном в стену было вбито несколько деревянных гвоздей или колышков, на одном обычно висела скрипка или балалайка о две струны, на другом – нечто вроде лиры о двенадцати струнах, а стальные гвозди предназначались для размещения седла, оружия гостя и других походных принадлежностей. Длинная дубовая скамья, которую по мере надобности передвигали с места на место, от одной стены к другой, – вот и вся мебель. Медный кувшин с тазом для омовения и намаза, шкура дикой козы или небольшой коврик, на который мусульмане становятся на колени во время молитвы, составляли необходимую принадлежность любой кунахской. Стеганые ситцевые или из синей бумажной материи одеяла вместе с подушками и коврами грудой лежали в одном углу комнаты. Слабый свет чтаури — плошки, в которой горит жир, – освещал кунахскую, часто состоявшую из одной комнаты, разделенной надвое верблюжьим сукном. Каждый хозяин столько же заботился о чистоте кунахской, сколько о том, чтобы доставить по возможности максимальные удобства гостю.

Гостеприимство было чрезвычайно развито между черкесами и составляло одну из важнейших добродетелей этого народа. Гость был священной особой для хозяина, который принимал на себя обязанности угостить, уберечь от оскорблений и готов был пожертвовать ради него жизнью, даже в том случае, если это был преступник или кровный враг. Стоило преступнику войти в первую попавшуюся саклю – и он уже под защитой, ему не грозит преследование.

«Благословение на дом и жену твою! – говорил незнакомец, входя в саклю. – Во имя славных дел твоих, седой джигит, требую гостеприимства, седла и бурки…»

«Голова моя, – отвечал хозяин, – и заряд за друга или недруга. Ты гость мой и, стало быть, властелин мой».

Любой путешествующий черкес останавливался там, где застигала его ночь, но предпочитал найти приют у знакомого, и притом человека с достатком, которому было бы не слишком обременительно накормить приезжего.

Если путников было много, останавливаясь на ночлег, они разделялись на несколько групп, которые и расходились по соседям.

Хозяин, заслышав издали о приезде гостя, спешил ему навстречу и держал стремя, пока тот слезал с лошади. В глазах любого черкеса не было такого поступка или услуги, которые могли бы унизить хозяина перед гостем, как бы велика ни была разница в их общественном положении. Общественный статус хозяина, равно как и гостя, не играл здесь никакой роли, и только самые незначительные нюансы могли отличать прием более редкого или почетного гостя от обыкновенного. Едва гость слезал с лошади, как хозяин первым делом снимал с него ружье и вводил в кунахскую, указывая место, обложенное коврами и подушками, в самом почетном углу комнаты. Здесь снимали с приезжего все остальное оружие и либо развешивали его в кунахской, либо относили в дом хозяина. Последнее имело у черкесов двоякий смысл: или что хозяин по дружбе берет на себя всю ответственность за безопасность гостя в своем доме, или что, не зная его, не очень ему доверяет.

По обычаю, в сакле тотчас же разводился огонь, и чем больше было огня в очаге, тем больше почета для гостя. Если гость был высокого происхождения, какой-нибудь князь, приехавший к другому князю и имевший за собой многочисленную свиту, обычно останавливался у князя только в том случае, если у него не было гостей, в противном случае располагался у одного из старших, подвластных князю. При госте оставались его старшие спутники и человека два-три самых младших, прочая свита расходилась по домам остальных жителей аула.

Гостя принимали с тем радушием, которым отличаются вообще все горцы. Приезжий мог пользоваться гостеприимством сколько душе угодно, но приличия требовали не задерживаться слишком надолго. Войдя в саклю, гость все время пребывания в ней находился на попечении хозяина, который обязан был ограждать его от любой неприятности и угощать вместе со свитой, как бы многочисленна она ни была. Для почетного гостя хозяин резал барана, а иногда и быка. «Добрый хозяин, – говорит черкесская поговорка, – обязан доставить гостю сытный стол, хороший огонь и обильный фураж». Мысль о том, что скажут о нем гости по возвращении домой, преследовала хозяина, день и ночь он хлопотал о госте, старался быть при нем безотлучно и оставлял его лишь на несколько минут, чтобы взглянуть, накормлены ли лошади приезжих. Все это делалось без какой бы то ни было мысли о вознаграждении, из одного убеждения, что он исполняет завет отцов и долг гостеприимства. Взять подарок от гостя значило навлечь на себя всеобщее презрение, да и сам гость не предлагал его, боясь оскорбить хозяина.

Усевшись на почетном месте, приезжий, как водится у черкесов, проводил некоторое время в глубоком молчании, хозяин и гость, если они были незнакомы, рассматривали друг друга с большим вниманием. Помолчав, приезжий осведомлялся о здоровье хозяина, но считалось неприличным расспрашивать о жене и детях. В свою очередь, несмотря на то что черкесы крайне любопытны, они считали нарушением правил гостеприимства закидывать гостя вопросами: откуда он приехал, куда и зачем едет, гость, если ему было угодно, мог сохранить полное инкогнито. Все время пребывания в гостях приезжий был избавлен от всякой услужливости по отношению к хозяину. Зато на все время пребывания в чужом доме гость оставался как бы прикованным к месту – встать, прохаживаться по комнате было бы не только нарушением приличий, но многим из его соотечественников показалось бы даже преступлением.

Усадив гостя на самое почетное место и получив от него приветствие, хозяин спрашивал его о здоровье только в том случае, если приезжий был знаком, в противном случае задавал этот вопрос не раньше, чем гость объявлял свое имя. Тогда хозяин приглашал его снять верхнюю одежду, обувь, все остальные доспехи и отдохнуть. В оставшееся до ужина время считалось неприличным оставить гостя одного, и потому к нему, один за другим, являлись соседи хозяина с приветствиями. Если гость был родственником или особо уважаемым почетным лицом, к нему приходила дочь хозяина, а за нею вносили блюдо с сушеными плодами и разными овощами. В некоторых сообществах существовал патриархальный обычай, согласно которому дочь хозяина должна была умыть ноги странника.

«Когда мы уселись на приготовленных для нас местах и сняли обувь, в кунахскую вошла молодая девушка с полотенцем в руках, за которою служанка несла таз и кувшин с водой. В то мгновение, когда она остановилась передо мною, кто-то бросил в огонь сухого хворосту, и яркий свет, разлившийся по кунахской, озарил девушку с ног до головы. Она покраснела, улыбнулась и, молча наклонившись к моим ногам, налила на них воды, покрыла полотенцем и пошла к другому исполнять свою гостеприимную обязанность. Между тем свет становился слабее, и она скрылась в дверях тихо, плавно, подобно видению. Более я ее не видал»[16].

Любой почин исходил от гостя. Он начинал разговор и просил присутствующих садиться, те сначала отказывались, но потом старшие по возрасту уступали вторичной просьбе и садились, а младшие стоя размещались вокруг комнаты. По обычаю, во время разговора гость обращался исключительно к почетным лицам или старшим по возрасту, и мало-помалу разговор делался общим. Общественные интересы страны, внутренние происшествия, известия о мире или войне, подвиги какого-нибудь князя, приход судов к черкесским берегам и другие темы, заслуживавшие внимания, составляли содержание разговора и служили единственным источником, из которого черпались все черкесские новости. В беседе соблюдалось самое тонкое приличие, придающее черкесам при общении между собой самый благородный и благопристойный вид[17].

Появление прислуги, сыновей хозяина или, наконец, его соседей с кувшином и тазом для омовения рук служило знаком, что ужин готов.

Вслед за умыванием в кунахскую вносили небольшие круглые столики о трех ножках. Столики эти известны у черкесов под именем аны, слово это составное: а — значит рука, ны — глаза, то есть на них обращены глаза и руки всех сотрапезников. Черкесы всегда были чрезвычайно умеренны в пище: ели мало и редко, особенно во время походов и в пути. «Печали желудка, – говорит народная пословица, – легко забываются, а нескоро лишь муки сердечные».

Зато на званых обедах, праздниках и при угощениях они впадали в другую крайность: ели и пили так много, что можно было подивиться вместимости их желудков. В таких случаях меню черкесов бывало довольно разнообразно. Вместо хлеба они употребляли пасту — густо сваренную пшенную кашу, которой окружают другие кушанья, ее режут ломтями. Хлеб если и употреблялся, то большей частью просяной. Просо составляло исключительную важность для черкесского стола: из проса готовили хаптхупс — суп или похлебку с бараниной, и тахсым — бузу или брагу, которую пили вместо вина, запрещенного исламским законом[18]. Пища абадзехов состояла летом из проса и молока, а зимой ели просо, сыр и соленую баранину, при недостатке проса абадзехи часто питались тыквой. Вообще, пища черкесов состояла из говядины, баранины и конины (преимущественно молодых жеребят), которые солили и сушили осенью и запасали до мая. С мая до октября употребляли в пищу кислое молоко, сыр и растительные продукты. Кушанье подавалось чисто и опрятно, молоко черкесы ели деревянными ложками, говяжий отвар или бульон пили из деревянных плошек, а все остальное ели руками. Каждое блюдо подавалось на особом столике, без тарелок, которые, как мы видели, служили только для украшения комнат.

Зарезанного для почетного гостя барана варили в котле целиком, за исключением головы, ног и печени, и, окруженного этими частями, приправленными соусом, подавали на одном из столов. Кушанье это известно под названием быго и быгомгази. Следующее блюдо также состояло из отварной баранины, разрезанной на куски, между которыми ставилась каменная чашка с шипсом — кислым молоком, приправленным чесноком, перцем и солью: в этот соус туземцы макали мясо. Затем следовал китлебс — курица с приправой из лука, перца и масла, на столик клали пасту и, сделав в ней углубление, наполняли ее этим соусом, за китлебсом опять кислое молоко с кусками отварной бараньей головы, творог, варенный с маслом и запеченный в тесте в виде огромной ватрушки, пирожки с творогом, пилав, шашлык, жареная баранина с медом, вареное просо со сметаной, сладкие пирожки и другие кушанья, число и количество которых зависело от достатка хозяина. В конце обеда вносили котел с очень вкусным супом, который наливали в деревянные чашки с ушками и подавали гостям, за неимением ложек пили его через край прямо из чашки. Вино, пиво, буза или арак и, наконец, кумыс были необходимой принадлежностью каждого обеда. Число блюд, в зависимости от значимости гостя и состояния хозяина, бывало иногда весьма значительным. Так, в 1827 году натухажский старшина, Дешеноко-Темирок, угощая посетившего его анатолийского Гассан-пашу, подал за обедом сто двадцать блюд.

Ни у знатных, ни у бедных не было определенных часов для еды: каждый ел, когда захочется: отец в одном углу, мать в другом, дети там, где придется. Общим столом пользовались только при гостях.

За ужин рассаживались по достоинству и значению, возраст играл при этом весьма важную роль. Возраст черкесы всегда ставили выше всякого звания, молодой человек самого высокого происхождения обязан был встать перед любым стариком, не спрашивая его имени, и, выказывая уважение к его седине, уступить ему почетное место, которое в обиходе черкесов имело очень большое значение.

Если гость был человеком знатным по происхождению или по заслугам, то он ел один, а хозяин ему прислуживал, если же из низших, тогда хозяин разделял с ним трапезу.

Каждый столик с блюдом первым подносили почетному гостю, и, по черкесскому этикету, никто не прикасался к кушанью прежде старшего гостя. С первым куском, подносимым ко рту, гость вполголоса произносил молитву, призывая на хозяина благодать свыше, и затем обязан был непременно отведать каждого блюда, сколько бы их ни было: иначе он мог жестоко обидеть хозяина. Воздержание и умеренность в еде считались в то же время одним из похвальных качеств черкеса, и в особенности соблюдались высшим классом. Такой гость лишь едва прикасался к кушаньям, несмотря на неоднократные просьбы хозяина есть досыта и побольше. Гость, отделивший часть блюда и передавший его слуге, выказывал этим уважение хозяину, который принимал такой поступок как знак особенного внимания к себе. Когда старший заканчивал есть, все сидящие с ним за одним столом также переставали есть, и стол передавался посетителям ниже рангом, а от них переходил дальше, пока совершенно не опустеет, потому что черкес не оставлял на другой день то, что было уже приготовлено и подано. Чего не съедали гости, то выносилось из кунахской и раздавалось на дворе толпе детей и зевак, сбегавшихся на каждое подобное пиршество.

После ужина подметали пол и снова вносили умывальник, на этот раз на особом блюдечке подавали небольшой кусочек мыла. Пожелав гостю спокойствия, все удалялись, кроме хозяина, который оставался до тех пор, пока гость не просил его также успокоиться.

Приезжий засыпал в полной уверенности, что лошади его накормлены, что им дана постилка или что они пасутся под надзором специально назначенного для этого случая пастуха. Гость знал, что если лошадь или какая-нибудь из его вещей пропадет, то хозяин, отвечая за нее, должен будет отдать ему взамен собственную вещь и сам потом разыскивать вора. Он знал и то, что хозяйка дома встанет еще до рассвета, чтобы успеть приготовить самые разнообразные блюда и как можно лучше угостить приезжего.

Утром гостю обычно приносили кислое молоко с пастой, а иногда и с ватрушкой, в полдень подавали в баранину, но немного, а вечером хозяева и их кухарки показывали все свое искусство, чтобы блеснуть угощением.

При отъезде хозяин и гость пили шесибзь — застремянную чашу. Гость выходил во двор, лошади его и его свиты были оседланы и выведены из конюшни, каждую лошадь держал особый человек и подавал стремя. Если гость приехал издалека, ему оказывали еще больший почет: тогда хозяин, не довольствуясь прощанием в доме, также садился на коня, провожал несколько верст и возвращался домой только после долгих уговоров и просьб гостя.

В прежнее время бытовал обычай засевать для гостя особое поле просом или гомией, другое – овсом для его лошадей и отделять для него часть скота из своего стада.

Чем большим уважением пользовался человек, тем чаще посещали его гости. Если нечем было угощать путешественника, хозяин обращался к соседям, и те охотно снабжали его всем необходимым.

Соседи жили между собой дружно, охотно делились последним куском, одеждой, всем, чем только можно поделиться, и считалось постыдным отказать нуждающемуся, кто бы он ни был. Хозяин должен был защищать гостя даже ценой собственной жизни. Принявший под свое покровительство преступника обязан был примирить обе стороны, а если ему это не удавалось, то он передавал дело на рассмотрение народного суда. Если суд решал выдать обидчика обиженному, тогда давший убежище в точности исполнял приговор.

Отказ в гостеприимстве навлекал на хозяина нерасположение всего общества. Негостеприимство у черкесов считалось большим пороком и порицалось пословицей: «Ты ешь один, не делясь, как ногайский князь». Чем гостеприимнее был хозяин, тем лучше он старался угостить приезжего и, провожая его домой, при прощании часто делал подарки, нередко весьма значительные. Со своей стороны, гости обязаны были досконально исполнять все обычаи страны и ни словом, ни даже намеком не оскорбить хозяина и тем не обесславить его гостеприимства. Нарушение законов гостеприимства вело к кровной вражде, возникавшей не просто между двумя людьми, но между целыми родами. По коренным черкесским законам, тот, кто оскорбил гостя, в чьем бы доме он ни был, платит хозяину дома штраф в одну сха, что равнялось количеству 60–80 быков. В случае убийства гостя убийца выплачивает девять таких цен за бесчестье дома, независимо от его цены, родственникам убитого[19]. Черкесы до такой степени ревниво оберегали обычай гостеприимства, что если два человека, враждовавшие между собою, неожиданно встречались в чужом доме, то, как бы сильна ни была эта вражда, они делали вид, что не замечают друг друга, и держались один от другого как можно дальше.

Приведем пример, прекрасно иллюстрирующий обычаи гостеприимства. Один из богатейших бзедухских князей был в гостях у князя другого племени, от которого при отъезде получил в подарок тысячу баранов. Обычай требовал отдарить приятеля. Бзедухский князь звал его к себе в гости, но тот медлил и только через год совершенно неожиданно явился с огромной свитой как раз в то самое время, когда хозяина не было дома.

Остановившись перед кунахской, князь слез с коня, его ввели в комнату. Княгиня-хозяйка засуетилась в хлопотах об угощении и отправила гонцов к мужу с известием о прибытии гостя. В ожидании приезда супруга княгиня была в крайнем затруднении: надо было готовить ужин, а она не знала как – готовить ли кушанье из мяса быка, забитого утром, или, как принято у черкесов, в честь гостя зарезать барана. Вызванный из кунахской старший из подвластных князя, человек опытный и хорошо знавший обычаи страны, разрешил затруднение: он определил готовить говядину и, кроме того, зарезать барана.

Эти затруднения затянули приготовление ужина, но, наконец, его подали. Князь, приехавший издалека, проголодался и, сев за стол, принялся за еду с большим аппетитом. По обычаю, когда следовало приняться за мясо, в богатых и знатных домах прислуживающие подавали ножи, и без этой формальности никто не дотрагивался до кушанья. Проголодавшийся же князь не соблюл этикета и, не дожидаясь, когда ему подадут нож, вынул свой, бывший при ножнах кинжала, и начал резать говядину.

– Ого! Гости-то наши приехали вооруженные! – заметил вслух какой-то остряк из тех, кто был в кунахской при угощении.

Князь молча кинул сердитый взгляд на остряка и продолжал есть. Вскоре почетный гость потребовал пить, что, по принятым правилам, значило, что, отрезав себе еще кусочка два мяса, князь перейдет к следующему блюду. Усталость и голод взяли и тут верх над обычаем, куски шашлыка один за другим стали исчезать во рту гостя.

– По мокрому бруску провели ножом, – заметил вторично остряк.

Князь вспыхнул и, оттолкнув от себя стол с кушаньями, бросил ужин.

– Подайте мне оружие! – закричал он в гневе. – Я не с тем приехал к своему приятелю, чтобы слушать насмешки какого-то наглеца. Оружие!.. Коня! – кричал взбешенный князь.

Поднялась страшная суматоха. Подвластные хозяина стали просить гостя не сердиться, не уезжать и тем не наносить бесчестия хозяину. Бедная и ни в чем не повинная княгиня рвала на себе волосы и тоже упрашивала разгневанного гостя не наносить позора ее мужу. Гость уступил просьбам, согласился остаться, и все успокоилось. Приехал хозяин и скоро узнал о случившемся. На следующее утро он призвал к себе несчастного остряка и в присутствии гостей прогнал его из своих владений.

– Счастье твое, что с отцом твоим я ел хлеб и соль, а то отправился бы ты туда, к рыбам, – сказал князь остряку, указывая на реку, протекающую невдалеке от кунахской. – Отныне нога твоя не смеет переступать черту моих владений – вон отсюда! Но чтобы ты не подумал, будто я выгоняю тебя с намерением под этим предлогом отделаться от подарка, то на, возьми себе двух моих лучших коней и – с богом!

Остряк, довольный тем, что так дешево отделался, ускакал без оглядки. Князь гостил около недели, а при отъезде домой получил в подарок трех девушек, двух мальчиков, шестнадцать прекрасных лошадей, множество драгоценного оружия и несколько десятков сундуков, полных шелковых тканей.

Обычай одаривать гостя породил у черкесов особый род гостей хаче-уако — гость с просьбой. Такие люди, погостив несколько дней, просили у хозяина, преимущественно князя, подарить, например, десять лошадей, двадцать быков да сотню овец. По обычаю, князь не мог отказать в подобной просьбе и должен был удовлетворить просителя[20]. Пользуясь законами гостеприимства, многие нашли средство всю жизнь существовать за чужой счет. Образовался особый, хоть незначительный, класс людей, которые, не имея пристанища, скитались из одного аула в другой и вели бродяжническую жизнь. Они знали, что их приезд под видом гостя любой из хозяев сочтет за приятное событие, доставляющее удовольствие и ему, и всем членам его семьи, и дающее возможность исполнить долг и священную обязанность. Зато среди черкесов ни разу не было случая, чтобы кто-нибудь умер от голода…

Гостеприимство, свято чтимое между черкесами, не следует путать с правами покровительства, или куначества, также весьма распространенного. Обычай куначества имеет долгую историю. В прежние времена, когда междоусобные войны раздирали мелкие черкесские племена, каждый черкес, нарушивший границы чужих владений, считался неприятелем или чужеземцем. Ему грозила опасность быть убитым, ограбленным или проданным, как невольник, куда-нибудь далеко на восток. Чтобы избежать этого, он должен был иметь в чужом сообществе влиятельного покровителя – кунака, на которого в случае надобности мог положиться. Обоюдная польза сделала куначество свято чтимым среди черкесов. Кунак и прибывший под его защиту были тесно связаны между собой, и никто не мог обидеть последнего, не подвергаясь неизбежному мщению кунака. Хотя впоследствии, с прекращением междоусобных раздоров, черкес уже не подвергался прежней опасности, но куначество так укоренилось в народной жизни, что ни один черкес не считал возможным обойтись без кунака, который бы мог выручить его из беды в случае ссоры, драки, убийства и грабежа. Кунаком, разумеется, мог быть только князь или владетельный дворянин, словом, такое лицо, чье имя имело вес в горах.

Отказать кому бы то ни было в покровительстве считалось предосудительным. Человек, совершивший преступление и опасавшийся преследования, являлся к князю, чье покровительство могло дать ему желаемую защиту, касался рукой полы его платья и произносил: «Отдаюсь под твое покровительство». Коренные обычаи черкесов обязывали покровителя в любом случае вступаться за подзащитного. Ни тот ни другой ничего от этого не теряли – напротив, оба оставались в выигрыше. Нуждавшийся в защите приобретал сильную опору, а покровитель в случае обиды, нанесенной клиенту, получал право взыскивать штраф в свою пользу. Право это составляло даже одно из преимуществ князей, которым они старались пользоваться, получая от него материальную выгоду, и хотя оно часто вело к распрям и ссорам, однако князь, допустивший безнаказанно обидеть покровительствуемого, терял всякое уважение у народа.

Любой иностранец вне зависимости от происхождения и веры, имевший влиятельного кунака, находился в полной безопасности в этом сообществе. Все иностранцы, тайно посещавшие горские племена, жившие на побережье Черного моря, отправлялись в путь (по большей части из Турции), имея с собой рекомендации на имя владетельных князей, которые становились их кунаками, то есть принимали их под свое покровительство. Одни лишь русские не пользовались у черкесов этим правом. Любой русский в глазах черкеса подлежал закону кровной мести, так что очень немногие из черкесов решались вступать с ними в куначество, да и то не иначе как с соблюдением обеими сторонами самой строгой тайны.

Нужда в чьем-то покровительстве и помощи дала начало оригинальному обычаю, известному под именем усыновления. Представитель чужого народа или чужого сообщества, переселившись к одному из черкесских племен и желая скрыться там от преследования или остаться навсегда, изъявлял желание быть усыновленным одним из семейств аула. Глава семьи призывал к себе желающего стать приемышем, в присутствии всех обнажал грудь своей жене, и приемыш три раза дотрагивался губами до ее сосков. Этот символ давал знать присутствующим, что приемыш был как бы вскормлен грудью этой женщины и отныне считается сыном. Усыновление устанавливало священную связь и налагало на приемыша те же обязанности, какие свойственны сыну по отношению к отцу. Точно так же поступали два человека, решившие образовать союз до гробовой доски. Жена или мать одного давала другому свою грудь, и с той минуты он пользовался такой же защитой, какая обеспечена настоящему сыну. Впоследствии этот обычай до того развился, что стоило только преследуемому дотронуться до груди женщины, как ее муж прекращал преследование даже в том случае, если дотронувшийся до груди был заклятым врагом[21]. Нижеследующий рассказ наглядно показывает, насколько свято соблюдали черкесы обычаи гостеприимства и усыновления.

Хегайкское племя раньше занимало важное место среди черкесских племен. Князья этого племени, два родных брата, славились благородством и щедростью. Старший из братьев, Атвонук, был средних лет и очень дурен собой, а младший, Канбулат, молод и красоты необычайной, плечи его были так широки, а талия так тонка, что когда он лежал на боку, то под ним могла пройти кошка, не задевая пояса, – а это верх черкесской красоты!

Сознавая свою физическую ущербность, Атвонук не хотел жениться, но настойчивые уговоры друзей заставили его взять жену – с тем, однако, с условием, что и младший брат последует его примеру. Оба брата женились, и Канбулат, как бы предчувствуя неладное, вопреки обычаям никогда не показывался своей невестке. Черкесская женщина в прежние времена пользовалась относительно большей свободой и даже принимала участие в общественных делах.

Однажды в отсутствие мужа к ней в гости приехали родственники и попросили Канбулата провести их в покои невестки. Отказать в такой просьбе было бы неприлично, и Канбулат был вынужден против собственного желания побывать у жены брата. После ухода гостей, пораженная красотой брата мужа, княгиня под предлогом переговоров о домашних делах удержала у себя Канбулата и с бесстыдством сладострастной женщины потребовала от него клятвы провести с ней наступающую ночь, угрожая в противном случае поднять тревогу и объявить народу, что он хотел ее обесчестить. Слова свои она подтвердила целованием молитвенника, который в серебряном футляре висел у нее на груди. Потрясенный ее бесстыдством, но понимая безвыходность своего положения, Канбулат дал слово исполнить желание невестки и в подтверждение поцеловал тот же молитвенник.

Наступила ночь. Канбулат явился, но объявил, что пришел не для того, чтобы быть преступником, а для того только, чтобы исполнить клятву, к которой добавил еще одну: что зарежет невестку при первом же нескромном порыве, при неуместной и соблазнительной ласке. Обнаженная сабля, как доказательство его решимости и твердости слова, легла между ним и княгиней. С наступлением утра Канбулат бежал из ненавистной ему постели, не заметив, что одна из трех стрел, которые носили тогда черкесы на себе даже дома, закатилась под кровать, он забыл даже о том, что у него были три, а не две стрелы…

Возвратившийся Атвонук в первую же ночь заметил чужую стрелу и по ее необыкновенной длине узнал в ней стрелу брата.

– Чего я опасался, – сказал он одному из своих друзей, – то и случилось…

Оскорбленный Атвонук оставил свой дом и уехал к крымским татарам. Князь хегайкский не терял, однако, надежды отомстить Канбулату. Настойчивостью и неутомимостью он сумел уговорить хана дать ему войско и повел многочисленный отряд татар на владения брата, почти по соседству от земель крымских татар. Распустив слух, что татары идут войной на отдаленное племя, Атвонук хотел захватить брата врасплох, но приближенные Канбулата, узнав в стане татар пегую лошадь Атвонука, дали знать своему господину. Князь бежал, однако семья его попала в руки мстителя – старшего брата.

Пленницу, жену Канбулата, женщину твердого характера, поместили в отдельную палатку. Она была в то время беременна, тогда как у преступной жены Атвонука детей не было. Атвонук решил отомстить брату тем же, в чем подозревал его. Наступила ночь, и он отправился к пленнице…

Гордо встретила княгиня мстителя.

– Наш повелитель, – сказала она (так черкешенки величают старших братьев своих мужей), – ты торгуешь не совсем чисто: меняешь бесплодную корову на тельную…

Слова эти устыдили Атвонука, он оставил невестку и объявил ей, что отныне будет считать ее сестрой. Такое признание не означало еще примирения с братом: Атвонук обратил весь свой гнев на аулы, подвластные Канбулату. Тот же, скрывшись от преследований брата, поехал к жанеевцам, жившим на юго-востоке от хегайкского племени. Пара десятков бедных хижин на Каракубанском острове – вот и все, что сегодня осталось от жанеевцев, некогда многочисленного воинственного племени, выставлявшего десять тысяч всадников и страшного для соседей. Один из жанеевцев, князь Хакушмук, человек уважаемый и могущественный, состоял в кровной вражде с Канбулатом. Тот в одном из набегов убил его сына.

И вот однажды утром у ворот ограды маленькой кунахской этого князя остановился всадник на вороном коне. Князя в тот день не было дома. Пользуясь отсутствием хозяна, разбрелись и его слуги. Оставив лошадь у ограды, приезжий вошел в кунахскую и лег на скамейку. Одна из прислужниц, пришедшая убрать комнату, была поражена его красотой и тотчас же объявила своей госпоже о приезде гостя. Княгиня отправилась в кунахскую в полной уверенности, что встретит там одного из самых близких друзей мужа: в противном случае гость не пришел бы в маленькую гостиную, предназначенную только для почетных гостей, а остановился бы в общей и большой гостиной.

Как только княгиня перешагнула порог, незнакомец вскочил и бросился к ней.

– Будь моею восприемной матерью! – проговорил он, дотронувшись до ее груди.

Перед княгиней стоял Канбулат – убийца ее единственного сына. Как ни велик был гнев княгини, преступить священные законы гостеприимства она не могла. Следуя обычаю, княгиня взяла Канбулата под свою защиту и поселила в безопасном месте.

Прошло некоторое время. В одну из отлучек мужа княгиня приготовила пир и, собрав из всего племени самых почетных старейшин, поручила им просить старого князя, чтобы тот дал слово исполнить самую ее заветную просьбу.

Сидя вечером в своей кунахской, князь был немало удивлен, когда к нему явились старейшины в сопровождении служителей с блюдами, наполненными разными кушаньями. Князь принял старшин ласково. Сели за ужин, полные чаши стали ходить по рукам, и разговор оживился. Старейшины объявили князю свое поручение.

– Согласен! – сказал развеселившийся старик. – Но с условием, что княгиня сама и при всех откроет мне свою тайную просьбу.

В прежние времена в высших классах черкесского общества жена никогда не приходила к мужу в присутствии посторонних, и потому двое старейшин отправились к княгине объявить волю князя. Она не затруднилась нарушить обычай и в сопровождении посланных вошла к пирующим.

– Я прошу тебя оказать гостеприимство этому человеку, – сказала она, указывая на следовавшего за ней Канбулата, и при этом изложила обстоятельства, вынудившие ее принять его под свою защиту.

Неожиданная встреча взволновала старого князя.

– Конечно, – отвечал он внешне спокойно, – я не могу мстить человеку, который в моем доме ищет моего покровительства, но ты напрасно вздумала поить нас перед тем, как открыть свою тайну, столь для нас приятную: мы могли забыться, и наш позор пал бы тогда на тебя.

– Острие стрелы прошло, так перья не сделают вреда, – заметили дворяне, умевшие позлословить и польстить, и просили княгиню прислать по этому случаю еще бузы и браги.

– Дельно! – согласился и старый князь. – Только послаще той, которую ты поднесла мне теперь…

На следующий день жанеевский князь объявил Канбулата своим гостем, однако, следуя обычаям, потребовал от него плату за кровь, объявив, что, поскольку все богатство Канбулата заключается теперь в лошади и оружии, то он удовлетворится и этим.

Канбулат подчинился и оставил у себя только саблю, но и ту ему пришлось отдать, когда князь того потребовал.

– Что сказал Канбулат, отдавая саблю? – спросил князь принесшего ее старейшину.

– Сказал только, – отвечал тот, – что не считает саблю драгоценностью, а оставил ее для обороны от собак. Тут у него, – прибавил старшина, – на глаза, кажется, навернулись слезы…

– Он достоин и оружия, и уважения! – перебил князь. – Отнесите все обратно и скажите, что я хотел только испытать его, хотел узнать, таков ли он, как те, о ком говорит мудрая поговорка наших предков: храброго трудно полонить, но в плену он покорен судьбе, а труса легко взять в плен, но тут-то, когда уже нечего бояться, он и делается упрямым. Скажите ему, что я раскаиваюсь в том, что хотел его испытать, и что, пока он мой гость, – моя рука, мое оружие, все принадлежит ему.

Изгнанник был страшно доволен великодушием своего врага-покровителя, но, по местным обстоятельствам, не мог оставаться у него слишком долго и потому просил жанеевского князя проводить его к бзедухам, жившим в верховьях речек Псекупс и Пшиш.

Представители сильного бзедухского племени как раз были в сборе, на совещании по общественным делам, когда среди них явился жанеевский князь в сопровождении своего гостя. Объяснив причину своего приезда, старый князь поручил Канбулата великодушию их племени.

Обнажив, по тогдашнему обычаю, голову, Канбулат обратился к собранию:

– Бзедухи! Отдаюсь под защиту вашего рода. Отныне, после Бога, на вас вся моя надежда. Не мои достоинства, а ваша честь и глава мне порукой в вашем великодушии.

Бзедухи объявили себя защитниками гостя. Семь лет тянулась с тех пор ожесточенная война между братьями, лучшие воины с обеих сторон остались на поле сражения, разорение и кровопролитие опустошили землю и истощили обе враждовавших стороны, но ни та ни другая не хотела уступить, и вражде не предвиделось конца.

Виновница всех несчастий – жена Атвонука, жившая у своего отца, – вздумала сшить полный мужской костюм и послала его в подарок Канбулату.

Посланный был захвачен Атвонуком, узнавшим работу своей жены. Чтобы окончательно убедиться в преступной связи брата с его женой, Атвонук, отправив посылку со своим слугой, поручил ему пригласить Канбулата на мнимое свидание. Канбулат изрубил на куски подарок ненавистной ему женщины и прибавил, что, если кто впредь явится к нему с подобным поручением, он повесит его на первом попавшемся дереве.

Этот поступок заронил у Атвонука подозрение, что брат не так виновен, как он предполагал, и он решил помириться. После переговоров братья съехались на встречу.

– Я знал, – сказал Канбулат, – что моя невинность меня оправдает, но ты не хотел видеться со мной, а я был готов скорее погибнуть, чем открыть кому бы то ни было несчастный случай, обесславивший наш дом.

Братья помирились. После долгого кровопролития наступил мир, бзедухам осталась слава строгого исполнения обычая гостеприимства, благородной защиты гонимого и удовольствие слышать о своих подвигах в народной песне и гордиться ею…[22]

Глава 2

Деление черкесов по племенам и место, которое занимает каждое из них. Краткий очерк местности, которую занимают черкесы, или адыги, и их экономический быт

Черкесы сами себя называют адиге, что на всех наречиях этого племени означает остров.

Происхождение названия черкес объясняют по-разному. Одни выводят его от Чера и Чеса, по преданиям бывших будто бы родоначальниками адигского народа[23], другие, не полагаясь на мифические сказания, утверждают, что черкес —слово татарское, происходит от речки Черек, известной кровопролитными битвами, происходившими между татарами и кабардинцами[24], наконец, дагестанцы и все остальные жители Закавказья называют черкесов сар-кяс, что означает сорвиголова, головорез[25]. От последнего и произошло испорченное черкес, название, данное народу, от хищнических набегов которого соседи немало страдали. Откуда бы ни произошло название черкес, оно стало у нас гораздо популярнее, чем слово адиге.

Многочисленное черкесское племя делилось на несколько родов, известных под разными названиями.

Ниже города Георгиевска, на юг от казачьих земель, поселилось одно из значительнейших племен адыгов – кабардинцы (кабертай), которые, в свою очередь, делились на Большую и Малую Кабарду.

Большая Кабарда, примыкая на юге к осетинам, лежит между Малкой и Тереком, а Малая Кабарда, занимая правый берег Терека до предгорий и берегов Сунжи, примыкает на востоке к чеченцам.

Несколько кабардинских семей в разное время со всеми подвластными им переселились в долины обоих Зеленчуков, где образовали особые поселения, известные под именем абреков, или беглых кабардинцев.

В прежние времена жители Большой Кабарды были разделены между четырьмя княжескими фамилиями: Кайтукиных, Бек-Мурзиных, Мисосговых и Атажукиных[26]. Малая Кабарда состояла из трех сообществ: Бековича, Ахлова и Тау-Султанова[27].

Составляя часть племени адыгов и говоря с ним на одном языке, кабардинцы были отделены от остальных ответвлений этого народа казаками 1-го Владикавказского казачьего полка и племенами татарского происхождения.

Кубанская котловина, орошаемая реками Ферзь, Гегене (Большая Тегень), Гегенезий (Малая Тегень) и Воарп, была занята бесленейцами, на северо-западе от которых, по долине, орошаемой ручьями Чехурадж, Белогиак и Шеде, жили мохошевцы. К западу от последних между реками Схагуаше (Белая) и Пшиш обитали хатюкайцы, а севернее, между Кубанью, Лабой и Схагуаше, поселилось племя кемгуй, или темиргой, примыкавшее к абадзехам. Абадзехи населяли северный склон Кавказского хребта, пространство между реками Схагуаше и Суп, отделявшей их от шапсугов. Абадзехи, многочисленные и воинственные, делились на нагорных, или дальних, и на равнинных, или ближних. Нагорные абадзехи сражались по преимуществу пешими, а равнинные – всегда верхом. Главные аулы были расположены в долинах Курджипса, Пчехе, Пшиша и Псекупса. Они делились на девять сообществ или хаблей[28].

От реки Суп все долины, лежащие на северо-запад до Шипса, теряющегося, как и многие соседние реки, в болотах, окружающих Кубань, заняты были шапсугами.

На восток от них по левому берегу Кубани до Пшиша обитали бзедухи, делившиеся на два рода: хамышей, живших до Псекупса, и перченей — далее до Пшиша[29].

За рекой Шипе весь угол между низовьями Кубани и Черным морем и оба отрога Главного хребта заняты были племенем натухаж (ноткуадж), по южному склону хребта и побережью Черного моря их территория тянулась до речки Бу или Буань, протекающей ниже Головинского поста[30] и впадающей в Черное море. Кроме того, к адыгам принадлежат остатки некогда могущественного племени жан, или жанеевцев. Аулы их были расположены на 70 верст ниже бзедухов, на острове, образованном двумя рукавами Кубани, который носит название Каракубанский (по-черкесски Детлясв). Среди натухажцев жили три рода адыгов, потерявшие свою самобытность и слившиеся с местным населением: чебеин и хегайк, в окрестностях Анапы, в котловине Чехурай, и хетук, или адале, на полуострове Тамань, а теперь разбросанные в разных местах среди натухажцев[31].

Таким образом, во владении адыгов находились: восточный берег Черного моря, значительная часть обоих склонов Кавказского хребта, Кубанская равнина и большая часть Кабардинской плоскости.

Весьма трудно точно определить численность черкесского племени: «Все цифры, которыми означали кавказское население, брались приблизительно и, можно сказать, на глаз. По понятиям горцев, считать людей было не только совершенно бесполезно, но даже грешно; почему они, где можно было, сопротивлялись народной переписи или обманывали, не имея возможности сопротивляться»[32].

Следующая таблица показывает численность черкесского племени в разные годы.

 

 


* Русский вестник. 1842. Т. 6.

** Кавказский календарь. 1858. Статья Ад. П. Берже.

 

К черкесскому племени мы должны причислить и убыхов, живших по берегу Черного моря на юго-восток от натухажцев между реками Зюебзе и Хамишь (или Хоста) в двух урочищах – Вардане и Саше.

По происхождению и языку убыхи вовсе не принадлежат к адыгам, но по обычаям, общественному устройству и, наконец, по всеобщему употреблению среди них черкесского языка наравне с родным должны быть причислены к группе черкесских племен[33].

Все пространство, занятое адыгами, имеет в топографическом отношении двойственный характер. С северо-запада на юго-восток земли адыгов пересекает Главный Кавказский хребет, который, как мы видели, от Анапы до мыса Адлер подступает к самому морю. Далее, поворачивая на юго-восток, хребет отходит в глубь Кавказского перешейка, а морской берег, описав дугу, постепенно отходит от гор.

До реки Мдзымта, впадающей в Черное море, Главный хребет, имея еще незначительную высоту, состоит из отдельных частей, связанных перемычками, образующими в местах соединения узлы или центральные пункты гор, которые дают начало рекам.

Самый замечательный узел представляет гора Оштен, достигающая 9359 футов абсолютной высоты и дающая начало рекам Белой (Схагуаш), Пшехе, Шахе и др. От начала и до реки Туапсе высота Водораздельного хребта не превышает 5000 футов, он довольно резко поднимается до горы Оштен, а оттуда до Мдзымты – относительно довольно равномерно. На всем этом пространстве высота его ниже снеговой линии, начинающейся на вершинах Абхазских гор.

По обеим сторонам Водораздельного хребта и почти параллельно ему тянутся по три хребта с южной и северной стороны. Все эти второстепенные южные хребты прорваны главнейшими реками – Туапсе, Псезуапе, Аше, Шахе, Соча и Мдзымта, – стекающими с Водораздельного хребта. Второй хребет дает начало второстепенным рекам Дедеругай, Шепси, Мокуапсе, Дагомыс, Мецоста, Хоста, Псоу и др. Эти реки и речки прорывают третий и последний хребет, с которого стекают уже реки третьего разряда.

Продольные хребты, соединившись с поперечными по обоим берегам рек, следуют по их течению и упираются в море, образуя у устьев небольшие долины.

Пересеченная по всем направлениям местность представляет собой ряд котловин, окруженных со всех сторон горами и теряющих свой нагорный характер по мере приближения к морю.

Одно и то же на всем протяжении направление горных хребтов придает общий характер течению южных рек: все они имеют два главных истока – северный и восточный, после слияния которых они текут перпендикулярно к морскому берегу. Имея много восточных и мало западных притоков, почти все реки у устья левым берегом довольно близко подходят к горам, а по правому берегу лежат более-менее широкие поляны.

По мере подъема хребта и отступления его от Черного моря меняется полноводность и быстрота течения рек. Чем выше находится исток, тем больше тающего снега, тем больше количество воды, тем круче падение, а следовательно, и течение быстрее. У Туапсе, например, нет такого обилия воды и быстроты течения, каким отличается берущая начало гораздо выше ее Мдзымта, имеющая характер настоящей горной реки. Многие здешние реки маловодны, некоторые вообще пересыхают, однако весной они полноводны, и даже многие балки, сухие летом, весной, при таянии снегов, наполняются водой[34]. Обрывающиеся вертикальными уступами и покрытые густою растительностью, прибрежные скалы бывают в это время иссечены потоками.

Берег Черного моря Геленджика до Гагр имеет почти прямолинейное очертание, и только в немногих местах выдаются в море короткие и тупые мысы или, напротив, море вдается в сушу пологими дугами. Частые морские приливы набросали к подножию гор узкую полосу песка, гальки и камня шириной от 5 до 10 сажен, где пролегает единственный путь для сообщения между собой жителей, разделенных горами. Однако дорога эта, идущая по ничем не скрепленному и подвижному обкатанному булыжнику, неудобна даже для верховой езды[35]. Волны во время прибоя, ударяясь в самое подножие крутых скал, не только прекращают по этому пути всякое сообщение, но и разрушают постепенно сам берег[36].

Вообще, существует весьма мало хороших продольных путей сообщения между поселениями, расположенными в ущельях главных рек или их притоков.

Прибрежная часть Закавказья представляет собой ряд террас, постепенно снижающихся по мере приближения к Черному морю. Террасы изрезаны реками, вливающими свои воды в море. Ниже скалистых вершин расположены прекрасные пастбищные луга, ниже раскинулся громадный лес, по преимуществу сосновый. На высоте 4000 футов над уровнем моря растут чинары и грецкий орех. Прибрежная полоса может похвастать множеством самых разнообразных фруктовых деревьев, дающих плоды очень хорошего качества.

Недостаток значительных равнин делает эту часть Закавказского края непригодной для занятия одним хлебопашеством, но садоводство, виноделие и шелководство могут иметь здесь широкое применение. Около мыса Адлер растительность чрезвычайно разнообразна. Чирта, кипарис, пальма, увитые диким виноградом и другими вьющимися растениями, перекидывающимися с дерева на дерево живописными фестонами, видны повсюду, полевые цветы отличаются разнообразием и богатством красок[37]. Прибрежная часть Закавказья превосходит в этом отношении Южный берег Крыма и из-за того, что она южнее по широте, и из-за обилия орошающей ее воды. Единственный, однако весьма важный ее недостаток – почти полное отсутствие бухт и пристанищ для судов. Зато сообщение через Главный хребет с хлебородной полосой северной части Кубанской области довольно удобно.

Климат этой местности нельзя назвать совершенно здоровым и благоприятным. Прибрежная полоса имеет местами дурной климат, особенно в устьях рек, по большей части разделяющихся на несколько рукавов. Задерживаемая нанесенной с моря галькой, вода в этих рукавах запруживается, часть ее медленно просачивается дальше, а остальная, застаиваясь, образует болота и заражает воздух. В некоторых горных ущельях с обильной растительностью от большого количества палой листвы и сырости воздух пропитан миазмами. Однако отличное состояние здоровья местного населения говорит в пользу хороших качеств климата.

В юго-восточной части находятся месторождения серебряной, свинцовой, медной и железной руд. По словам туземцев, на скалистой возвышенности Фишта есть месторождение ртути. Нефть, горный деготь и горный воск составляют главное богатство этого края. Кое-где попадаются минеральные источники.

С северной стороны Водораздельного хребта также, параллельно ему, идут три хребта с крутыми, недоступными скатами на юге и пологими на севере. Первый второстепенный хребет прорван реками, стекающими с Водораздельного хребта, части второго хребта, прорванного теми же реками, имеют вид дуги, обращенной выпуклостью на юг, от третьего и последнего хребта отделяются небольшие возвышения; пролегая между реками, они спускаются к Прикубанской равнине. На северном склоне орографический характер гор тот же, что и на южном: по мере удаления на юго-восток они постепенно возвышаются. Примечательно, что от верховьев Туапсе и до реки Соча Водораздельный хребет ниже параллельных ему с севера и юга, а далее на восток картина принимает совершенно обратный характер[38].

Отроги Главного хребта занимают и значительную часть Большой Кабарды – в ее юго-западной части. Вся же северо-восточная часть имеет наклон к слиянию Малки и Терека. В Малой Кабарде пролегают два хребта, почти параллельные друг другу, один из них делит ее пополам, а другой выступает ее южной границей[39]. Край этот не может похвастать обилием ни леса, ни воды.

Подошвы последних уступов гор, примыкающих к Кубанской равнине и к Кабардинскому плато, почти сплошь покрыты лиственным и хвойным строевым лесом и изрезаны глубокими ущельями, тогда как пространство, прилегающее непосредственно к Кубани и к нижней части Лабы, – это гладкая равнина, покрытая мелким кустарником.

Обширную Закубанскую равнину и Кабардинское плато пересекает много параллельных рек и речек, главные из которых, как мы видели, берут начало на Главном, а второстепенные – на побочных хребтах. Все они сливают свои воды или в Кубань, или в Терек.

Климат этой части местности в целом здоровый, весна по большей части дождливая, лето сухое и жаркое, часто дуют ветры. Зима обычно наступает в начале декабря и длится до середины февраля. В январе морозы достигают иногда 20 градусов, но глубокий и большой снег выпадает редко.

Горная часть Кабарды от Чегема до Терека вся покрыта лесом, а в Малой Кабарде лес растет только по северному склону гор, образующих ее южную границу. Чинара, бук, липа и редко дуб наполняют леса, яблони, груши и другие плодовые деревья растут преимущественно в низменных местах лесной полосы, виноград встречается около слияния Баксана и Малки. Многие из черкесских лесов до того болотисты, что пройти по ним весьма трудно. Все пространство Закубанской равнины и Кабарды, не покрытое лесом, – это обширная плодородная местность, пригодная для выпаса скота, посевов зерновых и покосов. Трава здесь отличается ростом и необыкновенной питательностью. «Один год – теленок, а другой год – корова», – говорит черкесская поговорка, как нельзя лучше описывающая питательность местной травы.

Земледелие здесь находилось в неразвитом состоянии. Между туземцами уважали не того, кто занимался хозяйством и торговлей, не того, кто богател мирными трудами рук своих, а того, кто приобретал добычу в бою и рисковал при этом жизнью.

Небольшие посевы кукурузы, проса, очень редко пшеницы окружали аулы, но их было недостаточно, даже чтобы прокормить семейство. Местные жители постоянно покупали хлеб, тогда как по богатству почвы и изобилию земли они могли бы иметь его с избытком. Причиной этого было отсутствие собственности на землю. Каждый пользовался землей, какую успел захватить, и такой порядок вел к бесконечным спорам и нескончаемым тяжбам. Садоводство и огородничество в особенности страдали от этого: никто не решался заниматься ими из опасения, что сообщество отнимет обработанную и удобренную землю.

Леса считались общими, принадлежащими всему народу нераздельно. Каждый мог пользоваться лесом для собственных нужд, но, чтобы продать лес, следовало внести определенную сумму в общественный капитал.

Главное богатство черкесов, особенно кабардинцев, составляли пчеловодство, огромные табуны лошадей и отары овец, и те и другие славились своими качествами. Кабардинская лошадь не требует особого ухода, пасется круглый год в поле и питается зимой кореньями, которые вырывает из-под снега копытами. Кабардинские лошади не знают ковки, но в течение целого месяца легко делают переходы по 60—100 верст в день, причем без дневок.

Образцы местной промышленности представляли собой довольно грубое сукно, известное под названием черкесского, бурок, отличавшихся легкостью и непромокаемостью, разных кожаных изделий, расшитых серебром, пистолетных чехлов, чепраков, чевяков и чрезвычайно удобных арчаков с подушками[40].

В целом местная промышленность и торговля были незначительны. В горах изготовляли оружие и земледельческие орудия, но то и другое не отличалось хорошим качеством. Закубанские черкесы изготовляли вино, белое и красное, которое, вопреки запрету Корана, составляло обязательную принадлежность любого пира. За неимением денег торговля была меновая. Горцам были известны только русские рубли и грузинские абазы (двугривенные), да и то в обращении их было немного.

Главная отрасль промышленности черкесов, доведенная до довольно высокой степени совершенства, – ювелирное дело. Они имели искусных золотых дел мастеров, которые особенно отличались в рисунках для черни на серебре, которой покрывали рукояти пистолетов, шашек, ножны кинжалов и др.

С черкесского берега вывозили мед, воск, кожи, лес, масло и другие продукты, а главным объектом ввоза была соль, в которой черкесы испытывали крайнюю нужду и которая заставляла туземца ходить на наши меновые дворы, устроенные в разных пунктах кавказской линии, или платить ногайским мурзам тяжким трудом, а иногда и кровью…

Глава 3

Религия черкесов и их суеверия. Обряды при лечении раненого. Вера в духов. Народные легенды. Колдуны и ведьмы. Гадание

В прежние времена все черкесы исповедовали христианство. Песни, сказки и предания черкесов свидетельствуют, что христианство было введено при Юстиниане, тогда были воздвигнуты храмы, поставлены священники (шогени), главный из которых в звании епископа (техник), по преданию, жил в четырех верстах от крепости Нальчик, в месте, до сих пор известном в народе под именем лесистого кургана.

«В те времена, – говорят черкесы, – народ отличался набожностью, твердой верой, и никто не клялся именем Творца, считая то величайшим для себя грехом. Каждый черкес довольствовался тем, если клянущийся в подтверждение истинности своих слов произносил имя уважаемого всеми человека».

По свидетельству древних писателей и лиц, посещавших земли[41]черкесов, они называли себя христианами, имели священников, крестили детей по достижении ими восемнадцатилетнего возраста или вообще совершеннолетия. Имена новорожденным давали по имени первого встретившегося чужестранца или в честь дедов и отцов. По тогдашнему обычаю, в церковь могли входить только шестидесятилетние старцы, уже переставшие вести разбойничью жизнь, остальные становились у входа или у церковного притвора.

Не имея письменности на родном языке, они слушали богослужение на греческом, которого не понимали не только народ, но и сами священники.

Христианство пришло сюда не как догматическое учение, а только как новые обряды. Оно воздействовало на чувства и воображение формой богослужения, но не касалось нравственных понятий и внутренней жизни. «В обычай черкесов вошло соблюдение некоторых постов, и тем легче, что за исключением особых случаев горцы постоянно крайне умеренны в пище. Дальнейшим стеснениям они не подчинялись; так, например, супружеский устав их остался в совершенном противоречии с церковными положениями»[42].

При таких условиях христианская вера не могла до конца укорениться среди черкесов, и с сокращением числа священников христианские обряды стали мало-помалу исчезать из памяти народа. Обрядовая сторона религии начала меняться, а с ее изменением стали меняться и понятия народа об исповедуемой им религии. Покинув церкви, черкесы при молитве всегда обращались на восток, зажигали в домах восковые свечи и ладан. К этим остаткам христианства народ прибавил свои собственные обряды, родившиеся из суеверий и предрассудков. Для молитвы собирались под сень огромных деревьев, привязывали к веткам кресты, приносили жертвы и заканчивали все это пиром. Обряд носил название ташь — богоугодная жертва. За неимением рукоположенного священника выбирали старика, надевали на него ямычи — белую войлочную мантию, и тот, взяв в руки деревянную чашу, наполнял ее вином или бузой и, повернувшись к востоку, читал молитву, по большей части импровизованную, потом обращался к народу, призывал на него благословение небес и просил исполнения того, о чем молились присутствующие.

Потеряв нить истинных христианских обрядов, черкесы не могли оставаться совсем без религии и потому примешали к своим религиозным верованиям понятие о многобожии, установили посты и праздники в честь разных святых и почитаемых ими богов и таким образом незаметно отпали от христианства.

В таком состоянии были религиозные воззрения черкесов, когда в начале XVIII столетия[43] к ним стало проникать учение Магомета. Религиозное усердие крымских ханов, с которыми черкесы некогда поддерживали тесные и частые контакты, распространяло ислам.

То ласками и угрозами, то огнем и мечом вводили они среди народа магометанскую религию. Многие шогени (священники) были убиты, книги сожжены, а пастырские жезлы расхищены и с презрением выброшены. Память об этом событии до сих пор сохранилась в народе.

«Чтобы твое имущество, – говорит черкес, рассердившийся на соседа, – было расхищено так, как расхищены были шогейские жезлы!»

Старания крымских ханов не прошли даром, и из всех племен адыгов кабардинцы первыми стали исповедовать ислам.

После занятия турками Анапы влияние турецкого духовенства увеличило число последователей Магомета, и мало-помалу ислам, хотя и с большими препятствиями, утвердился среди племен, населявших северный склон Кавказского хребта.

Народное предание сохранило рассказ о сопротивлении, которое было оказано народом адыгов распространению магометанства. Шапсуги, видя, что в Анапе, в Кабарде, в ногайских степях распространяется ислам, решились и сами принять учение мединского пророка. Они построили мечети и стали молиться на юг, а натухажцы по-прежнему поклонялись кресту и молились на восток.

Следуя новому учению – распространять свою религию мечом, – шапсуги в значительном числе напали на натухажцев, собрали все кресты и сожгли их. Последние, оскорбленные таким вторжением, в свою очередь вторглись на земли шапсугов, разрушили и разорили все их мечети. Началась междоусобица, борьба двух религий, длившаяся, по сказанию народа, двадцать с лишним лет. Натухажцы обычно имели перевес и при заключении перемирий упрекали шапсугов в отступлении от веры отцов.

«Вы, – говорили они, – наши братья, изменили закону предков, приняли новый, но мы не можем согласиться, чтобы вы последовали Магомету, и требуем возвращения к старому закону».

Шапсуги оставались глухи к подобным просьбам, междоусобная вражда продолжалась. Оба племени несколько раз обращались с жалобой к анапским пашам: одни просили удовлетворения за сожжение крестов, другие – за разрушение мечетей. Анапские паши, сами магометане, естественно, принимали сторону шапсугов и старались положить конец вражде склонением натухажцев принять ислам. Усилия их долгое время оставались тщетными.

«Поклонение распятию, – отвечали натухажцы, – древнее магометанского учения. Все горцы поголовно исповедовали Христа, и шапсуги, отпав от закона предков, первые подали повод к неприязненным действиям оскорблением святыни».

После столь категоричного ответа, казалось, трудно было надеяться на распространение ислама среди натухажцев. Однако анапские паши разными способами сумели примирить оба племени, и каждое из них осталось при своем относительно исполнения религиозных обрядов. В такой ситуации черкесы встретили наступление XIX века. За истекшее время магометанское духовенство деятельно распространяло свое учение среди шапсугов. Тогда как натухажцы оставались совершенно забытыми, без пастырей и наставников. Священник Иоанн Хазров, посетивший черкесов, насчитывает за полвека только шесть священников, бывших пастырями для всей христианской или полухристианской части племени адыгов. За отсутствием пастырей натухажцы не могли сохранить твердость веры и рано или поздно должны были отпасть от христианства, что и произошло. В первое десятилетие XIX века Гассан-паша Анапский вступил со значительным войском в земли черкесов и то угрозами, то большими подарками сумел склонить их к принятию магометанства. Они дали клятву в соблюдении законов Корана и согласились принять к себе духовных наставников, и этого было совершенно достаточно. С тех пор господствующей религией черкесов стал ислам суннитского толка[44]. Христианство исповедуют только черкесы, живущие в Моздоке, около Кубани, – так называемые прочноокопские черкесы, и около Пятигорска. Первые двое относятся к православному, а последние к армяно-григорианскому изводу.

Беспокойная, тревожная жизнь делала черкесов плохими мусульманами, а недостаток в образованном духовенстве лишал их возможности основательного изучения основ этой религии.

«Мусульмане у нас, – говорили старики-горцы, – только одни муллы и кадии, но они все из Турции или из ногайцев; муллы из адыгов недоучиваются. Мы же умеем делать только намазы; два человека из тысячи умеют читать Коран, а старики наши и до сих пор сохраняют в памяти рассказы отцов о сборах в рощах, о сборах в топах — церквях, где блистали золотом техники (епископы) и шогены (священники), говорившие им слово спасения».

«Техник наш защитник и воспитатель, – говорит черкесская песня, – техник – наш свет. Воспитатель рассуждал о законе Божием с вершины лесистого кургана. И на лесистом кургане сделан ему дом из жести с дверями из литого серебра, и там-то обитал светлый Божий Дух. И ангелы беседовали с мудрым старцем. Свет от бороды его уподоблялся свету факела. Он парит в воздухе, как земная птица подымается под облака, и видит творящих беззакония. Ребра его не простая кость, но кость слоновая, и благородный золотой крест сияет на его груди».

Магометанская религия не помешала отважным черкесам, поборникам свободы и грабежа, отправлять языческие обряды, удовлетворявшие их жажду воинственных потех, набегов и наездов.

В основной части народа, особенно в низших сословиях, религиозные верования состоят из смеси остатков христианства и язычества с добавлением ислама. От христианства у черкесов остались развалины церквей[45], свидетельствующие, что учение Христа было не чуждо земле адыгов.

Существование в Кабарде нескольких священных книг, частые находки зарытых в землю распятий и глиняных горшков с угольями и ладаном неопровержимо свидетельствуют о христианском прошлом. Туземцы еще помнят время, когда поставленный в саду или перед домом крест делал их неприкосновенными и никто не осмеливался войти в дом или сорвать что-либо в саду. Если отец или мать, умирая, делали завещание своим детям и хотели, чтобы оно было в точности исполнено, то складывали крест-накрест указательные пальцы и только после того изъявляли свою волю. Этот обычай, сохранившийся почти до середины XIX века, разумеется, является остатком прежней веры черкесов. Когда какому-нибудь аулу угрожала заразная болезнь людей или скота, то на границе с местом, где свирепствовала эпидемия, горцы вкапывали крест. Обряд подобного крестовоздвижения совершался всем сообществом, с пышной церемонией. И даже сейчас любая вещь, оставленная в поле без присмотра, над которой поставлен крест, остается неприкосновенной. Названия дней недели также указывают на то, что черкесы исповедовали христианскую религию. Так, среду черкесы называют бираскезий, а пятницу – бираскешхуо, то есть малый и великий пост (бираск значит «пост», зий — «малый», а шхуо — «великий»), воскресенье, тгаумаф (Божий день), считают днем, назначенным для отдыха, и потому не работают[46].

Необходимо заметить, что развитию магометанства способствовали враждебные отношения между черкесами и русскими. Фанатическое учение магометанских проповедников сильно действовало на умы народа и подстрекая их на войну с русскими. Проповедуя новое учение, исламское духовенство ходило вместе с народом на войну, на разбои, производило волнения, следствием которых, как увидим ниже, стал упадок власти князей и дворянства. Мало-помалу духовенство слилось с народом и приобрело в его среде весьма большое значение. Эфенди и мулла разделяли с наездником его риск и невзгоды, бойко сражались и наряду с этим играли важную роль на народных собраниях. Такими поступками муллы достигли того, что слово шоген, означавшее на черкесском языке христианского священника, означает теперь медика, знающего свойства трав и умеющего лечить[47].

Будучи, однако, весьма плохо образовано, мало знакомо с основами ислама, духовенство передало черкесам шаткие понятия о религии, но сумело уверить народ, что гяуры, принудившие Магомета бежать из Мекки в Медину, не кто иные, как русские, и что правоверных, павших в бою с русскими, ожидает райское блаженство, а тех, которые им покоряются, – адские муки.

«Все религии от Бога, – говорила черкешенка одному из русских пленных, – все пророки от него и передавали людям только одни его заповеди. Сперва был послан Мусса (Моисей) просветить умы еврейского народа и подготовить своим законом приход Иссы (Иисуса), чье чистое, возвышенное учение из-за строгих правил оказалось неисполнимым для слабого человеческого рода, продолжавшего грешить через беспрестанное их нарушение. Тогда Аллах всеблагой послал Магомета смягчить закон Иссы, определив, что тот, кто не станет следовать этому последнему учению, не превышающему человеческих сил, будет осужден на веки веков».

Просвещенная горянка сожалела о заблуждениях христиан, исповедующих, по ее же собственным словам, более чистое и возвышенное учение, чем она сама[48].

Эфенди уверили суеверный народ, будто бы нашли в Коране пророчество, согласно которому абадзехи, шапсуги и убыхи никогда не будут подвластны русским, если только станут защищать свою независимость, молиться и уважать духовенство. Возлагая в этом случае всю надежду на лес, горы и свою мнимую многочисленность, но не отрицая могущества России, они обычно говорили: «Мы знаем, что русские богаты и пользуются житейскими удобствами. Бог им дал мир, но они гяуры и будут в аду, мы бедны, но мусульмане – и рай наш. Жизнь эта коротка – не променяем блаженства будущей, вечной, на удобства преходящей»[49].

Ислам не коснулся, однако, большей части простого народа, особенно жителей морского побережья от Геленджика до мыса Хизе и примыкающих к нему долин. Они оставались без определенной религии, придерживаясь обрядов жертвоприношения и возлияния. Особой формы деревянный крест, прислоненный к дереву, был единственным символом их поклонения. У них не было ни церквей, ни особых молитвенных домов или жертвенников. Священные рощи, к которым никто не смел прикасаться, заменяли храм, были местом для молитвы: в святость таких рощ и лесов, в их чудесную силу черкесы верили всей душой. Джемплохский лес, например, был посвящен богу изобилия (Тхагалегг), и ежегодно белая телка приносилась в этом лесу в жертву. В 1841 году, когда генерал Засс вторгся на территорию между реками Белой и Пшехом, где находился Джемплохский лес, он встретил там горячее сопротивление и сам был ранен. Черкесы были уверены, что Господь наказал Засса за то, что он решился пройти с отрядом через их священную рощу. Спустя семь лет, в 1848 году, генерал Ковалевский также совершил набег на это урочище, который оказался удачен, потери были незначительны. Абадзехи очень удивлялись счастливому исходу этого набега для русских и пришли к выводу, что, вероятно, Ковалевский – это шейх (святой), раз так счастливо отделался.

В одной из таких рощ, считавшихся священными, собирался народ для молитвы. Под открытым небом, под сенью развесистого дуба устраивалось нечто вроде алтаря, украшенного простым деревянным крестом грубой работы, и народ возносил свои мольбы к небу, призывая Всевышнего по имени – Тгашхуо. В каждой долине было по нескольку таких священных рощ с известным числом «приписанных» к ним домов или семейств, составлявших, так сказать, приход этой рощи, или тгахапх. Богослужение совершал старец, избираемый в звание жреца пожизненно. Он первым делом ставил у дерева крест, облеплял его свечами, зажигал их и умывал руки и лицо. Накинув на себя бурку, сняв шапку и встав на колени, он громко произносил молитвы, соответствующие празднику. По большей части молитвы представляли собой прошение земных благ, урожая, дождя, избавления от повальных болезней и других бедствий. Окончив молитву, жрец приступал к закланию жертвы – барана, козла или быка. Взяв от креста одну из зажженных восковых свечей, он натирал воском шерсть на лбу животного, предназначенного в жертву, совершал над его головой возлияние из приготовленной для этого бузы и тут же закалывал. Затем жрец брал в одну руку пирог или лепешку, в другую – деревянный сосуд, выточенный наподобие чаши и наполненный бузой, и, вознося все это к небу, вновь молился. По окончании молитвы пирог и сосуд передавались старшему из присутствующих, а несколько таких же пирогов и чаш – другим, стоявшим рядом, которые передавали их следующим, – это заменяло причастие, после которого каждый трижды обходил вокруг креста. Между тем голову животного, принесенного в жертву, насаживали на длинный шест, воткнутый в землю где-нибудь поблизости от креста, а из мяса готовили пищу, шкуру жертвенного животного получал жрец. Во время приготовления пищи старики и старухи, взявшись за руки, составляли круг и плясали под звуки песен особого напева. К старым присоединялись молодые, и скоро веселье делалось всеобщим.

Кроме приготовленного мяса, каждое семейство приносило с собой кругленький столик, пасту, пирожки с сыром и прочие кушанья. Рассевшись на земле вокруг столиков человека по четыре, главы семейства принимались за пищу и питье. Молодые люди не участвовали в пиршестве, они разносили яства и напитки, прислуживали старшим и довольствовались остатками кушаний. Женщины составляли отдельный кружок и старались скрыть от мужчин, что едят, в особенности девушки, которые скорее готовы были остаться голодными, чем допустить, чтобы мужчина увидел их жующими[50].

Подобные жертвоприношения совершались у черкесов довольно часто, в честь разных божеств и высших покровителей. Веруя в единого Бога и называя его Тиа и Тиар, черкесы признавали божество в трех лицах: Тга-Шхуо (великий Бог), Марием-Тга-Пши (Мария-Бог-князь) и Шериупз (смысл и значение этого слова утрачены), но в то же время верили и молились множеству различного рода покровителей. Так, в народном сознании существовал Зегуш (или Зейкутх), покровитель наездников, Емиги — покровитель овец, Хепегуаш — дева морских вод и Псегуашаха — дева вод речных, Хятегуаш — дева, покровительница садов, Кодес — бог в образе рыбы, удерживающий море в пределах берегов, Мезитх — бог лесов и покровитель охотников. Его молили об удаче на охоте и представляли едущим на кабане с золотой щетиной. Народ верил, что по мановению Мезитха собираются на луга все олени и лоси и божественные девы доят их самок.

Всем этим богам приносились жертвы. Так, после каждаго удачного набега черкесы отделяли лучшую часть добычи в пользу Зейгута, относили ее в священную рощу и вешали на деревья. Многие леса до сих пор наполнены множеством приношений, состоящих по преимуществу из старого оружия и металлических предметов. Хепещаш чествовали пляской на берегу моря, а в честь Псегуашахи плескались в воде и обливали друг друга.

Гром и вообще гроза особенно сильно действовали на воображение народа и внушали ему безотчетный страх. Черкесы благоговели перед Шибле — богом грома – и представляли его себе соперником Тга-Шхуо, или великого бога. По народным преданиям, старшинство последнего сомнительно.

«Если бог Шибле рассердится, – говорили черкесы, – то вряд ли Тгашхуо найдет себе место, где укрыться»[51].

Вера в силу Шибле была так велика, что убитого молнией считали блаженным и погребали на том самом месте, где он был убит. По мнению черкесов, жертве молнии приносит этот знак небесного благоволения ангел. Животных, убитых молнией, хоронили также на месте гибели.

Такое погребение происходило с особенной церемонией, которая отличалась от обыкновенных похорон. Л. Люлье, ставший свидетелем обряда, совершенного над тремя козами, убитыми молнией, пишет: «Около коз составился круг, и началась обычная пляска с напевом, в котором часто повторялись слова: Шибле (гром) и Ялий (Илья). Между тем несколько человек отправились в лес, нарубили жердей и кольев, устроили из них на четырех столбах довольно высокий помост, уложили на нем коз и накрыли их листьями. Помост делается высокий для того, чтобы укрыть трупы коз от хищных зверей. В то время когда одни устраивали помост, другие успели сходить в аул и принести оттуда разных съестных припасов, в том числе и нескольких живых коз. Эти последние тут же были принесены в жертву с обрядом возлияния, а головы их надеты на высокие шесты, воткнутые в землю около помоста. Вся эта процедура называется шибласха.Устроенного помоста, кольев и коз никто не трогает, и все остается до совершенного разрушения и тления. Пока приготовлялись яства и варилась паста, заменяющая хлеб, молодежь обоего пола плясала с рвением; веселость и одушевление были общие. Когда все было изготовлено, нас накормили и только тогда отпустили в путь»[52].

По обычаю, над телом убитого животного празднование происходило в течение трех дней, а над телом человека – семи. Случалось, что родственники поздравляли друг друга с особенной честью, которую даровало им небо. Разбитое или расколотое молнией дерево было объектом особого уважения, и ему часто приписывали целебные свойства, например исцелять от лихорадок. К одному такому дереву стекались страждущие со всех концов. Больной приезжал с запасом приношений, большей частью пирожков, которые и съедались его спутниками. Кусок дерева зашивали в лоскут материи, надевали больному на шею, чтобы он носил его постоянно, а остаток материи вешали на дерево, ветки которого были увешаны подобными приношениями.

С наступлением осени и в день уборки хлеба черкесы приносили благодарность богу Тиа за прошедшее лето и молили его об обилии хлеба и плодов земных на будущее. Сохранением стад они считали себя обязанными Ахину,покровителю скота, которому приносили жертвы.

Ахин, по народным представлениям, существо весьма сильное и потому заслуживающее особого почета. Вера в это божество была свойственна не одним черкесам, значительная часть Абхазии надеялась на его благосклонность, тем более что в прежние времена постоянные поклонники и служители Ахина жили именно в этой последней стране. Там существовало, а может быть, существует и до сих пор сообщество Аркоадж, в котором был род или семейство Цсбе,состоявшее из нескольких дворов. Это семейство с давних пор состояло под особым покровительством Ахина, и вот по какому случаю.

На жителей окрестностей Ахиновой рощи[53], говорит предание, однажды напало скопище враждебных племен и многих из них взяли в плен. Никем не преследуемый при отступлении, неприятель перевалил через горы и расположился отдыхать. Довольные захваченной добычей, налетчики предались увеселениям, пению и пляскам.

В припадке исступленного веселья они нарушили обычаи страны, заставив плясать и своих пленниц. Одна из них, будучи беременна, просила оставить ее в покое[54], но победители не слушали ее просьб и требовали, чтобы она тоже плясала.

– О, Ахин! – проговорила она со слезами. – Поневоле пляшу!

Божество явилось на помощь к несчастной и проявило свой гнев тем, что победители целыми толпами стали проваливаться сквозь землю. Тогда один из рода Цсбе обратился с мольбой к разгневанному божеству.

– О, Ахин! – закричал он в отчаянии. – Если возвратишь меня домой, то через каждые три года буду пригонять к твоей роще корову на жертву.

Он был спасен и исполнил данное обещание.

Обычно перед праздником, как утверждают в народе, Ахин сам избирал себе в жертву еще не телившуюся корову из стада, принадлежавшего семейству Цсбе. Избранная жертва разными движениями и ревом давала понять, что она удостоена чести быть принесенной в жертву божеству. Тогда все члены семейства собирались к корове, мыли ее молоком и после обычной молитвы провожали из дому. Хозяин избранной жертвы отправлялся в путь вместе с ней и брал с собой тхие (вареное тесто, нечто вроде освященной булки).

Корову никто не гнал – она сама шла к месту заклания в священную рощу, отчего иногда и называлась «чеме тлерекуо», то есть корова, идущая сама. Она проходила по местам, известным под именем Цзужи, Чеккофи и Хмиги-Тчей, а потом переходила через реку Сфеши и вступала в убыхское селение Сшаше. Здесь корова останавливалась у двора рода Чземух и, отдохнув, снова отправлялась в путь, сопровождаемая крепостным человеком старшины Чземух, также с тхие и черной козой. Дальнейший путь жертвы лежал через сообщество Ордане (Вардане), где ее принимал старейшина из рода Зейфш, здесь также присоединялся человек с тхие и козой и проводил жертву через сообщество Десчеи. Тут старейшины разных кланов с тхие и козами присоединялись к свите коровы и следовали за ней до места жертвоприношения, называемого Ахин-итхачех, которое находится в верховьях Шахе и представляет собой купу огромных вековых деревьев, на которых висит разное оружие, покрытое ржавчиной.

Церемониальное шествие Ахиновой коровы представляло в прежние времена любопытное зрелище. Огромная толпа народа с непокрытыми головами, в праздничных одеждах следовала за коровой и гнала перед собой множество коз. Туземцы уверяют, что во время разлива рек, когда сопровождающие корову были вынуждены отыскивать броды в их верховьях, корова без труда переплывала реки и сама, одна, добиралась до места назначения. Подойдя к священной роще, она ложилась под сенью одного из деревьев и ожидала прибытия хозяина и сопровождавшей его толпы. В течение ночи, предшествующей празднику, жертва оставалась на одном месте. Сопровождавшая ее толпа также ночевала в лесу и воздерживалась от пищи и питья до следующего утра, с наступлением которого жертву закалывали с особой молитвой, в которой особенно примечательны следующие слова:

 

О, Боже! О, Ахин!

Если и придут – даруй мне!

Если и пойду – даруй мне!

 

Смысл этих слов: когда молящиеся пойдут на войну сами или когда на их землю придут враги, чтобы и в том и в другом случае победа и добыча досталась им.

Характерную особенность этого жертвоприношения составляло то, что зарезанную жертву переносили несколько раз с места на место. Так, чтобы освежевать и разделить на части, ее переносили на другое место, а мясо варили в котлах на третьем месте и, наконец, кушанье относили на место пиршества. При каждом переносе присутствующие, взявшись за руки и образовав круг, с пляской, песнями и с обнаженными головами сопровождали принесенную жертву.

Под священными деревьями постоянно хранился огромный ковш, наполняемый вином. В день жертвоприношения, совершаемого через каждые три года, перед закланием коровы старшины пили по чарке вина, произнося при этом особые молитвы. Тут же всегда находился старинный котел, в котором варили жертву. Потом мясо делили на части, разносили по домам и, как особую святыню, давали каждому домочадцу, не исключая и младенцев, которым клали его в рот. Кожу, голову и ноги жертвы зарывали в землю на месте жертвоприношения.

Почти в одно время с нашим Рождеством черкесы отмечали праздник в честь Созериса, божества, покровительствующего хлебопашцам, изобилию и домашнему благосостоянию[55]. Пришествие Созериса ожидается до сих пор с особенным благоговением, и существует поверье, что он ушел пешком по морю и точно так же вернется. Олицетворением этого божества служил деревянный обрубок с семью суками, вырубленный непременно из дерева под названием гамшут. Обрубок этот весь год тщательно сохранялся в амбаре каждого дома, кроме того, был еще и общий, принадлежавший всему селению.

Вечером накануне праздника одна из молодых женщин, обычно из тех, кто недавно вышел замуж, одевшись в самое нарядное платье, отправлялась в дом, где хранился общественный обрубок. Держа в руке зажженную свечу из оставшихся от прошлогоднего праздника, она, обратившись лицом на восток, зажигала от нее все свечи, прилепленные на обрубке. Осветив весь дом, женщина выходила, запирала за собой дверь и вставала у двери, закрывая собой вход в дом. Вокруг нее между тем собиралась толпа. Хромой старик брал в руки палку, унизанную восковыми свечами, и обращался к божеству.

– Ай, Созерис! – восклицал он. – Отверзай нам двери (Ай, Созерис, пчерухи тхечах).

Народ вторил словам старца. Тогда молодая женщина отворяла дверь, и толпа входила в дом. Старик с палкой зажигал бывшие на обрубке свечи, читал молитву, а в доме и на улице зажигали костры. По окончании молитвы народ расходился по домам, неся с собой горящие свечи.

В самый день праздника все члены семейства собирались вечером в амбаре, где каждый хозяин с непокрытой головой выносил своего идола на середину. К каждому суку прилеплял по одной восковой свечке, изготовленной заранее из желтого воска. В каждом доме на полках хранились для этого в течение всего года куски желтого воска: под полками висели особые деревянные сосуды, предназначенные исключительно для возлияния. Вместе со свечами к тем же сукам обрубка привешивались пирожки и кусочки сыра. Убрав таким образом своего истукана, хозяин с торжеством в сопровождении всех своих домочадцев вносил его в саклю. Установив его на подушках в середине комнаты, все члены семьи без различия пола и возраста, взявшись за руки, окружали обрубок, а хозяйка читала молитву.

– Созерис! – произносила она. – Благодарим тебя за урожай нынешнего лета, молим тебя даровать и в будущие годы обильную жатву. Молим тебя, Созерис, охранять наши хлеба от кражи, наш амбар от пожара.

Молитва эта произносилась с паузами, в которых окружающие идола делали движения вокруг него и хором произносили: аминь.

Примечательно, что после молитвы идол сразу терял всю свою святость и значение: его без всяких почестей относили обратно в амбар и хранили там до следующего года. Семья садилась за ужин и, пользуясь праздником, уничтожала много еды и вина[56].

За этим праздником следовал итляс — Новый год. Год у черкесов состоял из двенадцати месяцев и носил название итляс. Названия месяцев, или по-черкесски мазо, соответствовали явлениям природы. Так, январь назывался тчимахок-мазо — сильный мороз, март – гатхепе-мазо — первый весенний месяц, апрель – мальхоо-мазо — мор на баранов[57]. Месяц делился на тхаумахо, или недели, которые состояли из семи дней[58].

В один из зимних месяцев черкесы устраивали праздник в честь нардов (богатырей), из которых они особенно отличают Саузерука. Приготовив кушанья, часть их относили в кунахскую, где и оставляли для приезжего, заменявшего Саузерука, который, несмотря на все ожидания народа, до сих пор не является, а между тем и доныне в день праздника для буланой[59] лошади Саузерука заготовляют сено и овес, а в стойле стелют солому. Появление в этот день гостя неизмеримо поднимало праздник в глазах хозяев и придавало больше веселья, за неимением гостя пировали с друзьями и соседями.

У черкесов существовало нечто вроде мясопуста и сыропуста православной церкви – ллеумешхе и коаяште — праздники, отмечавшиеся ранней весной один за другим с небольшим промежутком. Ллеумешхе в буквальном переводе означает: не ешь мяса, а коаяште – взятие сыра. В эти дни на стол подавали пироги, начиненные сыром, а вечером молодежь наряжала чучело или куклу в какой-нибудь странный костюм.

Некоторые посещавшие черкесов свидетельствуют, что у них существовала Масленица, угаг, и Великий пост, угыг, продолжавшийся 48 дней[60], говорят, что черкесы признавали гушгах, Вербный день или воскресение мертвых, и отправлялись в этот день на могилы поминать родственников. В течение всего поста черкесы не употребляли яиц ни для каких нужд, и разбить яйцо в это время считалось грехом. Накануне Пасхи красили яйца и ими разговлялись. В первое воскресенье после гушгаха праздновали кутишь — Пасху, и в этот день яйца составляли обязательную принадлежность стола, как и небольшой круглый пшеничный хлеб с изображением трех голов.

7 апреля черкесы праздновали нагышатах — дарение свежих цветов. В этот день девицы и молодые женщины толпами отправлялись в поле, собирали цветы и дарили их друг другу в память того, что ангел в день Благовещения принес цветок Деве Марии. После этого праздновали день Вознесения Господня — приносили в жертву ягненка, приготовляли из него обед, и с этого дня разрешалось употребление мяса. Смешивая этот праздник с праздниками Троицы и Сошествия Святого Духа, черкесы убирали свои дома в день Вознесения Господня деревьями и цветами.

Богородицу считали покровительницей пчеловодства. Сохранилась легенда, что в то время – а когда оно было, черкесы и сами не знают, – когда все пчелы погибли, одна, каким-то образом уцелевшая, скрылась в рукаве Богородицы, которая ее сберегла. Эта пчела произвела всех ныне существующих. В честь Богородицы было установлено несколько праздников и пост. В день тгагрепых — Божья дочь или Господня дева – каждая девица была обязана отнести на место моления цыпленка и там приготовить из него кушанье. Собравшийся народ потчевали этим кушаньем и после этого поздравляли присутствующих с заговением в честь Богородицы. Пропостившись следующую неделю, в первое воскресенье праздновали марием и янь (или, по другим сведениям, Тгашхуо-янь), что происходило в августе и соответствовало нашему Успению. В этот день черкесы пели всенародно песнь в честь Богородицы: «Великого Бога мать, великая Мария, облаченная в золото белое, на челе имеет луну, а вокруг себя солнце».

Называя святую Марию «матерью великого Бога», черкесы питали к ней особенное благоговение. Множество хвалебных песен в честь Богородицы, длинный ряд осенних праздников и, наконец, обычай прыгать летом через огонь свидетельствуют о большом уважении к ней в народной среде. Прыгая через огонь, туземцы просили Марию о прощении грехов и после этого считали себя очищенными от них.

К этому ряду праздников мы должны прибавить праздник в честь Тлепса — покровителя кузнецов, бога железа и оружия. В народе существует предание, что Тлепс был кузнецом, отличавшимся святостью жизни и изготовлявшим такие сабли, которые рассекали целые горы железа. В семействе Шумноковых хранится до сих пор древняя сабля, которая, по преданию, была сделана каким-то оружейником-полубогом. При разорении аулов Шумноковых сабля эта была захвачена черноморскими казаками и впоследствии была возвращена владельцам, значительным у себя на родине лицам. Когда черкесы узнали о ее возвращении, они поспешили посмотреть на саблю, о которой ходит столько преданий. До двух сотен подвластных и знакомых Шумноковых собралось в аул, они один за другим подходили и прикладывались, по обычаю, к поле верхней одежды человека, способствовавшего возвращению дорогой сабли.

По преданию, Тлепс похоронен в лесу под названием Гучипце-Говашх, до сих пор черкесы показывают его могилу, усыпанную железными опилками.

Тлепс очень уважаем в народе, так что его имя произносят как род клятвы или божбы. В день праздника черкесы молились, совершали возлияние на лемехе и топоре, а совершив обряд, пили, ели и предавались забавам, главной из которых была стрельба в цель, преимущественно в яйцо, поставленное на видном месте. К Тлепсу обращались с молитвой об излечении каждого раненого.

Вообще, обряды, которые совершают черкесы при лечении раненого, были остатком времен язычества. Если раненый был человеком знатного происхождения, его помещали в доме ближайшего владельца того аула, возле которого он был ранен.

Перед тем как внести больного в назначенное ему помещение, возвышали порог, прибивая к нему толстую доску, а девушка моложе пятнадцати лет обводила коровьим пометом черту по внутренним стенам комнаты, чтобы предохранить этим больного от дурного глаза. У постели больного ставили чашку с водой, в которую опускали куриное яйцо, и тут же клали железные лемехи и молоток. Последние иногда привешивали к потолку или клали у порога при входе в комнату. Каждый посетитель должен был подойти к ним и три раза ударить молотком по лемехам. Этим отгоняли злых духов, заклинали бога войны и унимали жар в ране.

Посетитель старался ударить молотом по железу так сильно, чтобы звук был слышен всеми, кто находился в доме. В народе бытовало поверье, что, если пришедший навестить раненого был братоубийцей (мехаадде) или убийцей невинного человека (кайлы), то удар молота не производил звука. Если такой человек, говорили черкесы, прикоснется к чашке с водой, то лежащее в ней яйцо непременно лопнет и тем обнаружит преступление посетителя. Поэтому убийцы не касались чашки, стараясь, однако же, скрыть это от присутствующих.

«Бог да сделает тебя здоровым!» – произносил посетитель, подходя к постели больного и слегка окропляя одеяло водой из чашки.

Входившие к больному и выходившие от него должны были переступать через порог с крайней осторожностью, чтобы не задеть его ногой, так как это могло повредить раненому и считалось для него неблагоприятным предзнаменованием.

Поместив раненого в дом, тотчас же призывали доктора, который и оставался при нем до выздоровления. Каждую ночь у постели больного собиралось множество народу: старики и молодые, приезжие и жители аула – все считали своим долгом его навестить. В самый короткий срок аул становился сборным пунктом посетителей не только соседних, но и дальних дворян и лиц высшего звания. Из общего правила не исключались и девицы. Хозяйка дома и ее дочери спешили пригласить к себе соседок, дав им возможность проявить внимание к больному. Женщинам же, напротив, обычай строго воспрещал подобные посещения.

Посетители, окружавшие больного, старались не давать ему заснуть и для этого разделялись на две партии, каждая старалась превзойти другую в изобретении средств для развлечения больного. Перед его глазами происходили разные игры и пение. Сначала пели песни, сложенные исключительно для подобного случая, а затем, если больной находился вне опасности и был весел, переходили к обычным песням, в противном случае тянули прежние песни, пока хватало сил.

Девицы, находившиеся у постели раненого, принимали особое участие в играх, из которых наиболее употребительной считалась рукобитье. Кто-нибудь из посетителей, подойдя к одной из девиц, требовал, чтобы она протянула ему свою руку, и бил ее по ладони, после чего она, в свою очередь, подходила к одному из мужчин с точно таким же требованием. В этом и заключалась вся игра, тем не менее она продолжалась довольно долго, потому что, по замечанию автора-туземца, «никакая другая забава в сих сборищах не доставляет столько удовольствия мужчинам. Вероятно, и девицам не бывает неприятно позабавиться с молодыми наездниками, которые привлекают их внимание, потому что они играют в рукобитье весьма охотно».

Крик, шум и толкотня окружали больного постоянно и продолжались до тех пор, пока присутствующие не устанут. Тогда, в ожидании ужина, вновь затягивали песни, но продолжались они недолго. Напившись и наевшись досыта, мужчины расходились по домам, а девицы в сопровождении друзей хозяина переходили на женскую половину и там, дождавшись утра, расходились по своим саклям. С наступлением сумерек общество вновь собиралось для того, чтобы повторить вчерашнее. Сборища продолжались до тех пор, пока раненый не выздоравливал или не умирал.

«Разумеется, – говорит тот же автор, – если нет надежды на выздоровление, когда больной явно приближается ко гробу, сборища бывают невеселы, следы уныния заметны на лицах посетителей, которые в таком случае немногочисленны и состоят по большей части из друзей больного и хозяина дома, его содержащего. Но песни не прекращаются и в последнюю ночь жизни больного».

Народный этикет требовал, чтобы сам больной, несмотря ни на какие страдания, принимал участие в забавах и увеселениях. При входе и выходе посетителей он должен был вставать с постели, а если не мог этого сделать, приподнимался на изголовье. Охавший, морщившийся и не приподнимавшийся с постели больной падал в глазах общества и подвергался насмешкам, оттого черкесы во время болезни были всегда терпеливы до чрезвычайности.

Часто случалось, что родственники и близкие знакомые раненого присылали скот и разного рода припасы. Когда больной выздоравливал, хозяин дома, где он лечился, устраивал в честь его праздник, дарил выздоровевшему подарки и вознаграждал лекаря. Последнему, кроме того, отдавали все кожи от быков и баранов, съеденных во время лечения. Со своей стороны, выздоровевший награждал подарками женщину, которая стирала ему бинты и тряпки, девушку, проводившую черту внутри комнаты, где он лечился, хозяина дома, в котором он лежал, и доктора, с которым бедные люди предварительно торговались, а лица знатного происхождения предварительные условия с доктором считали предосудительными[61].

Таков был уход за раненым, способ его лечения и уверенность черкесов в участии в этом деле Тлепса.

Кроме Тлепса, черкесы почитали еще и многих других лиц, отличившихся святостью жизни.

Все жители, обитавшие между бассейнами рек Туапсе и Шахе, почитали священным урочище Хан-Кучий (что в переводе означает «священная роща»), где и совершали богослужение. Посреди рощи находится могила, в ней, по преданию, похоронен человек, который делал много добра ближним, был известен храбростью, умом и, дожив до глубокой старости, был убит молнией. Звали его Кучий, но поскольку князь на местном наречии называется хан, то и роща получила название Хан-Кучий.

По уверениям туземцев, больные, принесенные в рощу, получали облегчение, а просьбы молившихся у могилы всегда исполнялись. По воскресным дням в роще совершались богослужения и приносились жертвы, особенно во время голода и разных невзгод и бедствий. Когда народ собирался в роще, закалывали жертву и ее кровью поливали могилу Кучия, а в память о жертвоприношении вбивали в дерево, растущее над могилой, железный или деревянный крест. Все дерево унизано такими крестами, и по наслоениям его коры видно, что некоторые из них вбиты более ста лет назад. После жертвоприношения опять следовали молитвы, мясо животного раздавалось нищим, потом присутствующие пировали: ели, пили, плясали и стреляли в цель. Жители окрестных аулов, питая особое уважение к этой роще, со страхом смотрели на то, как русские солдаты в 1865 году рубили в ней деревья. Проводники-туземцы просили разрешения не располагаться в роще вместе с отрядом, уговаривали солдат не рубить деревья и, наконец, объявили, что русских за такое святотатство постигнет кара небесная.

Примечательно, что на одном из деревьев в этой роще была прибита дубовая доска с вырезанной на ней надписью плохими славянскими буквами: «Здесь потеряна православная вера. Сын мой, возвратись на Русь, ибо ты отродье русское». Эта надпись дает некоторым возможность предполагать, что небольшое племя, известное под названием хакучей, состояло из русских выходцев – как говорят, бежавших когда-то некрасовцев, нашедших приют в горах и одичавших[62].

Горцы верили также и в существование множества духов: каждая речка имеет свою богиню (гоуаше), многие ущелья – своих духов.

Некоторые туземцы рассказывают, что существуют богини – покровительницы ворожей и колдуний и что последние обращаются с мольбами к каким-то трем божественным сестрицам (тхашерейпх-шерейпхум). Черкесы верят и в русалок, которых они представляют себе прекраснейшими женщинами.

Черкесы убеждены, что никто не может избегнуть своей судьбы, что есть дни счастливые и несчастные, что колокольчик спасает от воровства, что существуют злые духи, привидения и домовые. Многие уверяют, что видели их собственными глазами и с большим трудом могли от них скрыться. Существование духов разного рода и вида породило в народе множество легенд, не лишенных поэтических достоинств. Приведу из них более замечательные.

По преданию кабардинцев, на горе Эльбрус, а по сказанию других кланов черкесского народа – в верховьях Большого Зеленчука, который они называют Энджик-Су, обитает джин-падишах, дух гор, владыка духов и царь птиц, которому известно все будущее. Он знает, что за его старую вину могущественный Тиа пошлет великанов покорить его мрачное царство, что великаны явятся из полуночных стран, где царствует вечная зима. Седовласому старцу не хочется расставаться со своими заоблачными владениями, которые принадлежат ему от сотворения мира, и вот в мучительной тревоге он встает со своего ледяного трона и сзывает со всех вершин и из пропастей Кавказа огромные полчища духов против ожидаемых великанов – русских[63]. «Когда он летал, то от ударов его крыльев тряслась земля, поднималась буря, море бушевало и страшным ревом своих волн будило дремлющих в его пучинах духов… Иногда со снежной вершины, где был трон царя, раздавались плач и стоны: тогда умолкало пение птиц, увядали цветы, вздымались и ревели потоки, вершины гор одевались туманом, тряслись и стонали скалы, гремел гром, все покрывалось мраком… Порой неслись гармонические звуки и пение блаженных духов, витавших над троном грозного владыки гор, желавших пробудить в нем раскаяние и покорность воле великого Тиа: в это время облака быстро исчезали с лазурного неба; снеговые вершины сверкали как алмаз; ручьи тихо журчали; цветы благоухали; повсюду водворялся мир, тишина; но грозный старик не внимал зову небес, угрюмо глядел в будущее и из преисподней ждал помощи против русских»[64].

Перед Новым годом каждый кабардинец считает своей обязанностью отправиться к джин-падишаху. Джигит, исполнивший это, целый год будет иметь удачу во всех своих предприятиях: вражеская пуля его не заденет, шашка не прикоснется к его телу, и он может быть уверен, что его жизни ничего не будет угрожать до тех пор, пока не придет время вновь идти на поклонение к духу. Но как добраться до него? Гора Эльбрус не для всех близка, да и подняться на нее трудно, и потому жители, не имея возможности проникнуть туда, где пребывает дух, отправлялись к урочищу Татар-Туп.

Под названием Татар-Туп (в переводе: татарское место) в прежнее время известны были у кабардинцев башни, или жулаты, превращенные татарами в минареты. «Жулат» значит часовня для добровольных дарителей, и в старину их было много по берегам Терека, выше его слияния с Малкой. Туда издревле ходили черкесы на поклонение, и там приносили жертвы, там кончались все ссоры и произносились клятвы. Нередко и теперь черкесы во время клятвы произносят: «Татар-Туп, пенже сан», то есть «да буду под Татар-Тупом хоть миллион раз».

Кабардинцы до сих пор питают глубокое уважение к курганам и древним развалинам, в особенности к урочищу Татар-Туп, лежащему на западном берегу Терека на семь верст ниже реки Комбулея. Кабардинцы сохраняют предание о существовании близ него какого-то большого города. Урочище и сами развалины считаются убежищем для убийц от преследования мстителей, здесь же раньше заключались все договоры и приносились те клятвы, в точном исполнении которых обе стороны хотели быть уверенными.

При поклонении джин-падишаху горцы произносят какие-то таинственные слова, в знак своего посещения они оставляют в ущелье несколько пуль, нож или какую-нибудь вещь. То же самое происходило и в верховьях Большого Зеленчука. В обоих ущельях можно обнаружить множество пуль, стрел, ножей, шашечных клинков и разнообразных мечей, ржавеющих там с незапамятных времен. Никто из местных жителей не решался их тронуть из боязни прогневить духа гор[65].

На той же горе Эльбрус, по сказанию черкесов, за какие-то грехи прикован великан. «На высокой снеговой горе, на самой вершине ее, есть громадный шарообразный камень, на котором сидит старик с длинною, до ног бородой; все тело его обросло седыми волосами, ногти на ногах и руках очень длинны и похожи на орлиные когти; красные глаза его горят, как расчаленные угли. На шее, посредине тела, на руках и ногах тяжелая цепь, которою прикован он с незапамятных времен. Он прежде был близок к великому Тиа (Богу) за свое благочестие; но когда вздумал свергнуть его и стать выше, то погиб в борьбе и прикован к скале на вечные времена. Немногие его видели, потому что доступ к нему сопряжен с большими опасностями; никто не мог видеть его два раза: кто пытался этого достигнуть – погибал».

Давно, очень давно томится старик и находится по большей части в оцепенении, но когда пробуждается, то первым делом обращается к сторожам.

– Растет ли на земле камыш и родятся ли ягнята? – спрашивает он.

– Камыш растет, и ягнята родятся, – отвечают безжалостные стражи.

Великан приходит в бешенство, зная, что будет томиться до тех пор, пока земля не перестанет производить камыш и ягнят. С отчаяния он рвет на себе оковы, и тогда земля дрожит от его движений, цепи его производят гром и молнию, тяжелое дыхание – порывы урагана, стоны – подземный гул, а слезы его – та бурная река, которая с неистовством вырывается из подножия снежного Эльбруса[66].

Искренняя вера в существование духов привела к тому, что некоторые кланы суеверного черкесского народа имели своих гениев-покровителей. Натухажцы избрали своим покровителем Хакуапаша, считая его в то же время покровителем и пахотных волов. Зажиточные семейства до сих пор посвящают одного из своих волов Хакусташу. Вола не употребляют ни в какую работу и называют «вол Хакусташа». В таком же почете находился Тугуплоху у клана надхо и Тугузитха у клана нетахо, входящих в племя натухажцев.

Среди суеверий черкесского народа особенно важную роль играли гадальщицы и колдуньи, или ведьмы.

Гаданием обычно занимались старухи, к чьей помощи чаще всего прибегали несчастные влюбленные. В таких случаях гадание производилось на нескольких зернах фасоли с одним камешком. К чести гадальщиц надо признать, что из своих знаний они не делали ремесла, а гадали только из одного желания услужить тем, кто приходил к ним за утешением. Самое же частое гадание у черкесов было по лопатке убитого домашнего животного. Разглядывая на свет эту кость, по заметным на ней жилкам и линиям предсказывали: будет ли хороший или дурной урожай, будут ли дождь, засуха, голод, холодная зима или война, словом, опытный гадальщик или гадальщица могли предсказать всевозможные бедствия или, напротив, благополучие. К гаданию прибегали и собираясь в набег на русские территории. После роскошного угощения предводитель партии брал косточку чен — бараний альчик – и бросал ее на пол у очага. Если косточка падала гладкой поверхностью вверх, это предвещало неблагоприятный исход, и наоборот. В первом случае набег откладывался, а во втором тотчас же осуществлялся. О провидческих способностях своих гадальщиков черкесы рассказывают чудеса, будто бы оправдывавшиеся на самом деле. Так, по их словам, один из князей предсказал, что в следующую ночь необходимо быть готовым к тревоге – и действительно, аул в ту же ночь был атакован неприятелем; другой был в гостях и, посмотрев на лопатку, увидел, что его жена, пользуясь отсутствием мужа, сидит с посторонним мужчиной. Поспешно оседлав коня, он поскакал домой, но, когда сообщили об этом его родному брату, бывшему среди гостей, тот потребовал ту же самую лопатку.

– Брат мой увидел, – сказал он, посмотрев на лопатку и улыбаясь, – что с женой его сидит наедине мужчина, но не рассмотрел, что этот мужчина ее младший брат.

Спешно посланные в дом князя, возвратившись, подтвердили справедливость его слов.

Если, с одной стороны, подобные гадальщики возбуждали уважение к себе у суеверного народа, с другой стороны, черкесы жестоко преследовали колдунов и ведьм. Таких людей они называли удде, считали их злыми и истребляющими собственных детей. Удде может быть и мужчина, и женщина, последние бывают чаще. Они находятся в контакте с нечистым и могут наслать на человека любую невзгоду. Изнурительные детские болезни, зараза, падеж скота и прочие несчастья приписывались действию их дурного глаза. Поймать колдуна или колдунью на месте преступления не было возможности, потому что, по понятиям черкеса, они при помощи нечистого духа могут превращаться в собак, кошек, волков и даже делаться невидимками.

У черкесов, в особенности у шапсугов, существовало поверье, что раз в год, весной, в определенную ночь, удде собираются на вершине высокой горы Себеркуасха в верховьях речки Убин и приезжают туда верхом на разных животных, как домашних, так и диких. Шапсуги уверяли, что сбор ведьм и чертей на этой горе бывал каждую пятницу в двенадцать часов ночи. Отдав нечистому отчет в своих поступках, они проводили ночь в пиршествах, пении, пляске, а с рассветом, схватив мешки – в одних заключались все земные блага, а в других все вредное для человечества, – разлетались по домам. Таким образом, все болезни, которыми люди страдают весной, приписывались удде. Не будь на свете цысюе(знахарь), черкесы не знали бы, как отделаться от ведьм и колдунов. Цысюе имел способность узнавать чародеев.

Чтобы снять болезнь, посланную ведьмой, призывали знахаря, который объявлял, что может вылечить больного и снять с него наговор не прежде, чем отыщет саму ведьму и очищением снимет с нее способность быть ведьмой и вредить людям. Ему представляли тотчас же всех, кого подозревали в чародействе. После тщательного осмотра обвиняемых знахарь указывал на виновных и отпускал признанных невинными. Обвиняемых в чародействе, если они не признавались в грехе, подвергали пытке: зажигали на близком расстоянии друг от друга два, а иногда и три костра. Жертву раздевали донага, связывали и сажали между костров. Знахарь, а иногда вместо него и мулла, при стечении народа, выспрашивал у обвиняемого в чародействе имена сорока чертей, с которыми он должен был быть в сношении и союзе. Бедная жертва, терзаемая мучениями, сознавалась в преступлении, и тогда приступали к ее очищению. Убивали совершенно черную, без всяких пятен и отметок, собаку, вынимали печень и, надев зажаренный кусок на ветку терновника, совали его в рот мнимому чародею. Несмотря на крик жертвы и боль, причиняемую терновником, ее заставляли съесть это нелакомое блюдо и тем же терновником прочищали горло. Между тем жареная печенка вызывала тошноту и рвоту, а народ уверял, что чародей изрыгает из своих внутренностей все зло, которое там скрывалось. Уничтожив таким способом у виновного всякую способность к чарам и взяв с него клятву навсегда прекратить сношения с нечистым духом, его освобождали. Впрочем, чародейная сила могла опять проявиться у такого человека, если он в течение тридцати дней после очищения украдкой съедал куриное яйцо или куриное мясо, а потому народ строго следил за этим тридцатидневным карантином[67].

Точно так же поступали черкесы и тогда, когда полагали, что свирепствующая повальная болезнь в околотке вызвана колдунами или ведьмами. Составлялась инквизиционная комиссия, которая переходила из аула в аул, отыскивая ведьм и колдунов – виновников болезни. Предводителем такой комиссии был цысюе или какая-нибудь старуха, которая сама побывала в подобной переделке и некогда обвинялась в чародействе. Поводив толпу из одного аула в другой, предводитель или предводительница указывали по большей части на какое-нибудь уединенное место, где, по их мнению, были спрятаны чарующие предметы, которые служили причиной несчастий и болезни. Такой предмет отыскивали: он состоял преимущественно из разноцветных ниток, связанных в узелки, и тогда советовали предостерегаться от них. Народ успокаивался.

Одним из самых слабых проявлений колдовства черкесы признавали порчу от дурного глаза. Народ утверждал, что есть целые семейства, у которых дурной глаз передается по наследству, из поколения в поколение. Для предохранения от столь вредного действия они носили на себе, надевали на детей и привязывали к уздам любимых лошадей стихи из Корана или завернутый в тряпочку кусок дерева, в которое ударила молния.

В заключение нельзя не упомянуть о страхе, который сумели внушить народу муллы относительно картин, в особенности портретов и вообще изображения человеческих фигур. Рисунки животных, цветов и видов природы черкесы еще переносили, но как только увидят запрещенные Кораном суреты — так они называют картины, – с фигурой человека, так тотчас же старались соскоблить или замарать их[68].

– Откуда берешь ты смелость, – спросил однажды черкес своего русского пленного, – так похоже изображать человека, созданного по подобию Аллаха? Души ты не можешь ведь дать твоему изображению. Смотри, когда ты умрешь, на том свете твои суреты отнимут у тебя покой, требуя для себя бессмертной души, а откуда ты ее возьмешь?..

Глава 4

Характер черкеса. Черкесская женщина и ее одежда. Свобода девушек. Сватовство. Продажа пленных. Похищение невест. Свадебные обряды. Музыка, пение и пляски. Черкесские песни

Шаткость религиозных убеждений и жизнь, полная опасностей, придали характеру черкеса такие особенности, которые в основании своем противоречат друг другу. В народе, не имевшем никаких властей, каждый должен был заботиться о себе и об общественной пользе, заводить связи и употреблять силу слова для защиты своих интересов. Это развивает присутствие духа, быстроту соображения, а постоянные физические упражнения способствовали развитию гибкости и силы. Черкесы богато одарены как умственными способностями, так и красотой, но все их таланты употреблялись на разбой и войну. Семейство, в котором ни один из членов не был убит или ранен в сражении с врагами, вторгшимися в пределы его родины, не пользовалось уважением соотечественников.

Привыкшие с детства бороться с опасностью, черкесы никогда не хвастались. О своих подвигах черкес никогда не говорил, никогда не прославлял их, считая такой поступок неприличным. Самые смелые джигиты отличались необыкновенной скромностью, говорили тихо, готовы были каждому уступить место и замолчать в споре, зато на действительное оскорбление отвечали оружием с быстротой молнии, но без угроз, крика и брани. Заслуги своих великих людей черкесы воспевали обычно после их смерти, впрочем, рассказывают, что в древности знаменитейший из витязей Бхезинеко-Бексирз удостоился этой чести при жизни. Он был уже в глубокой старости, когда его сыновья поручили певцам сложить песню об отце. Старец, узнав об этом, призвал певцов, приказал им пропеть сложенную песню и, найдя в ней описание подвига, который унижал одного из соперников его славы, приказал выкинуть это из песни. Скромность почиталась между черкесами лучшим украшением человека.

Будучи чрезвычайно впечатлителен, черкес легко увлекался, но скоро и остывал. С соплеменниками был вежлив, почтителен к старшим, откровенен, говорил смело и резко то, что думал. С русскими был всегда вероломен, холоден, натянут. Скорый на обещания, об исполнении обещанного думал мало. С необычайной гибкостью переходил он от пирушки к деятельности, от молитвы к воровству, от благочестия к злодеянию. Религия была его единственной опорой, но, когда он не боялся, что его увидят соотечественники, легко уклонялся от исполнения религиозных обрядов и правил. Эта черта характера проявлялась и в бою. В составе партии, вынужденный сражаться на глазах своих товарищей, черкес выказывал удивительную храбрость и совершал необыкновенные подвиги самопожертвования. Он знал, что храбрость его будет с избытком вознаграждена молвой, но на одиночном грабеже, где свидетелей не было, черкес старался поскорее убить, ограбить или украсть что попало и убраться, избегнув погони.

За деньги черкес шел на убийство, на измену, однако, получив деньги, готов был раздать их кому придется. Ведя непрерывную войну с русскими, черкесы часто за деньги были лучшими проводниками для купцов, доставлявших скот гарнизонам крепостей[69]. Проявления скупости были крайне редки среди черкесов, да и невозможно быть скупым, когда в обычае укоренилось правило, что порядочный человек должен подарить вещь по первому слову или намеку нуждающегося. Стоило только похвалить чекмень, бурку, лошадь или другую вещь, как черкес тотчас же дарил ее вам. Такая щедрость составляла весьма важное условие в жизни черкеса, потому что бедный, ничего не имеющий человек мог тотчас же получить лошадь, оружие, одежду и таким образом снарядиться на войну или разбой, а последнее уже давало ему средства к существованию. Если он не получал в подарок просимого, то мог взять вещь на время – на два и даже на три года, а лошадь можно было одолжить для езды, в чем никто не отказывал, зная, что, когда он обзаведется собственным имуществом, то с лихвой вознаградит тех, кто способствовал этому. И если, с одной стороны, черкес не дорожил имуществом, то, с другой, когда дело касалось его самолюбия, он готов был тягаться двадцать лет за какого-нибудь украденного у него теленка, лишь бы только не уступить противнику, и тогда спорам и разбирательствам не было конца. Несмотря на видимое легкомыслие, черкес обладал характером, в котором скрывалась твердая настойчивость и необыкновенное терпение. Последнее, особенно в страданиях, считалось у черкесов одним из главных достоинств молодого человека. Насильно оторванный от родных гор, черкес тоскует. Известно много примеров, как, изгнанный из сообщества и не имеющий возможности явиться на родину, ночью приезжал на свои родные поля, просиживал ночи напролет вблизи аула, где провел молодость, и с рассветом уезжал.

Черкесу, жившему в маленькой независимой общине, родина казалась большой, он видел, что она независима, воюет и заключает мир с такими же соседями, как она сама, – и это придавало ему гордости и сознания собственного достоинства. Все иноземное, иноплеменное черкес ненавидел, гордился своей родиной, где считал себя не последним человеком, часто играющим весьма важную, по его понятиям, роль. Чувство собственного достоинства развило в характере черкесов заносчивость, а неограниченная свобода сделала их неуживчивыми, самонадеянными и в высшей степени гордыми.

Женщины не меньше мужчин гордились своим происхождением, отлично знали старшинство княжеских и дворянских родов и значимость каждого из них. Такие сведения передавались из поколения в поколение.

Манеры черкесских девушек были исполнены и скромности, и достоинства. Их красота с давних пор не имела соперниц: правильные черты лица, стройный стан, маленькие руки и ноги, поступь, походка и все движения, которые были исполнены гордости и благородства. Все, кто видел черкесских женщин, свидетельствуют, что среди них встречаются такие красавицы, при виде которых невольно в изумлении останавливаешься. «Про черкешенок, – говорит очевидец, – можно сказать, что они вообще хороши, имеют замечательные способности, чрезвычайно страстны, но в то же время обладают необыкновенною силою воли».

Однако красоте черкешенок очень вредила оспа, от которой не принималось никаких мер. Обычай надевать на девушку корсет с ранних лет и не снимать его до замужества приводил к тому, что грудь красавицы не развивалась.

Корсет, который надевают под рубашку, носит название пша-кафтан (девичий кафтан). Пша-кафтан делали из кожи, холста или другой ткани с шнуровкой спереди и двумя гибкими деревянными пластинками, сжимающими грудь. Тонкая талия и плоская грудь, по понятиям черкесов, первое условие девичьей красоты[70]. Знатные девушки шили иногда корсет из красного сафьяна или бархата и обшивали его серебряными и золотыми галунами, в этом случае он был с короткими полами и серебряными застежками на груди. Такой корсет надевался поверх рубашки под верхнюю одежду, преимущественно на праздники. Хотя корсет вместе с ростом девочки меняли, он препятствовал развитию груди, а главное, стеснял движения.

После свадьбы супруг распарывал кинжалом шнур корсета, но делал это осторожно, чтобы не порезать тела или сафьяна. Неловкость при этой операции приносила большое бесчестье. Рассказывают, что после того, как корсет снимают, грудь у женщины вырастает за две недели.

У абадзехов и у некоторых шапсугских семей девушки корсетов не носили.

Черкесский женский костюм чрезвычайно живописен. Поверх широких, суженных книзу шаровар надевается длинная белая рубашка из бязи или кисеи с вырезом на груди, широкими рукавами и небольшим стоячим воротничком. На талии рубашка стягивается широким поясом с серебряной пряжкой. Поверх рубашки надевается шелковый бешмет яркого цвета. Бешмет шьется выше колена, с короткими, выше локтя рукавами, полуоткрытый на груди и украшенный продолговатыми серебряными или другими металлическими застежками. На ногах легкие красные сафьяновые чевяки, обшитые галуном, на голове круглая шапочка с небольшим околышем из смушек, обложенная серебряным галуном, верх шапочки повит белою кисейной чалмой с длинными концами, падающими за спину. Из-под шапочки вьются волосы, всегда распущенные по плечам, и придают много прелести костюму и красоте девушки[71].

Черкесы не скрывали своих девушек, девушки не носили покрывала, бывали в мужском обществе, плясали с молодыми людьми и свободно ходили в гости. Замужние женщины были скрыты от посторонних глаз в сокровенных комнатах сакли. Выходя из дому, женщина должна была закрываться, потому что, по словам Магомета, «прелюбодеяние глазами преступнее прелюбодеяния действиями»[72].

Черкесские девушки были очень целомудренны, несмотря на предоставленную им свободу. Нравственность жен была также довольно строга, однако бывали и случаи нарушения супружеской верности, особенно у шапсугов, где женщины необыкновенно хороши. Там, несмотря на ревность мужей, неверность жен часто служила поводом к кровавым сценам. Еще не так давно женщины пользовались у шапсугов гораздо большей свободой, и каждая должна была иметь любовника. Это служило символом достоинства женщины, и мужья гордились тем, что их жены любимы другими мужчинами. Теперь же любовь к другому мужчине считается неприличной, и ее надо скрывать. Но то, что позволялось женщине, во все времена считалось постыдным для девушки, и потому они всегда тщательно сохраняли целомудрие. С ранних лет все мечты девушки были только об одном: выйти замуж за бесстрашного воина и попасть в его объятия чистой. Малейшие знаки внимания со стороны мужчины внушали девушке робость, и она со страхом отталкивала от себя соблазнителя.

– Харам (нечисто, запрещено)! – говорила она. – Станешь моим мужем, все будет твое, а теперь ничего не позволю.

Черкесы редко рано выдавали дочерей замуж и часто предоставляли им право самим выбрать жениха. На аульных свадьбах девушка могла видеть молодых людей, которые, в свою очередь, давали ей заметить свою любовь взглядами и выстрелами в ее честь, когда она танцевала, но разговор и какие бы то ни было объяснения с девушкой не допускались. Через друзей и доверенных лиц молодой человек узнавал о чувствах девушки и тогда уже сватался. Хотя по большей части родители и не препятствовали дочери выбирать себе жениха, но случалось, что, дав слово одному, способствовали другому, более богатому и знатному, в похищении дочери, и девушка становилась женою похитителя. По принципам гражданского и уголовного права черкесов, невеста была неотъемлемой собственностью жениха. Если в то время, когда невеста еще находилась в доме родителей, она была похищена другим, жених был не только вправе преследовать похитителя, но даже обязан ему мстить. Такое оскорбление относилось к числу несмываемых обид, и для восстановления попранной чести жених должен идти на самые крайние меры. Такие ссоры часто имели кровавые последствия. Родители, содействовавшие похищению, лишались калыма, а невеста принадлежала по праву первому жениху, если похититель не успевал на ней жениться[73].

Следующая легенда хорошо иллюстрирует характер и поступки обиженного.

Давно, очень давно, в те блаженные времена, когда черкесские красавицы славились далеко, когда вся страна блистала ими, как небо в темную ночь блистает звездами, а наездники как вихрь летали по Черкесии, оставляя за собою кровавые следы, как луна среди звезд блистала прекрасная Гюль и как молния сверкал знаменитый наездник Кунчук.

Гюль часто засматривалась на удалого Кунчука, а он был неравнодушен к прелестной девушке. Сердца их стремились друг к другу, и вот Кунчук, казалось, был уже близок к блаженству, потому что был женихом прекрасной Гюль. Он мечтал уже о счастье скоро назвать ее женою, как вдруг несчастье обрушилось на его голову.

Однажды паша Азова был в гостях у соседа Кунчука. На празднике была и прекрасная Гюль. И поразила пашу своей красотой.

– Чья она? – спросил паша.

– Невеста Кунчука, – отвечали ему.

– Сколько стоит? – спросил опять паша.

Покупка турецкими сановниками черкешенок не была редкостью, продажа пленных просуществовала в Черкесии почти до наших дней. Жители северо-восточного берега Черного моря с древнейших времен вели широкую торговлю людьми, и многие греческие колонии, покрывавшие этот берег, обязаны были своим процветанием лишь этой торговле. Гаремы наполнялись черкешенками, торговля которыми после основания турками крепостей Анапа и Сухум стала еще более интенсивной.

Сцены торговли женщинами ежедневно повторялись на черкесском берегу, несмотря на все старания наших крейсеров положить конец этой торговле. «Не оправдывая черкесов в этом деле, – говорит очевидец, – я не буду и строго судить их. У мусульман девушка, выдаваемая замуж, равномерно продается: отец, брат или ближайший родственник, у которого она жила в доме, будучи сиротою, берут за нее калым (плату, выкуп). Черкесы притом же редко продавали своих дочерей, а продавали туркам преимущественно рабынь или пленниц, отдавая их в руки своих одноверцев». В этой продаже, с точки зрения продаваемых, не было ничего оскорбительного их достоинству. Проданные почти всегда первенствовали в гаремах богатых турок, а если им выпадала несчастная судьба, никто не винил продавца, объясняя, что проданной так было написано на роду. Почти каждая черкешенка, идущая на продажу, мало горевала, теша себя надеждой на будущее благополучие.

– Здесь я рабыня, – говорила она, – а там, говорят, непременно буду госпожой, мне дадут хорошие платья, денег, я стану пересылать их отцу и матери, а если будет много денег, так выкуплю их на волю и перевезу к себе за море.

При таких понятиях о самой унизительной для человеческого рода торговле неудивительно, что паша, свыкшийся с нравами черкесов, мог спросить, сколько стоит Гюль: он знал, что за деньги можно купить любую черкешенку. Однако на этот раз громкий смех присутствующих был ответом на вопрос паши. Но плененный красотой девушки паша решил во что бы то ни стало приобрести красавицу. Часто там, где не продают явно, торгуют тайно – не один воз бархата, парчи, сукна и всякого добра перешел тайком из кладовой паши в саклю отца Гюль. Она была продана…

Однажды утром, когда отец нарочно скрылся из дому, в комнату Гюль вошел черкес.

– Кунчук требует скорейшего соединения, – сказал он ей шепотом, – отец твой скряга, он рад будет, если ты убежишь к жениху и тем избавишь его от издержек на свадьбу.

Гюль согласилась и с нетерпением ждала наступления ночи, но день тянулся невыносимо долго. Когда темнота покрыла землю сорока покровами, а каждый из них был чернее совести кади, к терновой ограде дома, где жила красавица, подъехало десять всадников. Гюль вышла к ним навстречу и миг спустя уже мчалась по степи. Сердце ее билось от радости, что скоро увидит милого. Но она ошибалась: то были не Кунчуковы посланные, а ногаи, подосланные пашой, и с ними тот черкес, который утром приходил обмануть красавицу. Гюль очутилась не в объятиях Кунчука, а в ненавистном ей гареме паши.

Долго несчастная не могла свыкнуться со своим положением, едва паша приближался к ней, как она грозила ему кинжалом и клялась зарезаться, если он подступит к ней еще хоть на шаг. Бледная как смерть, она тосковала и проводила бессонные ночи. Так прошло несколько дней, и тот, кто был виной несчастья красавицы, стал орудием ее освобождения. Предавший и обманувший Гюль черкес надеялся стать любимцем паши и первым богачом Азова, но ошибся в своих мечтах.

– Ты вчера продал свою госпожу, – сказал ему паша, – а завтра продашь и меня, если кто посулит тебе много золота: знаем таких!

Затаив обиду, черкес остался служить в страже паши, но с твердым намерением отомстить – он стал теперь сообщником Кунчука.

Опозоренный жених метался, искал случая возвратить красавицу и жестоко отомстить похитителю. Предложение черкеса было принято с радостью, хотя в душе он презирал изменника.

В одну ночь на одной из стен крепости стоял часовым изменник-черкес. Он тихо спустил в ров лестницу и осторожно, как змея, пополз к группе панцирников, притаившихся на земле неподалеку от крепости. Шепнул что-то на ухо Кунчуку – и сто броней заскользили по траве так тихо, что и сама трава не слышала шелеста и звона кольчуг.

Изрубить стражу, разбить двери гарема и поджечь со всех сторон город было минутным делом для отважной шайки – и прекрасная Гюль очутилась в объятиях Кунчука. Храброму джигиту было недостаточно, что он успел отнять и вернуть свою невесту: сердце его пылало мщением, и притом самым жестоким. Передав невесту в надежные руки товарищей, Кунчук в сопровождении изменника-черкеса пошел отыскивать пашу, чтобы отомстить за бесчестье.

– А, жирный пес! – с яростью закричал Кунчук, увидев пашу. – Ты не умел ценить моей дружбы, так умей почувствовать мою злобу.

Кунчук обнажил саблю.

– Мы с тобой еще успеем разделаться, но прежде мне надо отдать долг этому изменнику, – сказал паша, указывая пистолетом на черкеса.

Грянул выстрел, и проводник Кунчука рухнул…

– Вот ему награда за услуги, – проговорил паша, – а теперь твоя очередь.

Другой пистолет блеснул в его руке, но было уже поздно: сабля Кунчука тяжело опустилась на голову паши, и он повалился к ногам мстителя.

Азов пылал, в городе кипела тревога. Шайка Кунчука, захватив невесту, пленниц гарема и богатую добычу, спустилась по лестницам из крепости и скрылась в степи. Один Кунчук, оставшись на кургане, любовался плодами своей мести, с наслаждением смотрел, как огромные языки пламени лижут ненавистный ему Азов, но скоро и он оставил курган и присоединился к своим отважным удальцам.

Достигнув берега Кубани, партия расположилась на отдых. Наездники стреножили лошадей, построили два шалаша, один для красавицы, другой для Кунчука, и старались веселостью превзойти друг друга. Ночь прошла тихо и спокойно. Наутро черкесы заметили за собою погоню, но только тогда, когда она была уже совсем близко. Погоня настигла их, и черкесы падали под ударами неприятельских шашек. Кунчук отправил невесту и пленниц к переправе, но та оказалась отрезана и занята неприятелем. Переколов своих лошадей и укрывшись за их телами, черкесы дрались отчаянно, однако ряды их редели. Кунчук уговаривал прекрасную Гюль отдаться в руки неприятеля, но она не соглашалась. Тогда отчаянный любовник, обхватив одной рукой ее стан, а другой рубя своей страшной саблей, бросился сквозь толщу врагов к берегу Кубани. Пораженный смелостью наездника, враг расступился, Кунчук уже на берегу… но берег высок, внизу кипят бурные волны глубокой реки, а сзади мечи неистовых врагов… и он с разбега бросился с обрыва. Волны с шумом расступились и, скрыв навсегда под собою двух любовников, бурно пенясь и клокоча, потекли обычным путем…

С тех пор крутой мыс, видный с восточной батареи Павловского поста, в пяти верстах от него вверх по течению Кубани черкесы называют Купчуков спуск[74].

Месть в подобных случаях не разбирала ни родства, ни дружбы, оскорбленный жених не щадил ни брата, ни дяди, и только тогда смывал с себя бесчестие, когда убивал своего обидчика. В тридцатых годах настоящего XIX века произошла памятная многим вражда между двоюродными братьями Хамурзиными, кабардинскими князьями. Адель-Гирей и Аслан-Гирей, так звали братьев, поселились на Урупе. Между ними с самого детства возникло соперничество. Аслан-Гирей был умен, пользовался военной славой, но известен был как человек злой и мстительный. Адель-Гирей, имея меньше ума, превосходил своего противника добротой и редкою красотой лица. Примерно в это же время появилась на Лабе известная красавица Гуаша-Фуджа (белая княгиня), сестра бесленеевского князя Айтеки Канукова. Оба брата почти одновременно домогались руки Гуаши-Фуджи, которой нравился Адель-Гирей. Но так как Аслан-Гирей был богаче, имел вес у русских, пользовался влиянием у черкесов и никому не прощал нанесенной обиды, то явно отказать ему посчитали опасным. Поэтому, не оскорбляя Аслан-Гирея, Кануков обещал выдать за него сестру с условием, если она будет на то согласна, а Адель-Гирею способствовал ее увезти, в чем приняли участие все кабардинцы, не любившие Аслан-Гирея. Последний, узнав об этом происшествии, поклялся, что брат его недолго будет пользоваться своим счастьем. Преследуя его везде, пока друзья, по черкесскому обычаю, старались примирить их по шариату, Аслан-Гирей отыскал Адель-Гирея, напал на него и ранил выстрелом из ружья. Тот, обороняясь, ранил, в свою очередь, Аслан-Гирея, бывшие при этом кабардинцы разняли их прежде, чем дошло до убийства. Аслан-Гирей и слышать не хотел о примирении и стал мстить всем, кто содействовал похищению Гуаши-Фуджи. На Урупе образовались две враждебные партии, и грабежи и убийства происходили каждый день. Преследуемый повсюду, Адель-Гирей с женой бежал в Чечню, за Терек. Тогда Аслан-Гирей из мести Адель-Гирею убил его отца и своего дядю и сам бежал к абадзехам. Так кончилась кровавая вражда двух братьев.

Несмотря на все ужасы подобных сцен, похищения невест у черкесов происходили очень часто, и брак с похищением невесты предпочитался обыкновенному.

– От непохищенного мяса, – говорят черкесы, – у волка делается оскомина.

Сутки, проведенные девушкой в доме похитителя, делали ее законной женой. Тогда никто не вправе был ее отнять, и дело обычно кончалось третейским судом, который назначал калым в уплату семье. Плата назначалась соразмерно достатку жениха и потому очень часто бывала меньше той, которую ему пришлось бы заплатить, если бы он вздумал жениться путем обычного сватовства.

Черкесы решались на похищение еще и потому, что этим освобождались, как увидим ниже, от издержек по свадьбе и от тягостных церемоний во время сватовства. Кроме того, похитить невесту считалось делом молодецким, которое заслуживает одобрения и подражания. Кто не разбойничал, тот не пользовался уважением у народа, молодежь преследовала его насмешками, а женщины презирали. Черкешенки любили славу и доблесть: молодость мужчины, его красота и богатство – эти качества ничего не значили в глазах девушки, если к ним не прилагались храбрость, красноречие и громкое имя. Девушка, не задумываясь, предпочитала седого удальца богатому и красивому юноше. Другое обстоятельство, которым руководствовалась девушка при выборе жениха, было равенство происхождения. Нигде так строго не следили за чистотой происхождения, как у черкесов. Они были чрезвычайно разборчивы в этом отношении и заходили так далеко в своих понятиях о чистоте происхождения, что княжеское звание сохранял только тот, кто родился от брака князя с княжной. Редкая девушка согласилась бы выйти, а еще реже родители соглашались выдать дочь за человека, не равного ей по древности рода. К исключению из правила могли подтолкнуть только слава жениха и его громкое имя. Привожу легенду, относящуюся к выбору жениха.

Давно то было, когда в горах среди непроходимых лесов жил кабардинский князь Джан-Клич-Улудай. Денег у него было что у солнца Ирана (персидского шаха?), рабов столько, сколько звезд на небе. Сам князь был богатырь, уносил с чужого двора быка на плечах, а идет по лесу – дубы перед ним как тростинки валятся. Один раз вражий аул дани не внес: рассердился князь, свалил гору и задавил непокорных. Казалось бы, чего недоставало князю, а он часто задумывался, хмурил брови, словно две громовые тучи.

Кручинится князь, что нет ему равного, что нет жениха для дочери-невесты, Шекюр-Ханум, такой красавицы, которая могла бы быть жемчужиной среди райских гурий.

Наконец Улудай собрал к себе своих узденей (дворян).

– Объявите, – сказал он им, – всему миру, от Дербента до Анапы, что лишь тот назовется моим зятем, кто совершит такое дело, какого в горах еще никто не совершал.

С тех пор удалые князья, видевшие Шекюр-Ханум, не ели, не пили и не спали, а только мечтали о том, как бы выказать такую храбрость, чтобы стать достойным красавицы, чтобы слава о подвиге, достигнув ее ушей, проникла в самое сердце.

Прошел месяц, прошел другой, на двор к Джан-Кличу прискакал витязь, весь закованный в броню. По обычаю, уздени князя встретили гостя, приняли лошадь, оружие и отвели его в кунахскую.

– Селям алейкюм (Благословение Господне над тобою)! – проговорил гость, наклонив голову и приложив руку к сердцу.

– Алейкюм селям (Да будет благословение и над тобой)! – отвечал гордый хозяин, не вставая с места.

– Я Джембулатов, – объявил приезжий.

– Добро пожаловать! Имя знакомое… слыхал об удальстве, садись.

– Всему миру известно, – начал опять гость, – какого жениха ты хочешь для дочери. Ты знал моего отца: от Дербента до Анапы не было человека храбрее, сильнее и выше его. Когда, бывало, поднимется во весь рост, луна задевает макушку его головы.

– Правда, – отвечал Джан-Клич, – велик был твой отец: сам его видел, и старики говорят, что горы ему по плечи, но, когда мой отец вставал во весь рост, твой проходил под его ногами…

– Пожалуй, – перебил его гость, – не будем считаться отцами, скажу я лучше о себе. Собрав пять тысяч панцирников, скакал я с ними до Дона, разграбил русские села и отогнал пять тысяч коней. Они там, в долине, возьми их в калым за дочь, я сделал то, чего никто еще не делал на свете – от Дербента до Анапы.

– Ты сделал славное дело, но Кунчук сделал больше тебя: со ста панцирниками он ворвался в Анапу, убил пашу, сжег город, освободил невесту и ускакал обратно. Будь моим гостем, но мужем моей дочери не будешь.

На следующий день является новый гость и претендент.

– Переплыл я Терек один, без товарищей, – начал пришедший, – ночью прокрался мимо караульных в станицу, переколол сонных двадцать человек, отрезал у каждого правую руку, поджег станицу, вышел, никем не замеченный в общей суматохе, а тебе принес двадцать рук – вот они, перечти!.. Я сделал то, чего никто не делал, – отдай мне дочь свою.

– Видел я пожар станицы, – отвечал Джан, – и слышал, что ты это сделал, но Хевсур Аната-Швилп сделал больше тебя. Из мести за смерть отца он днем пришел в кистинский аул, в дом старейшины, окруженного семейством, на вопрос: зачем явился? – Аната отвечал: за твоей головой в отмщение за смерть отца. Старейшина захохотал, но Аната одним взмахом кинжала снял с него голову, схватил ее, пробился к выходу из сакли, прошел весь аул сквозь толпу кистинов, поражая насмерть всех встречных, убил тридцать человек, скрылся в горы и, весь израненный, истек кровью на пороге родной сакли, принеся домой голову убийцы отца… Будь моим гостем, но мужем моей дочери не будешь…

Много являлось молодых князей рассказать о своих подвигах Джан-Кличу, но не было между ними ни одного, достойного руки прелестной Шекюр-Ханум.

Однажды Джан-Клич отпустил всех своих узденей и нукеров (служителей) на разбой за Терек и только сам остался в доме. Дверь в кунахской неожиданно скрипнула, Джан-Клич обернулся – перед ним стоял статный молодец.

– Добро пожаловать, что нужно? – спросил он незнакомца.

– Пришел за твоей дочерью, – отвечал тот.

– Ого, какой молодец! А знаешь ли, что сотни славнейших молодцов и удальцов со всего света домогались этой чести и никто не смог получить?

– Знаю и смеюсь над ними! А я получу то, за чем пришел.

– Неужели?.. Что же ты сделал такого, что дает тебе право быть счастливее сотни твоих предшественников?

– Пока ничего, но сделаю…

– Когда сделаешь, тогда и приходи.

– Не гони! Увидишь, что сделаю, но прежде скажи: сам-то ты храбр ли, силен ли?

– Слава Аллаху! – отвечал Джан с достоинством. – В нашей семье еще не было труса, и имени Улудая боятся от Дербента до Анапы! А силен ли я?.. Вот дедовские панцири, подыми, если можешь… Я ношу их на себе…

– О да! Ты храбр и силен. Ни тебя, ни предков твоих никто еще не побеждал?..

– И не будет такого счастливца, – отвечал с самодовольством Джан-Клич.

– Неужели?

И незнакомец вскочил, выхватил кинжал и приставил к груди Улудая.

– Слушай, – сказал он ему, – сопротивление бесполезно, ты один. У меня – посмотри в потолок – двенадцать нукеров целят в тебя.

Взглянул Улудай вверх и видит двенадцать дул, направленных в него сквозь крышу сакли.

– Я могу сделать то, – продолжал незнакомец, – чего еще никто никогда не делал: могу убить одного из Улудаев, убить тебя… Хочешь, сделаю?

– Нет, не хочу.

– Но ты согласен, что могу сделать то, чего еще никто не сделал?

– Совершенно согласен.

– Итак, я выполнил условие и теперь могу жениться на твоей дочери.

– Выполнил, и я сдержу данное мною слово, но это еще не все.

– А что еще?

– Чтобы стать мужем моей дочери, надо исполнить то, что она потребует.

– Как так? Об этом не было объявлено.

– Нет, извини, условие записано в Коране андреевского эфенди Сулеймана.

Делать нечего, претендент вместе с отцом отправились к красавице. Прекрасная Шекюр-Ханум сидела на своей половине на парчовых подушках, окруженная старухами. Красавица приветливо встретила молодого и статного князя.

– Мне легко угодить, – сказала она сладким голосом и с лукавой улыбкой посмотрела на него.

Князь отвечал, что готов для нее исполнить даже самое трудное дело.

– Сделай самую обыкновенную вещь, – сказала красавица. – Если ты назовешь и сделаешь сто дел и не отгадаешь задуманного мною и известного этим трем старухам, то я не буду твоей женой.

– Изволь… я совершу намаз.

– Раз! – провозгласили старухи и черкнули углем на стене.

– Сделаю пять омовений.

– Два! – посчитали старухи.

– Пообедаю.

– Три!

– Украду лошадь из конюшни соседа.

– Четыре!

Сколько ни называл князь, но угадать не мог, и самое обыкновенное дело так и не было названо.

– Ступай подумай, – сказала княжна, – а то скоро и ты потеряешь право на мне жениться.

Опечаленный, вышел князь из сакли невесты. Смеркалось, можно было ожидать скорого возвращения узденей и нукеров Джан-Клича, и тогда, конечно, жениху пришлось бы поплатиться за свой дерзкий поступок.

Князь опять вернулся в саклю невесты, называл ей самые обычные дела, дошел до девяноста девяти и все не мог угадать. Положение было критическим. Как бешеный выбежал молодой князь из сакли невесты: голова его горела, холодный пот обдавал все тело, члены дрожали.

На дворе он слышит топот, видит чернеющих вдали узденей Джан-Клича: смерть неизбежна.

– И я погиб и мои храбрые товарищи! – вскричал он. – Пусть и она погибнет от моего кинжала – не доставайся же никому!

Князь с гневом бросился к сакле, но в это время из-за угла показалась старуха: она подозвала к себе князя, шепнула ему что-то на ухо и поспешно скрылась.

Тот вбежал в саклю Шекюр-Ханум, но от волнения не мог выговорить рокового слова, а только показал на конец кинжала и баранью шкурку, которою обтягивается грудь черкешенок.

– Я твоя! – радостно воскликнула княжна и протянула ему обе руки.

– Будь осторожен, не порань груди в первый день брака, – сказал Улудай…[75]

Брак у мусульман бывает трех родов: постоянный, временный брак и брак с невольницей. Постоянным браком каждый мусульманин может сочетаться с четырьмя женами. Временный брак допускается только у шиитов и может быть заключен на несколько лет или на определенное число сближений мужчины с женщиной. Брак с невольницами разрешается только тем, кто по бедности не может содержать жену свободного происхождения.

Хотя многоженство и допускается исламским законом, но черкесы-магометане и те, кто исповедует особую религию и установил у себя правило, допускающее многоженство, редко пользовались этим правом. По большей части каждый имел только одну жену. Причина этому, во-первых, бедность и отсутствие средств на содержание нескольких жен, а во-вторых, ревность жен, приводящая к беспорядкам в семье. Если черкес обзаводился несколькими женами, он обязан был дать каждой отдельную саклю и особую прислугу, что полностью соответствует и правилам ислама. Но и это не всегда удерживало прекрасный пол от ссор и дрязг. Жены, несмотря на отдельные жилища, были не в состоянии поладить между собой, и старшая жена при малейшем предпочтении, оказанном второй жене, например при неравномерной покупке нарядов, устраивала много неприятностей и свар в доме. Считая себя обиженной, первая жена призывала на помощь родных. Начинались разбирательства, и иногда дело доходило до того, что муж или разводился с первой женой, или вынужден был отослать домой вторую. Все эти причины заставляли черкеса отказываться от удовольствия иметь несколько жен.

До вступления в брак мужчина собирал сведения о невесте через своих родственниц. Разузнавал о физическом состоянии невесты, о ее девственности, об исполнении ею религиозных обрядов и способности иметь детей. По мусульманскому праву, помимо прочих качеств женщины, с которой дозволено сочетаться браком, требуется еще еелудь — способность иметь детей. Согласно Корану, женщина, не способная иметь детей по старости, не должна выходить замуж[76]. По тому же праву брак считается делом гражданским, договором на основе обоюдного согласия, и перед вступлением в брак требуется исполнение церемонии сватовства, когда через поверенных с обеих сторон изъявляется взаимное согласие на вступление в брак. Согласие часто обозначается присылкой особого подарка. В свою очередь, жених – в прежнее время, когда черкесы носили панцири и кольчуги, – присылал в подарок родителям невесты панцирь.

По законам, данным Магометом, женщина, достигшая совершеннолетия, сама изъявляет свое согласие на брак. В случае малолетства невесты изъявление согласия предоставляется опекуну, причем женщина по достижении совершеннолетия и при нежелании оставаться замужем может просить о разводе. Последующие толкователи Корана для уменьшения числа подобных разводов постановили различие между опекунами. По их толкованию, согласие, данное естественным опекуном (отцом или дедом), считается непреложным, и такая женщина не может просить о разводе, прочим же опекунам дано право давать условное согласие на вступление в брак несовершеннолетней.

Сватовство с колыбели хотя весьма редко, но случалось и у черкесов, обычно вскоре после рождения дочери друзья заключали договор, что, когда у одного вырастет сын, а у другого дочь достигнет совершеннолетия, их сочетают браком. Проходило время, молодые люди, обрученные словами родителей, подрастали, не подозревая, что судьба их решена. С наступлением 17 лет мальчику и 16 девушке им объявляли о скором счастье, и несчастные, часто не видевшие друг друга, исполняли волю родителей.

У православных черкесов в настоящее время сватовство происходит между родителями, за их отсутствием близкие родственники отправляют к отцу невесты двух стариков, а к ее матери – старух, которые и делают предложения. В случае согласия назначается день, когда родственники жениха должны принести подарки в дом невесты. В этот день, преимущественно вечером, в доме невесты собираются одни мужчины. Поздравив отца невесты и пожелав молодым счастья в супружеской жизни, гости садятся за стол. Родственники жениха приносят вино и подарки: несколько перстней для невесты и ткани на платье, все это передается ее матери. После этой церемонии накрывают стол, приносят закуску, и начинается угощение, во время которого рекой льются всевозможные пожелания жениху и невесте. Последняя на этом вечере не присутствует, ее уводят из дому к одной из родственниц.

У остальных черкесов, неправославных и немагометан, сватовство состояло в присылке в дом невесты с одним из родственников или приятелей коня, которого сватающийся поручал отдать отцу, брату или кому-нибудь из членов семьи. Конь оставался, если предложение принималось, в противном случае его отсылали обратно. Подарок этот назывался эуж, и как только его принимали родители невесты, девушка уже принадлежала жениху.

Спустя некоторое время происходили смотрины и обручение. В назначенный день жених являлся в дом невесты и проводил время среди пиршества с обильным количеством яств и вина, сопровождавшегося пляской и пением. К вечеру подруги наряжали невесту, выводили ее к пирующим и ставили против жениха. Присутствующие медленно подвигали невесту к жениху, и, когда они достаточно приближались друг к другу, в комнате гасили огонь и соединяли их руки. В этом, собственно, и состоял обряд обручения, при котором родители невесты не присутствовали.

После обручения жених приглашал к себе родителей невесты, чтобы условиться о калыме. Иногда, впрочем, для заключения договора о калыме жених отправлял в дом невесты брата с многочисленными друзьями, где они и проводили несколько суток до окончательной сделки, причем каждый представитель со стороны жениха что-нибудь платил за него. В течение всего этого времени не было таких шуток, которым бы не подвергали приехавших к невесте. Каждую ночь молодежь собиралась в доме и коротала ее среди шума, игр и шалостей, продолжавшихся до рассвета.

В старину у черкесов существовал прекрасный обычай: человек, желавший вступить в брак, но не имевший средств заплатить калым, собирал в свой дом как можно больше мужчин и объявлял о своем желании жениться, и каждый из гостей делал ему подарок по средствам.

В прежнее время калым, или гебен-хак, был чрезвычайно велик. За княжну обычно следовало отдать лучший панцирь, который стоил как две рабыни, еще один панцирь, который стоил как одна рабыня, налокотники (по цене одной рабыни), другие налокотники и шишак (по цене одной рабыни), шашку (по цене одной рабыни), еще шашку похуже, пять лошадей, из которых одна должна была стоить рабыни, а остальные без оценки, но право их выбора оставалось за родными невесты. Вместо оружия и доспехов, если их не было, можно было платить рабынями. За дочь узденя (дворянина) выплачивалось от 800 до 1200 рублей, за крестьянку – от 200 до 300 рублей. Со временем калым значительно уменьшился: за княжну платят теперь 500 рублей, за вдову – 300. У узденей первой степени за девицу платят 350 рублей, за вдову – 200, а у прочих узденей за девицу – 220 рублей, за вдову – 150, а за черных девок по 100. У вольных черкесов за девицу – 150 рублей, за вдову – 100. У шапсугов и у натухажцев калым составлял: за дочь князя от 50 до 60 сха (сха – это от 60 до 80 быков), за дочь дворянина 30 сха, за дочь простолюдина 25 сха. Плата поступала отцу, брату или дяде невесты, а если у последней вообще не было родных, можно было жениться и без выплаты калыма. У тех кланов, где не было такого сословного деления и степень общественного развития оставалась низкой, калым уплачивался детьми: за княжну от трех до восьми мальчиков или девочек, а за простолюдинку одного-двух детей. Детей покупали, преимущественно это были дети-рабы или захваченные в плен, часто их заменяли соответствующим количеством рогатого или другого скота[77].

Часть калыма выплачивалась – или сразу, или через определенные промежутки времени, – а другая поступала в мехр невесты, который она получала после заключения брака в виде приданого. Мехр составляет собственность замужней женщины и даже не засчитывается в наследство, которое ей причитается в случае смерти мужа. После развода, если муж снова пожелает вступить в брак с той же самой женщиной, он должен был назначить ей новый мехр и соблюсти определенные условия, о которых упоминается в постановлениях пророка.

Отказаться от невесты без причины значило нанести оскорбление ей самой и ее семье. При этом часть калыма, выплаченная женихом, не возвращалась, кроме того, он должен был к уже выплаченной части дополнить столько, чтобы составилась половина условленного калыма.

Собственно духовная сторона обряда бракосочетания у черкесов-магометан заключалась в том, что после взаимного согласия брачующиеся должны были совершить предварительно два рук’эта намаза с произнесением особой молитвы. Кади читал объявление согласия и потом молитву.

– Слава тому Богу, – произносил он, – который дозволил брак и воспретил все преступные по прелюбодеяниям действия. Да восхвалят небесные и земные существа Магомета!

Затем кади составлял письменный брачный акт, где точно обозначалось количество мехра и прочих обязательств, которые муж принимал на себя. Акт, подписанный свидетелями (не менее двух) мужеского пола, служил неоспоримым доказательством заключения брака. В конце кади провозглашал: «Да поможет Бог!» — и читал первую суру Корана.

В этом и заключался весь обряд мусульманского бракосочетания. Там, где не было кади, любое постороннее лицо могло составить акт и прочесть объявление согласия. При двух свидетелях можно было обойтись и вовсе без письменного акта.

У черкесских князей в прежние времена существовал обычай, согласно которому князь до свадьбы отдавал невесту одному из почетнейших лиц из числа своих подвластных, у которого она нередко жила в течение целого года. Обычай этот имел в то время глубокий смысл. В те времена князья одного и того же племени все были между собой в близком родстве и вынуждены были искать себе жен у соседних, часто отдаленных народов, отличавшихся обычаями и нравами. В такой стране, как, например, Кабарда, где князь считался блюстителем традиций и чистоты нравов, молодая княгиня, как иноземка, не знающая местных условий, могла навлечь на себя упреки со стороны народа за несоблюдение его коренных обычаев. Для ознакомления с ними князь избирал для временного пристанища будущей жены дом почтенного и отличающегося нравственными достоинствами человека, в чьей семье она и приучалась к семейным и общественным традициям народа.

Воспитатель, приняв молодую княгиню, кормил ее, богато одевал, задавал беспрестанные пиры и при передаче мужу одаривал. Несмотря на все эти хлопоты и расходы, охотников было очень много: во-первых, потому, что это считалось величайшей честью, во-вторых, потому, что давало воспитателю связь, равную кровному родству. Кроме того, князь при передаче жены всегда вознаграждал воспитателя подарками за понесенные им расходы. Такие воспитатели у черкесов были известны под именем тей-шаришс, то есть кум. Тей-шаришсы бывали и у других сословий черкесского народа – с той только разницей, что проживание у них молодой не было столь продолжительно.

Таким образом, каждый черкес женился вне своего дома, он привозил невесту в дом уважаемого человека, и там совершалось бракосочетание.

В день свадьбы ватага молодежи отправлялась вместе с женихом за невестой, и получить ее можно было только после того, как один из приехавших дотронулся до ее платья, чего находящаяся при невесте толпа женщин старалась не допустить, что нередко им удавалось. Чтобы положить конец такому сопротивлению, приехавшие делали пожилым женщинам подарки, после чего получали невесту беспрепятственно. Этот обычай носил название вывод невесты.

Если дом, назначенный для первоначального размещения невесты, находился в другом ауле, ее сажали на арбу, запряженную парой коней или волов. Спереди и сзади арбы ехали всадники, которые все время пути пели свадебные песни и беспрестанно стреляли из ружей и пистолетов. Каждый встретившийся со свадебным поездом был обязан к нему присоединиться, над неучтивыми путниками, пренебрегшими обычаем, молодежь глумилась, простреливая у них шапки, сбрасывая с седла или срывая с них одежду.

У дверей дома приятеля жениха свадебный поезд останавливался, невесту вводили в покои, а сопровождавшие ее разъезжались, сделав несколько выстрелов – преимущественно в трубу дома, где оставалась невеста.

Здесь совершался религиозный обряд бракосочетания, а затем, если новобрачный не имел родителей или старшего брата, он удалялся в дом одного из приятелей и оттуда, в сопровождении друга, посещал супругу, но только после захода солнца.

Ночь. Над аулом повисла тишина, и только в отдельно стоящем домике светился огонек и слышен был тихий говор – там молодая новобрачная в тревоге ожидала своего супруга. Покрытая прозрачной белою вуалью, она молча стояла у брачного ложа, вокруг толпились несколько подруг, которые шутили и смеялись. Но вот за дверями слышался шорох шагов – то подходили два человека. Один в бурке, с шашкой через плечо, кинжалом и пистолетом за поясом. Это счастливец жених, а с ним его приятель, который спешил в саклю, чтобы предупредить молодую о приходе супруга. Подруги уходили, невеста оставалась одна. Она стояла неподвижно и безмолвно, как статуя. Молодой муж садился на постель, спутник снимал с него оружие, вешал его на стену, снимал чевяки и, засыпав огонь в очаге золой, уходил, пожелав новобрачным доброй ночи. Оставшись наедине, молодой муж подходил к жене, если она была не в большом страхе, то раздевалась сама, в противном случае муж помогал ей. Перед рассветом новобрачные расставались. Спутник, прокараулив, по обычаю, всю ночь, стучался в двери, как только занималась заря. С уходом мужа в комнату вбегали подруги и с плутовскими улыбками бросались к постели, находили корсет и, если он им нравился, брали себе.

Случалось, что вступление новобрачной в дом, назначенный для временного пребывания, сопровождалось празднеством, но конец его всегда и у всех сословий отмечался самым торжественным обедом. Хозяин дома, где находилась молодая, сделав все необходимые приготовления, созывал народ. По его приглашению собирались девицы из окрестных аулов, и торжество открывалось плясками, пением, играми, продолжавшимися в течение трех дней, а на четвертый молодая отправлялась в дом мужа.

В ауле, где жил молодой супруг, все с нетерпением ожидали приближения свадебного поезда. Дети и взрослые толпами ходили на холмы и курганы, чтобы посмотреть вдаль на дорогу.

– Вот, показались! Вот, выезжают из леса! – вскрикивали хором заметившие церемониальное шествие новобрачной.

Несколько десятков всадников ехали в авангарде. За ними, на татарской висячей колеснице, покрытой белой шелковой или другой тканью и устланной коврами, ехала новобрачная. С ней обычно сидели ее воспитательница и хозяйка дома, в котором она гостила по выходе замуж.

Самые важные люди окружали колесницу и ехали, как правило, с веселыми лицами, но без шума и крика, раздававшихся позади них в группе молодых всадников. Посреди этой толпы ехала двухколесная арба, покрытая красной тканью, развевавшейся по ветру. Вокруг этой арбы, составлявшей обязательную принадлежность каждого свадебного поезда, раздавалось громкое пение свадебных песен, превозносивших красоту, скромность, искусство вышивания золотом молодой супруги, славу и подвиги ее мужа. Черкесские свадебные песни сложены так, что не называют никого по имени, но исполнены намеков на разных лиц. Ружейные выстрелы вторили протяжному напеву, и дым их туманом висел над поездом.

По мере приближения поезда росла и суета в ауле. И старый и малый поспешно вооружались длинными и гибкими палками и толпой спешили навстречу новобрачной, чья колесница, отделившись от поезда, направлялась к дому супруга. У самой ограды поезд останавливался, и молодая шла в саклю по разостланной родственниками мужа шелковой ткани, протянутой от ворот до дверей сакли.

На пороге молодую осыпали сухариками, специально изготовленными для этого случая. Затем ей подносили блюдо с медом, маслом и орехами. Она, по обычаю, только дотрагивалась до них, зато старухи, управлявшие церемонией, лакомились сластями досыта.

Проводив молодую в саклю, ее спутники спешили к выходу из аула полюбоваться зрелищем, которое там ожидало. Несколько десятков наездников окружали арбу, накрытую красною тканью, и должны были довести ее до дома новобрачной в целости, а это было трудно: вооруженные палками старались захватить арбу – этот обычай практиковали исключительно на свадьбах. Конные бросались на пеших, чтобы смять их и открыть арбе путь в аул. Пешие защищались, отчаянно колотя лошадей и всадников, и, прорываясь к арбе, старались сорвать покрывало. Те, кто сидел в арбе, отбивались от преследователей и понукали коней, стремясь достичь заветной сакли. Если толпе удавалось овладеть повозкой, в одно мгновение красное покрывало разрывали на клочки, которые ходили по рукам многочисленных победителей.

Три дня продолжалось празднование торжественного вступления молодой под кров мужа. Здесь, как и у себя, прежний хозяин угощал народ и благодарил гостей за посещение.

Во все время празднования свадьбы голова и лицо молодой были покрыты нарядным платком, для снятия его назначался хатех, или снятчик. Молодой супруг не принимал участия в общем веселье, оставался в уединении или отправлялся в набег, во всяком случае, не возвращался домой до окончания свадебного торжества. Хозяин дома, где молодая пробыла некоторое время, становился аталыком мужа и пользовался теми же правами, что и воспитатель. С приходом молодой в дом мужа ее отец присылал своего человека, жемхараса, или дружку, который оставался у молодых целый год, а потом его отпускали с подарками.

У черкесов смешанной религии были собственные обычаи относительно брака. После обручения и окончания переговоров о калыме жених одевался в самую старую одежду, надевал самое плохое оружие и в назначенный день в сопровождении друзей отправлялся за невестой. Навстречу ему из аула невесты выходила молодежь, срывала оружие, всю верхнюю одежду, отбирала коня, словом, обирала жениха так, что тот вынужден был брать платье у кого-нибудь из приятелей. В чужом платье он шел в дом невесты, брал ее и отводил домой, где и оставлял под надзором родственников или друзей, а сам скрывался у кого-нибудь из соседей. Ежедневно в течение месяца с наступлением темноты друзья приводили молодого к жене, с которой ему дозволялось оставаться всю ночь, а с рассветом он тайком удалялся с брачного ложа.

Вообще, у всех черкесов, кроме христиан, мужу дозволялось видеться с женой только тайком, прокрадываясь на свидание как вор в ночи, и сохрани Бог, если рассвет заставал его в сакле жены. Молодежь, узнавшая об этом, сразу же начинала в насмешку стрелять по трубе женской сакли и сбивала ее пулями до самой крыши. Этот обычай особенно строго соблюдался в первые дни, причем мусульмане в первую брачную ночь, известную под именем шебе-зефаф, обязаны были приступать к супружеским объятиям не иначе как со словами бисмиллах — во имя Бога!

Видеть жену днем, входить к ней в саклю и разговаривать с ней в присутствии других считалось предосудительным: это мог позволить себе только простолюдин, и то пожилой, но князь и дворянин – никогда.

Отсутствие хозяина не мешало гостям веселиться. Они пировали, варили бузу и запасались вином для завершающего пира, на который приглашались все жители аула. После этого жених возвращался в свой дом и вознаграждал приятеля, у которого жил во время свадьбы, быком, коровой или чем-то другим. На свадьбе можно было видеть самые лучшие наряды, холостые или молодые мужчины украшали себя всеми имеющимися доспехами, девушки – праздничной одеждой. Молодой человек, отличившийся рыцарскими ухватками, проворством и силой, получал одобрение стариков и право плясать с той девушкой, с которой пожелает[78].

Свадебный обряд черкесов-христиан также имеет особенности, которые нельзя обойти молчанием.

За несколько дней до свадьбы назначается девичник, на котором собираются девушки и пируют присланной женихом снедью. Последнему в этот вечер дозволено посмотреть на свою невесту в окно, если до того ему не случалось ее видеть.

В день свадьбы, часов в шесть вечера, невесту везут в церковь. Когда жених приезжает за невестой, ее брат бьет его плетью за то, что он будто бы отнимает у него сестру.

Закрытую с головы до ног тонкой кисеей невесту сажают в экипаж, остальные женщины размещаются на арбах и всю дорогу играют на бубнах. Впереди едет верхом жених, рядом с ним шафер и несколько молодых людей, которые всю дорогу до церкви и обратно джигитуют. Наездники срывают шапки со своих товарищей, скачут вперед, те их догоняют, но вот шапка брошена вверх, со всех сторон слышатся выстрелы, и шапка уже никуда больше не годится… Джигитовка не останавливается и во время брачного обряда, молодые находятся в церкви, а джигиты остаются за оградой.

Джигитовка – одна из любимейших черкесских забав. Двадцать, иногда тридцать всадников бешено носятся по полю, показывая свою ловкость и смелость, на всем скаку они поднимают с земли разные вещи и грациозными движениями привлекают взгляды молодых красавиц.

За джигитовкой часто следует игра в палки. Участники разделяются на две партии – конных и пеших. Первые, прикрытые бурками, вооружены нагайками, а вторые – солидных размеров дубинами, которыми и стараются нанести удар конным противникам. Те, разумеется, увертываются, подставляют под удары бурку и за палочные побои платят жестокими ударами нагаек. Зрители ободряют победителей, смеются над побежденными, и игра часто кончается увечьями, а иногда и смертью.

По возвращении из церкви, не доезжая до дома жениха, выносят на блюде полустак — это мука, поджаренная на масле и подслащенная медом, ее кладут на тарелки и разрезают на куски. Тарелку с полустаком из рук несущего выхватывает один из ловких джигитов и мчится по аулу, за ним бросаются в погоню другие всадники, стараясь отнять тарелку, кончается тем, что тарелка бывает разбита, а полустак растоптан.

Молодые въезжают во двор, где раздаются выстрелы, мужчины идут в одну комнату, женщины в другую, шафер вынимает шашку, рубит на притолоке изображение креста – символ счастья, а родители благословляют новобрачных. Жених присоединяется к мужчинам, невеста к женщинам. Она по-прежнему закрыта вуалью и остается так в течение трех дней, на четвертые сутки шафер поднимает вуаль концом шашки и делает молодой подарок.

В то время когда молодые входят в саклю, один из родственников бросает с крыши в толпу разные фрукты. В доме происходит угощение. Все нары уставлены кушаньями, на одной установлен куст терновника, увешанный фруктами, того, кто осмелится взять хоть один из висящих на нем орехов, привязывают веревками к балке и держат до тех пор, пока он не заплатит штраф, сколько ни потребуют от него.

В середине нар, прислонясь к стене, сидит жених, рядом кто-то из пожилых мужчин, подле него стоит металлическая тарелка. Стук палочкой по тарелке возвещает о появлении гостя, который должен положить на тарелку какую-нибудь монету.

До начала ужина сваха ведет невесту, а шафер – жениха в спальню, где они и остаются, не принимая участия в ужине. Жених должен сам раздеть невесту, расшнуровать ей корсет, а если надеется на свою ловкость, то распороть его концом кинжала. С уходом молодых подают ужин, тут-то и начинаются пир и веселье[79]. Вино развязывает и языки, и руки. Пляска делается общей, самые дряхлые старики под громкие одобрительные крики и ружейные выстрелы пускаются в пляс.

Музыкальные инструменты черкесов немногочисленны и неразнообразны: бубен, две или три дудки, подобие свирели с круглыми отверстиями, «скрипка», «балалайка» и нечто вроде лиры, впрочем, очень редко встречающейся, – вот и все инструменты.

Шапсугский намыль состоял из дудки, сделанной из старого ружейного ствола и нескольких связанных досточек, в которые по временам ударял музыкант. Во время игры на таком инструменте вместо аккомпанемента гудели несколько голосов, и несколько человек прихлопывали в ладоши.

Струнные были представлены в двух видах и носили два различных названия. Пшиннер, несколько похожий на виолончель инструмент с двумя волосяными струнами, во время игры держат левой рукой, упирая в колено, а в правую берется дугообразный смычок, которым водят по струнам, издающим глухие, заунывные и однообразные звуки. Точно такой же инструмент, на котором натянуты три струны, носил название пшедегекуакуа, на нем играли как на гитаре, без смычка.

Несмотря на простоту инструментов, небольшой их выбор и незатейливость издаваемых ими звуков, черкесы восторгались своей музыкой и часто в разгар пляски поддерживали свои музыкальные инструменты, хлопая в такт, стреляя из пистолетов и винтовок. Чем больше было выстрелов, тем больше чести для танцора[80].

Существовало два рода танцев у черкесов: орираша, или круг (угг), и кафеныр, род лезгинки, которую танцует один мужчина или одна девушка.

Обычно на середину площадки выходил шестнадцатилетний юноша, раздавались звуки лезгинки, и юный танцор открывал начало народного танца. Сначала шел по кругу медленно, как медленны были хлопки присутствующих. Потом музыка и удары в ладоши учащались, а вместе с ними и движения танцора становились быстрее. Он то становился на острые носки чевяков, то совершенно выворачивал ноги, то описывал быстрый круг, изгибаясь в одну сторону и делая рукою жест, похожий на то, как всадник на всем скаку подхватывает с земли какую-нибудь вещь.

Но вот, усталый и измученный, он останавливался перед кем-нибудь из окружающей его толпы, делал поклон или дотрагивался до его одежды, и тот непременно должен был выйти плясать: отказ исполнить такое предложение считался большой обидой танцевавшему. Таким образом танцоры быстро сменяли друг друга, но черкесы не любили танцевать без девушек, так что на праздниках, где девушки не присутствовали, танцев почти никогда не было. Один из танцующих подходил к девушке и с поклоном приглашал ее танцевать. Она выступала на середину круга и стыдливо опускала глаза. Танец женщины отличался от танца мужчины: она двигалась по кругу медленно, будто плыла или тихо скользила по полу, осторожно изгибалась, а больше держалась прямо, изредка делая умеренные взмахи руками.

Но вот она остановилась, вызвала подругу. Вызванная начала кружиться с самыми грациозными движениями, а вызвавшая шла, танцуя, ей навстречу. «Сначала они быстро вертелись в кругу вдоль рядов восхищенных зрителей, кокетливо нагибаясь по временам к которому-нибудь из горцев или подруг, смотревших на пляску; потом быстро носились одна за другою с плутовской улыбкой и веселыми, смеющимися взглядами, сходились и расходились… Казалось, ноги девушек не двигались в то время, когда они с быстротою стрелы носились по кругу, с неописанной грацией взмахивая руками. Ничто не могло сравниться с прелестью этих танцорок, очаровательною мимикою выражавших природные страсти жителей своей полудикой родины…»

Такой жизни и энергии черкесов не проявлялось в общих танцах, где мужчины и женщины составляли круг и с припевом орираша потихоньку передвигались с места на место, пока не обойдут весь круг. Танец этот довольно монотонный, все двигались молчаливо, плавно, не делая никаких быстрых движений, а только переступая вправо и влево, с одной ноги на другую.

Орираша, или круг, имел другое назначение и смысл для черкеса: он служил местом свидания и переговоров любящих сердец. Пляшущие свободно разговаривали с девицами, которые так же свободно и без робости им отвечали, не нарушая при этом приличий. Грубые манеры, громкий смех во время танцев строго порицались черкесами. Любое отступление девушки от приличий считалось признаком ее дурного воспитания. Общественное мнение требовало, чтобы девица не танцевала слишком часто и долго с одним мужчиной, считалось куда приличнее по очереди танцевать со многими. Девушке предоставлялось, впрочем, полное право оставить своих кавалеров, находившихся с обеих сторон, перейти к другим или просто выйти из круга для отдыха. Тогда под надзором пожилых женщин, не спускавших с нее глаз во время танца, девушка уходила в соседнюю комнату. Мужчина же, напротив, вовсе не имел права оставлять свою даму во время пляски, но мог танцевать и без нее.

Иногда случалось, что круг бывал настолько велик, что внутри его помещались музыканты, посторонние люди и дети старейшин, которых вводили туда на лошадях. В таких случаях назначалось несколько человек для наблюдения за порядком. Они следили за тем, чтобы народ не теснил пляшущих и чтобы конные не слишком приближались к кругу. Из числа надзирателей несколько наиболее важных лиц назначались, по выбору хозяина, для исполнения обязанностей распорядителей праздника. Они подводили девиц к танцующим кавалерам, строго соблюдая при этом правила приличия, состоявшие главным образом в том, чтобы приезжие гости не оставались без дам.

Кафеныр и орираша – самые распространенные танцы у черкесов, кабардинцы же, кроме этих двух, часто исполняют так называемый карачаевский танец, который носит комический характер. Двое мужчин берут под руки девушку и в такт музыке и мерному хлопанью в ладоши в ногу, как солдаты, переваливаются из стороны в сторону. То они тесно прижимают девушку к своим бокам, то отнимают ее друг у друга, то комично покачиваются, точно пьяные. Ритм постепенно ускоряется, и пляска заканчивается полным изнеможением танцующих[81].

Продолжавшиеся по нескольку часов танцы сменялись потом играми, более шумными и нередко весьма опасными. Во всех играх черкесов проглядывала воинственная отвага, сила, а главное, ловкость. Обычно играющие разделялись на два отряда: пеших и конных. Вооруженные огромными кольями, пешие с криком и сравнительно большой толпой бросались на конных противников и били без пощады как людей, так и лошадей. Наездники, со своей стороны, также не жалели пеших, топтали их конями и бросались на всем скаку в середину толпы. В основном конные побеждали пеших, разгоняли их, преследовали до самого дома и, случалось, нередко давили своих противников. Доходило иногда до исступления с обеих сторон, и тогда старики, выступая как посредники, прекращали ссору. Такие игры почти никогда не обходились без несчастных случаев, недаром черкесы говорили: «Кому не страшно в день такой игры, тот не устрашится и в битве». Из всех народных игр наиболее замечательна была известная под именем диюр, что на наречиях некоторых черкесских племен означает крест, она, вероятно, осталась от христианского прошлого.

В каждом ауле жители разделялись на две партии: верховую и низовую, сакли восточной части назывались верховьями, а западной низовьями. В больших и сильно растянутых в длину аулах подобное деление существует до сих пор. Перед началом игры каждый из участников являлся на сборное место с огромным шестом, на верху которого была прикреплена корзина, наполненная сухим сеном или соломой, обе партии, выстроившись друг против друга, зажигали корзины и с криками «диюр! диюр!» бросались друг на друга.

Игра обычно начиналась с наступлением сумерек, и вид пылающих во мраке огромных факелов представлял весьма интересное зрелище. Каждая из сторон ставила себе главной целью захватить как можно больше пленных, которых со связанными за спиной руками отводили в кунахскую одного из старейшин своей партии. По окончании игры каждая сторона собиралась в кунахской, где были собраны пленные. Начинались переговоры, происходил обмен пленных, и та сторона, которая потеряла их больше, должна была выкупать излишек потери, иногда пленные сами обязывались внести за себя выкуп, который всегда состоял из определенного количества съестных припасов. Собранные припасы поручались одному из старейшин партии, который и задавал пир всем своим соратникам. Игра, затеянная молодежью, привлекала и пожилых и старцев, приходивших взглянуть на веселящихся и вздохнуть, «вспоминая прошедшие годы молодости, отчасти предпринимать меры предосторожности от пожара, что легко могли причинить корзинками, в безумии веселья, быстро разносимыми с одного угла аула в другой. Старики часто попадались в плен, будучи немощны и не в состоянии противиться сильным молодым борцам, налагавшим на них ременные оковы. Впрочем, такие пленники дорого обходились победителям, а равно и той партии, у которой были похищены: для примирения с ними надлежало удовлетворять их за то, что, не уважая их седин, увлекли их в плен, и в сем случае виновники приготовляли яства и напитки, и примирение со старцами заключалось новым угощением».

Игры черкесов хоть и были довольно однообразны, но продолжались довольно долго, их прекращала только всеобщая усталость, и тогда все присутствующие усаживались в кружок, на середину выступал певец и после нескольких прелюдий затягивал песню. Окружающие хранили почтительное молчание, и свет огромного костра, разложенного в сакле, то ярко, то тускло освещал внимательные лица…

Черкесы любят поэзию и песни. В прежнее время у них были поэты, гекоко — слагатели народных песен. По большей части это были простолюдины и редко знали язык священников – людей грамотных. Такие поэты высоко ценились князьями и дворянством, они ходили в бой впереди войска. Князья любили иметь при себе певцов и гордились ими. Умение сочинить песню во все времена глубоко уважалось. Замечательнейшие наездники не пренебрегали рифмой. Магомет-Аш, один из первых богатырей за Кубанью, был великолепным импровизатором. Песни, особенно старинные, составляли для черкесов святыню. Едва разнесется по горам весть о смерти героя, как в честь его тотчас же слагалась песня. Родственники умершего собирали к себе всех известных поэтов и удаляли их на время из аула в ближайший лес, снабдив всем необходимым для жизни.

«Каждое утро певцы оставляли свое общее временное жилище и расходились в разные стороны леса, где в уединении слагали свои песни в честь героя. Вечером они сходились вместе, и каждый представлял собранию все, что ему дало вдохновение дня. Из этих отдельных песен особенно хорошие места служили материалом для составления одной общей песни».

Сложив песню, поэты отправлялись в аул, где к тому времени приготовлялся пир. Песня выслушивалась, певцы получали награды и разносили новую песню по всему пространству, где обитало черкесское племя.

В старину, в период могущества и самостоятельности черкесского народа, певцы-поэты были необходимы, так как за отсутствием письменности песня была единственным средством оставить свое имя потомкам. Давая знаменитым людям бессмертие, певцы всюду встречали покровительство, и их щедро осыпали подарками.

Поэзия – это жизнь, душа и живая летопись событий на земле черкесов. Она управляла их сознанием и воображением в домашнем быту, на народных съездах и совещаниях, в радости и в печали. Она встречала их рождение, сопровождала всю жизнь от колыбели до могилы и передавала потомству их дела.

Благоговея перед поэтами-импровизаторами, черкесы не уважали самих певцов, исполнителей народной поэзии. Из высшего класса никто не соглашался быть певцом, сделав из этого профессию, хотя знание народных песен вменялось в обязанность каждому дворянину. Столь странное противоречие объяснимо. Содержание большей части песен составляет историю черкесского народа, жизнь и славу его предков, и потому естественно, что человек, способный передать в поэтической форме все то, что составляет гордость Черкесии, не мог не пользоваться почетом. Отсюда уважение к поэтам-импровизаторам и слагателям песен. А вот исполнители народной поэзии или певцы уронили свое звание и с каждым годом делали его более и более унизительным.

С образом певца черкес соединял понятие о канатном плясуне. Разъезжая по аулам, певцы собирали у жителей подаяние, в котором, большею частью, вовсе не нуждались, позволяли себе шутки и остроты, иногда весьма неблагопристойные. Впрочем, и между певцами были такие, кто пользовался общим уважением, и если они не могли поднять в глазах народа своего звания, то и не подвергали себя всеобщему осмеянию. О некоторых из них сохранились предания, доказывающие, что певцы были необходимы черкесам как прославители и хранители событий. «Рассказывают, что два княжеских рода в спорном деле не могли примириться, каждый доказывал древность своего происхождения, следовательно, и преимущество своих прав. Для разрешения дела потребовали в собрание известного певца и приказали ему пропеть одну из самых древних песен в таком предположении, что тот княжеский род, которого члены оказали более подвигов в известном событии, естественным образом должен пользоваться преимуществами. Положение певца было опасное: та сторона из спорящих, которую он решился бы унизить, могла отомстить ему. Однако же певец имел столько твердости, что словами: «Если сын (такого-то родоначальника) убьет меня, то погибну во чреве собаки», – которые прибавил он от себя, высказал он преимущество одного рода против другого. Песня Теймрг-кап, или Хутч-чоюпч(Дербент), сказывают, послужила одному из крымских ханов историческим доказательством того, что черкесы давали войско его предкам, и потому взял он от них вспомогательное войско».

Все песни черкесов сложены тоническим размером, их нельзя читать как стихи, а следует декламировать нараспев. При обычном чтении они теряют гармонию и не производят того впечатления, как во время пения. Некоторые песни звукоподражательны, в особенности та, что воспевает быстроту реки. Ее звучание действительно напоминает бурные потоки клокочущей реки.

Народная поэзия черкесов делится на три рода – это песни, старые сказания (тхдезси)[82] и старые вымыслы (тхдесезси). Каждый из разрядов, в свою очередь, подразделяется на части. Так, песни можно разделить на колыбельные, исторические или военные (тльбепшьнатль – что в переводе означает «песня многих мужей»), жизнеописательные (тльзекопшьнатль – «песня одного человека»), плачи (гбзе), наезднические (зейко-ород), религиозные (их пели почтительно, с непокрытыми головами и в дни праздников в честь языческих богов), песни, сочиненные в честь раненого (тдчешпеко-оред), и плясовые (утчь-оред).

При рождении младенца мужского пола его будущий воспитатель поручал импровизаторам сложить колыбельную в честь своего питомца. Поэты начинали рассказ со славы предков новорожденного, потом переходили к достоинствам его родителей и заканчивали картиной будущих подвигов младенца и его заслуг на пользу родины. Начав поэтический рассказ, певец-импровизатор в своих поэтических сравнениях не жалел ни южного солнца, ни цветов и красок природы. Он воспевал не настоящее, а будущее своего героя, которое было точно так же беспредельно, как беспределен был простор воображения самого поэта…

В тльбепшьнатль воспевались исключительно военные события, притом такие, в которых принимали участие целые племена или кланы чаркесского народа. Если бы в этих песнях не была забыта хронология событий, они могли бы служить самым полным материалом для рассказа о жизни черкесов в отдаленные времена. По способу сложения все эти песни очень схожи между собой, некоторые из них известны по именам воспеваемых лиц, таковы знаменитые песни Солох, Карбеч, Канболет и др. Другие носят название места и времени битв – Ккурее, Кешьтейво, Бзиек козеогор и др. В таких песнях часто встречается описание положения племен до начала военных столкновений и обстоятельств, которые к нему привели. Из вступления, которое делал певец, нередко можно было понять политическую жизнь двух племен и причины войны, послужившей сюжетом для песни.

Рассказ о подвигах одного человека относится к разряду жизнеописательных песен. Другие лица, упоминавшиеся в песне, служили только для объяснения обстоятельств, были, так сказать, дополнительным материалом. Эти песни самые важные, и неудивительно, что черкесы, народ полудикий, не имевший ни образованности, ни литературы, думали и заботились о том, что скажет о них потомство. Особенно замечательны в этом отношении песни Айдемир и Бзехипеко-Бексирз, преимущественно последняя. Певец говорит, что Бексирз является во время сражения в железном виде, что его стрела пробивает панцирь и что идти против него – все равно что идти против пожара…

Плачи (гбзе) описывают исключительно бедствия, например истребление целых племен и аулов войной или эпидемией, иногда воспевается и горькая участь отдельных лиц. В первом случае они относятся скорее к историческим песням, а во втором похожи на жизнеописательные. Отличаясь от других плачевным напевом, песни этого рода по красоте сравнений и выразительности уступают всем другим родам песен.

«Такое обстоятельство заставляет меня думать, – говорит неизвестный автор-туземец[83], – что в старину плачевных песен не слагали; потому что важные события, бедственные и истребительные, воспевались, как принято было воспевать песни, в историческом виде, а несчастья или жизнь одного лица излагали в виде жизнеописательном, если чья-либо жизнь была достойна такой чести. Впоследствии, когда певцы перевелись с бедствиями и тревогами народа, друзья погибавших начали сами воспевать или оплакивать в песнях несчастных друзей, и из того возникли плачевные песни; они легко утвердились в народе, который не может жить, не воспевая своего горя и своей радости. По крайней мере, в новейшее время, к сожалению, древние песни теряются, приходят в забвение, а между тем маловажные случаи, возбуждающие по обстоятельствам соболезнование народа, немедленно превращаются в плачевные песни».

К числу жизнеописательных относятся и песни наезднические, которые пелись преимущественно в поле, во время наездов и довольно протяжно. Восхваляя подвиги знаменитого наездника, черкесы, пропев один куплет, снимали с себя шапки и приклонялись на гриву лошади. Песни этого рода служили наилучшим стимулом для отваги для воинственного народа, напевая наездническую песню, ни один черкес не удержится, чтобы не погарцевать на своем скакуне, а иногда в руках его заблестит и обнаженный клинок шашки.

Черкес не радовался, не печалился без пения, он пел, например, сахгеш — песню у тела умершего, когда оно оставалось в доме в ночь перед погребением, пел и тдчепшеко-оред — песню около раненого. Низовые черкесские племена начинали каждый раз пение у постели раненого так называемой песней кракец, отличавшейся протяжностью напева. Потом обращались к Тлепсу и просили его покровительства для успешного излечения.

Говоря о плясовых песнях черкесов, надо признать, что в них нет столь высокой поэзии. Напротив, они состоят из набора фраз, иногда даже неблагопристойных.

Тонический размер песен был причиной того, что они передавались из уст в уста именно в тех словах, как были сложены изначально. Оттого описание событий не столь подвержено изменениям и произволу певцов. Следовательно, песни черкесского народа заключают в себе больше достоверности, чем все другие формы устного творчества. Напротив, тхдезеи, или старые сказания, могли излагаться не одними и теми же словами по прихоти рассказчиков. Поэтому старые сказания, сохраняя название и тему, передавались с бесчисленными изменениями, дополнениями и купюрами, следовательно, от многих тхдезеи остался только остов, которому время и люди придавали своеобразие. Несмотря на это, тхдезеи весьма любопытны и заключают в себе множество героических описаний, характеризующих народную жизнь в разные исторические эпохи.

Вот один из примеров.

Жанеевский дворянин Каит был человек гордый, отличавшийся храбростью и разбойной удалью. Однажды, возвратившись из набега, он посетил красавицу, которых было так много в древней Черкесии.

– Неужели, Каит, – спросила с улыбкой встретившая его девушка, – и ты, подобно таким-то (тут она назвала имена двух знаменитых князей), питаешься только походной пищей?

Сомнение в том, что он не способен переносить лишения, задели гордость храбреца, и с наступлением ночи Каит отправился к названным князьям, чтобы доказать, что он не уступает ни в чем ни одному наезднику в мире. Преодолев все трудности пути, сопряженные с дальним и опасным переездом, Каит достиг наконец знаменитых князей, скрывавшихся в доме преданного им кунака. Две злые собаки вцепились в ноги Каита, когда он пошел в кунахскую, но, не обращая на них никакого внимания, хотя ноги его были окровавлены, он продолжал свой путь. Дочь хозяина сообщила о странном госте, и князья, удивляясь хладнокровию приезжего, пожелали тотчас же его видеть.

С тех пор Каит стал неразлучным спутником и другом князей.

Однажды, когда их жестоко преследовали враги, князья пали на поле битвы. Истекая кровью, друзья просили Каита оставить их и спасаться бегством. Каит принял их просьбу за оскорбление.

– Многолюдное жанеевское племя! – говорит Каит устами рассказчика, – я для вас все покинул и с вами делил походную пищу, теперь, когда вы гибнете, разделю с вами и участь свою!

Каит защищал их тела с такой отвагой и мужеством, что неприятель, потрясенный его храбростью, просил, чтобы он, как иноплеменник, беспрепятственно удалился на свою родину. Каит не хотел и слышать о том, чтобы ему сохранили жизнь, – и пал, защищая тела убитых друзей.

Что касается старых вымыслов, то этот род поэзии подразумевает то, что мы называем сказками. У черкесов было много сказок, представляющих значительный интерес, но, к сожалению, в настоящее время их можно считать утраченными для исследователя – если не целиком, то большей их части. Причина тому – рассеяние черкесского народа, а кроме того, преследование магометанским духовенством любого рода песен, забав и увеселений, не соответствующих духу ислама.

С принятием черкесами магометанства муллы и эфенди совершенно изгнали стихотворцев, и гекоко уже не существуют. Теперь между черкесами появляются одинокие странствующие барды, исполняющие песни, предания старины и импровизующие стихи на новые события. Черкесы чрезвычайно впечатлительны, легко воодушевляются от песни или рассказа. Этой чертой характера часто пользовались люди, стремившиеся овладеть умами народа и занять место военачальников и предводителей в борьбе с русскими. Задумав какое-нибудь предприятие, они отправляли по округе преданных им импровизаторов, которые прославляли их ум и дела, привлекали народ на их сторону. Появление поэта-импровизатора на празднике, как прежде, так и теперь, составляет истинное удовольствие для собравшихся. Густая толпа тотчас же окружает странствующего барда. И вот посреди двора садится, поджав под себя ноги, старик с загорелым лицом и обнаженной грудью, утвердив на колене свой инструмент, он извлекает из него монотонные звуки, подпевая свою монотонную песню.

«Красавицы гор, – поет он, – на порогах саклей за рукоделием поют про подвиги храбрых. На крутых берегах кипучей Лабы питомцы брани вьют арканы, а Темир-Казек с небес в ясную ночь указывает им сакли врагов. И не на ладьях, а грудью буйных коней рассекают они шумные воды Кубани, и пустыни безбрежных степей пролетают падучей звездой. Вот перед ними древний Дон плещет и катит седые волны; над волнами стелется туман; в мглистой выси лишь коршун чернеет, а по берегу только робкие лани бредут…»

Для потехи публики в особую подставку инструмента вставлена палочка, к которой прикреплен деревянный конек-горбунок вершка в три, связанный в суставах ног ниточкой. Когда певец водит по струнам пальцами, к которым привязан шнурок от палочки, конек выделывает в такт уморительные движения. Старик тянет свою заунывную песню, а толпа помирает со смеху…[84]

Часто и вовсе импровизатор не употребляет инструмента. Он начинает рассказ довольно медленно, мерно ударяя черенком ножа о какую-нибудь звонкую вещь, потом такт ускоряется, голос его усиливается, и тихий речитатив превращается в звонкую песнь, воспевающую, например, подвиги Керзека-Шрухуко-Тугуза, натухажского дворянина[85].

– Ах, была когда-то блестящая пора света! – говорит импровизатор. – Тогда-то и первенство благородного удальства находилось в руках дворян Керзеков[86].

«Старый Шрухуко-Тугуз горит пылкой отвагой. Мрак ночи для него то же, что лунная ночь, а лунная ночь – верх блестящего дня. Он обожаем толпой поклонников, всегда густо теснящихся вокруг него. Находясь в обществе добрых молодцев, старый Шрухуко-Тугуз заставляет завистников сгорать от досады, а врагов пресмыкаться и льстить себе.

Шрухуко-Тугуз надоедает своей молодой жене беспрерывными подношениями шелковых тканей.

В несчастный день Калаусской битвы Шрухуко-Тугуз на быстром как вихрь белом коне опередил спутников и прежде их очутился на противоположной стороне реки.

Не сопровождаемый войсками падишаха и не дожидаясь позволения анапского паши, Шрухуко-Тугуз решается на беспримерный подвиг, за что, впрочем, вместо благодарности получает впоследствии выговор от начальника янычаров – Япичар-аги.

Ружейную стрельбу начинает прежде других, присоединяется к обнажившим шашки, не оглядываясь назад, мчится вперед, опустошает бастион, обретая славу…

Любя мусульман, презирая в лице генерала всех русских, Шрухуко-Тугуз упивается громом боя.

В сражении Шрухуко повторяет пример кровавой сечи славного Озермеса, сына Еркена, а в храбрости уподобляется младшему брату Озермеса, Темиркану[87].

Шрухуко-Тугуз топчет копытами своего коня русский стан, снова обнажает вековую саблю и мчится на генерала… Потом налетает на ближайшую русскую станицу, оставленную без защиты испуганными воинами, освобождает плененных собратьев и прославленным героем возвращается на родину.

Гассан-паша[88], великий начальник Анапы, усыновляет Шрухуко-Тугуза и представляет его народу как сына. Седр-азам[89], племянник Гассан-паши, льстя себя надеждой взглянуть на героя, присылает Тугузу пригласительные письма. Шрухуко отправляется на корабле в Стамбул. Знаменитый почитатель Шрухуко-Тугуза приветствует его на падишахской пристани. Султан приказывает войскам всюду отдавать честь Шрухуко-Тугузу. Шейх-ислям привстает при появлении героя в стенах золотого сераля. Герой осыпан драгоценностями. Он не трудится поднимать оброненные алмазы. Падишах и Стамбул ликуют в честь Шрухуко-Тугуза…

Так проходят дни, но храбрый черкес уже тоскует по родине: в Стамбуле нет ему равного, и он собирается в обратный путь. Провожать его до падишаховой пристани объявлено по Стамбулу обязательным для всех, а не подарившие Тугузу подарки всенародно осмеяны.

Бывши так почтен османами, Шрухуко-Тугуз наконец возвращается и с радостным восклицанием ступает на родную землю».

Примечательно, что черкесы не пренебрегали и врагами, отличившимися храбростью: про них также слагались песни. Так, черкесы воспевали подвиги генерала Вельяминова, которого называли кизил-генерал, или генерал-плижер, то есть «красный генерал», по причине его рыжеватых волос, славили дело Круковского у станицы Бекешевской 1843 года и подвиг генерала Засса на Фарзе в 1841 году[90].

«Дети, не играйте шашкою, – пели они про Вельяминова, – не обнажайте блестящей полосы, не накликайте беды на головы ваших отцов и матерей: генерал-плижер близок!

Близко или далеко – генерал-плижер знает все, видит все: глаз у него орлиный, полет его соколиный.

Было счастливое время: русские сидели в крепостях за толстыми стенами, а в широком поле гуляли черкесы, что было в поле, принадлежало им, тяжко было русским, весело черкесам.

Откуда ни возьмись – генерал-плижер, и высыпали русские из крепостей, уши лошади вместо присошек, седельная лука вместо стены, захватили они поле, да и в горах не стало черкесам житья.

Дети, не играйте шашкою, не обнажайте блестящей полосы, не накликайте беды на головы ваших отцов и матерей: генерал-плижер близок.

Он все видит, все знает. Увидит шашку наголо, и будет беда. Как ворон на кровь, так он летит на блеск железа. Генерал-плижер налетит как сокол, заклюет как орел, как ворон напьется нашей крови»[91].

Старинные песни про нардов (гигантов, богатырей) и про прежних рыцарей пользуются глубоким уважением, но они очень редки, большая их часть забыта народом.

Из исторических песен, распространенных в последнее время, одна воспевает сражение при урочище Кыз-Бурун, а другая – взятие Дербента черкесами и татарами. Первая пелась за Кубанью, вторая у шапсугов.

«Кыз-Бурун» составлена размером, напоминающим гекзаметр, и поется под аккомпанемент пшиннера. Вот ее содержание. Князья Большой Кабарды, потомки Капарта, старшего сына Иналова, хотят посадить для княжения над бесленеевцами одного из своих князей, но у бесленеевцев остался наследником малолетний князь, потомок Беслана, младшего сына Иналова, и потому бесленеевцы сопротивляются. Князья Большой Кабарды вооружаются, бесленеевцы, как более слабые, призывают на помощь все закубанские черкесские племена и крымского хана. Здесь поэт дает описание всех народов и князей, участвовавших в союзе, перечисляет дворянские роды.

Союзники поднялись и двинулись в Большую Кабарду. Кабардинцы заняли позицию на реке Баксан и укрепили ее опрокинутыми арбами. Завязывается бой, темиргоевцы и бзедухи выказывают чудеса храбрости, растаскивают арбы и врываются в укрепление. Победа остается за закубанскими черкесами, и кабардинцы отказываются от своих притязаний.

Песнь, которую поют шапсуги, описывает взятие Дербента (Демир-Хапу). Черкесы по вызову крымского хана пошли на Дербент. В состав ополчения вошло все лучшее черкесское дворянство, и князья Болотоковы отличались в этом походе такой храбростью, что крымский хан даровал им право черного хана (кара-хан или кара-султан), это означало, что Болотоковы имеют все права настоящего хана над народом везде, где он сам, белый хан, то есть повелитель Крыма, не управляет народом самолично. Черкесы говорят, что эта песнь представляет собой родословную книгу их дворянства, так что фамилии, которые не упомянуты в песне, не принадлежат к коренным дворянским фамилиям.

У шапсугов еще недавно существовала песня об их вражде с крымскими ханами.

С давних пор крымские ханы, которым повиновалась тогда вся нынешняя Кавказская область, населенная нагайцами и калмыками, которые, таким образом, огибали горы своими владениями с севера, постоянно стремились утвердить свою власть в горах.

Из народных преданий и песен видно, что крымские ханы в течение двухсот лет вели войну с черкесами, стремясь их покорить, что много народа погибло в кровавых сечах, но не сумели ни полностью, ни надолго оставаться повелителями черкесского народа. Беспрерывные восстания уничтожали только что упрочившуюся власть крымских ханов, и всегда оставались один или два клана, которые, сохранив свою независимость, успевали и других соплеменников подбить на мятеж.

Война была кровопролитна, некоторые кланы, например хегайков, были полностью истреблены в этой борьбе, жанеевцы и 150 лет спустя не в состоянии были оправиться от войны и составляют очень небольшое племя среди шапсугов.

Черкесские народы, жившие на подгорных равнинах, – хатюкайцы, темиргоевцы, бесленеевцы и даже кабардинцы, – некоторое время покорялись крымским ханам, шапсуги же никогда не находились под властью Крыма и были покровителями всем своим соплеменникам, стремившимся освободиться от чуждой им власти. Война крымских ханов против шапсугов всегда была неудачна. Хан Девлет-Гирей, вторгшийся в их земли, был разбит на реке Пшад шапсугским предводителем, князем Немира-Шубс. В этом сражении, по словам песни, сам крымский хан был взят в плен и, по предложению предводителя черкесов, посажен задом наперед на верблюда и отправлен восвояси.

– Поезжай себе в Крым, – сказал Немира-Шубс плененному хану, – но так как ты любишь шапсугов, мы тебя так посадили на верблюда, чтобы ты, возвращаясь в Крым, все смотрел на наши горы.

У кабардинцев есть песня про хана Селим-Гирея, она относится к тому времени, когда Большая Кабарда была под властью крымских ханов.

Селим-Гирей собирался идти на Дербент, желая им завладеть. С частью своих войск он прибыл в Большую Кабарду, которая должна была выставить милицию. Кабардинцы устроили заговор, истребили татар, убили самого Селим-Гирея и сняли с него панцирь. В песне с насмешкой говорится, что «кабардинцы с крымского хана сняли кожу». Панцирь этот до сих пор хранится в семье князей Мисостовых.

В одной песне, которую поют у шапсугов, сохранилось описание кровавого эпизода борьбы жанеевского племени против крымских ханов. Неоднократно побеждаемые в битвах с татарами, жанеевцы, узнав, что против них опять собираются крымцы, решили победить или погибнуть все до последнего. Каждый из жанеевцев должен был участвовать в бою и взять с собой своего малолетнего ребенка, чтобы, защищая его, не отступать ни на шаг. Один из жанеевцев, не имея детей, взял невестку и поставил у себя за спиной. Невестка в песне спрашивает, что будет с ней в случае смерти деверя.

– Если я паду в бою, – отвечает тот, – то труп мой спасет тебя и народ.

Завязывается рукопашный бой, крымцы одолевают. Один татарин налетает на жанеевца, прикрывающего своим телом невестку, и убивает его. Но в тот миг, когда он хватает беззащитную, чтобы взять ее в плен, лошадь поскальзывается на трупе жанеевца, и татарин падает с лошади. Жанеевцы убивают татарина и снимают с него доспехи: это был поворотный момент битвы. Жанеевцы ободряются, татары робеют и, разбитые, отступают…

Вот еще одна песня, сохранившаяся лишь частично в виде предания у шапсугов, темиргоевцев и кабардинцев. Исходя из ее содержания, кабардинцы и темиргоевцы считают себя выходцами из Арабистана. По преданию, кабардинцы и темиргоевцы до прибытия на Кавказ перекочевали в Крым, где и жили очень долгое время. Недовольные ханами, они перебрались через Таманский пролив и поселились на Джимитейском острове в устье Кубани. После упорной войны они отошли в Бакинское ущелье на реке Адагум. Крымцы и прочие горцы вытеснили их и оттуда. Тогда кабардинцы двинулись к Каменному мосту на реке Малке и поселились на местах, которые занимают и поныне. На пути от Адагума кабардинцев постоянно преследовал неприятель, так что они не могли похоронить свою умершую княжну и везли ее тело. Из-за этого путь отступления кабардинцев от бывшего Ахметовского укрепления до укрепления Хумары получил название хадах-тляхо, то есть путь усопшей.

Что касается мотивов песен, то «пение горцев, – говорит Вердеревский, – еще оригинальнее их музыки. Представьте себе, что четыре певца хором тянут четырехнотную гамму, например с до, останавливаясь на фа и потом опять спускаясь к до; в это время пятый, главный певец, резкой фистулой поет, во всю силу своего голоса, какой-то речитатив в лад, но не в такт аккомпанемента своих товарищей; в это же самое время пшено (пшиннер) делает свое дело – и из всего этого выходит удивительная разноголосица, в которой, однако же, мало-помалу привыкающее ухо европейца может наконец различить какой-то мотив, какую-то смутную музыкальную мысль»[92].

Мотивы старинных песен похожи на григорианский церковный напев, что доказывает, что музыка здесь родилась из церковных песнопений. Христианство исчезло между черкесами, но мотивы его молитв остались…

Глава 5

Домашний быт черкеса и его семейная жизнь. Неограниченная власть мужа над женой, отца над сыном. Положение в семье черкесской женщины. Разводы. Целомудрие женщин. Рождение и воспитание детей. Аталычество. Похороны

Жизнь черкеса всегда была тревожна: то народное собрание подымало на ноги весь аул, то начиналось какое-нибудь разбирательство, то приходила весть о грозящей опасности, то сбор партий, то набег, то вторжение наших войск, то, наконец, появление в горах шейха (святого), проповедующего покаяние.

В последнем случае народ в приступе набожности начинал с воплями каяться, приносил в жертву черных баранов, молился, налагал на себя пост и шел слушать проповеди шейха.

На большой поляне, где-нибудь в лесу, недалеко от аула, собиралось до трех тысяч черкесов, образовывавших широкий полукруг. Стоя на коленях, иногда в снегу, с поникшими головами, они жадно следили за молитвой, которую громкими голосами произносило несколько эфенди в белых чалмах и такого же цвета длинных мантиях, накинутых поверх черкески. Воткнутые перед ними палки с полумесяцем обозначали сторону, где находится Мекка. После молитвы проповедник читал главу из Корана и произносил проповедь, убеждавшую не сближаться с гяурами и драться с русскими до последней капли крови. Яркие картины, обещавшие райские утехи павшим в бою с русскими и адские муки тем, кто покорился, были так хорошо приноровлены к понятиям и характеру черкесов, что сильно поражали их воображение.

Впечатление, которое проповедник производил на аудиторию, было очень велико: это можно было видеть по быстро изменявшимся выражениям лиц. Но и этого ему казалось недостаточно: он заканчивал проповедь только тогда, когда своей речью вызывал всеобщее восклицание. Перечисляя грехи, принимаемые на душу черкесскими племенами, признавшими над собой силу русского закона, проповедник замечал, «что, по дошедшим до него слухам, они – от чего да избавит Аллах каждого правоверного, чающего вечной жизни, – даже едят свинину, без чего гяуры не стали бы им покровительствовать». Этого черкесы уже не могли вынести: они дрожали от досады, неистовые крики омерзения и проклятия вырывались у толпы…

– Харам! Харам (нечисто, запрещено)! – кричала толпа, перекрывая последние слова проповедника.

Довольный эффектом от своей речи и необузданным рвением своих слушателей, проповедник благословлял собрание, и все расходились по домам. Проходило два-три дня, самое большое неделя, и все бывало забыто, и вот уже совсем другой вопрос занимает всех.

Весна и осень – два времени года, когда жизнь черкесов отличалась наибольшей активностью, время это можно назвать временем набегов. С наступлением весны или осени князь, собрав достаточную партию молодых дворян, выезжал с ними, что называется, в поле. Найдя удобное место, партия располагалась в шалашах или просто под навесом. Княжеская свита, прислуга и молодые дворяне разъезжались по ночам в аулы, искали добычу, захватывали, то есть воровали и пригоняли быков и овец для пропитания. Если ночной поиск бывал неудачен, отправляли днем посланных в аулы, где они закупали необходимые припасы и ту провизию, которую нельзя приобрести благородным разбоем, как то: пшено, молоко, сыр и пр. Лучшие наездники отправлялись в экспедицию к дальним племенам, пригоняли к своим товарищам табуны лошадей и приводили пленных. Пир за пиром, угощение за угощением следовали в это время и сопровождались стрельбой, скачками и другими играми.

В жизни черкеса нельзя указать ни одного момента, чтобы он сидел смирно. Только ненастные дни, бури да ночь заставляли его сидеть дома и греться у очага, развалившись на разостланной полости.

Простая домашняя обстановка навевала скуку на черкеса, в сакле было ему тесно, душно и грязно.

Дома без деревянных полов, недостаток белья и одежды, отсутствие теплых бань и скудная пища порождали неслыханную нечистоту и самые отвратительные кожные болезни. «Кроме чесотки, – говорит очевидец, – и всякого рода злокачественных нарывов, я не раз встречал настоящую проказу, видел детей, у которых шея и плечи были покрыты наростом, похожим на рыбью чешую».

Черкесы вообще неопрятны: носят, не снимая с плеч, бешметы, испещренные заплатами, и нагольные тулупы с множеством самых разных насекомых, в бараньей шапке содержится чуть не целый воз сена, щепок, отрубей и множество других вещей. Бедность и нехватка одежды были так велики у абадзехов, что только половина из них имела рубашки, остальные же носили одну черкеску, не снимая ее с плеч. Дети до десятилетнего возраста, особенно у крестьян, ходили или голыми, или в одной рубашке. В теплой одежде и в шубах нужда была так велика, что из трехтысячного сборища абадзехов для набега на нашу линию реки Лабы достигало не более тысячи, а остальные были вынуждены вернуться домой с полпути. Одежда абадзехов была по преимуществу сшита из грубой бумажной ткани, которую они выменивали у турок на женщин и детей.

При такой бедности нельзя было и помышлять об особенной чистоте. Черкесы высшего класса и люди богатые держали себя гораздо чище, и между ними кожных болезней не встречалось. При этом во всех сословиях черкесского народа женщины отличались большей опрятностью, чем мужчины, несмотря на то что исполняли почти всю грязную домашнюю работу. За неимением бань, женщины беспрестанно полоскались в больших, совершенно плоских медных тазах и содержали свою одежду в исправности и чистоте.

Непривлекательность обстановки отчасти служила причиной тому, что черкес редко проводил время в кругу семьи, только вечерний сумрак пригонял его домой, где хозяйка хлопотала об ужине, помешивая ложкой в котелке, висящем на железной цепи над ярким костром. Оборванные ребятишки ползают на четвереньках по полу и с криками протягивают ручонки, ловя за полы мать, переливающую из ведер в корыто только что надоенное молоко. Захлопотавшаяся женщина сердито прикрикивает на детей и гонит их прочь.

– Не до вас мне сейчас, – говорит она, – подите вон к нему.

Лежащий перед костром отец семейства считает неприличным пускаться в интимную беседу со своей дражайшей половиной. Он ограничивается сухими, угрюмыми фразами, которые нехотя кидает через плечо, очень похожими на мычание быка. Жена никогда не дерзнет назвать мужа по имени, ни в глаза, ни за глаза, точно так же, как и муж не снисходит до этого. Местоимения он и она заменяют в семейном быту черкеса собственные имена супругов.

– Подите к нему! – говорит женщина детям, указывая на отца.

– Видите, что она занята! – кричит отец, унимая детей.

Приласкать детей, поцеловать жену считается предосудительным. Вообще, поцелуй у черкесов – это принадлежность исключительно брачного ложа.

Черкесский дворянин проводил жизнь на коне, в воровских набегах, в стычках с неприятелем или разъезжал по гостям. Если же и был дома, то проводил весь день в кунахской, где лежал или чистил оружие, поправлял конскую сбрую, а чаще совсем ничего не делал. В минуты совершенного безделья он стругал ножом палочку или напевал песню, аккомпанируя на пшиннере. Ему дела не было до того, что происходит в семье, с которой он редко виделся, и ходил к жене только вечером. На последней же лежала обязанность смотреть за хозяйством. Она ткала сукно, холст и одевала детей и мужа с ног до головы. Если у черкеса было несколько жен, каждая из них занимала отдельное помещение, имела особое хозяйство, и они поочередно обязаны были готовить для мужа пищу и относить ему в кунахскую.

Княгиня днем сидела за шитьем и тканьем галунов, сакля ее была наполнена женщинами и девушками, занимавшимися делами под ее руководством. В присутствии княгини работающие с ней женщины соблюдали строгий этикет, за неприличное слово, даже движение следовало строгое наказание. Жена одного из конвойных князя допустила в присутствии княгини Темиргоевской, жены Джембулата Айтекова, какую-то незначительную оплошность. Княгиня, не сказав ей ни слова, тотчас приказала вооруженным прислужникам идти на выгон и взять пару быков, принадлежавших этой женщине. Быков привели на княжеский двор, зарезали, и они были отданы на съедение княжескому двору и прислуге, наполнявшей комнаты.

Черкешенки отличаются замечательной искусностью в рукоделии, скорее износится и разорвется самое платье, чем лопнет шов, сделанный их рукой, серебряный галун черкесской работы крепок и изящен.

Во всем, что сделано женскими руками, видны тонкий вкус и практичность. Умение хорошо работать считалось, после красоты, главным достоинством девушки и лучшей приманкой для женихов. Замужних женщин никто не видел, они сидели дома, занимались детьми и хозяйством. Им дозволялось принимать у себя родных обоего пола, однако Коран запрещает входить в дом без согласия хозяина.

Мужу предоставлено господство над женой, так как на него возложено ее содержание. «Господь охраняет жен, – говорит Коран, – через покровительство мужа, потому жена должна повиноваться мужу и сохранять всякую тайну». Мужья считают своих жен рабынями, существами безответными, которым даже не позволено жаловаться на мужа. Такое рабство происходит от обычая платить калым родителям за невесту.

По магометанским законам, кроме мужа, никто не имеет власти над женщиной. Муж, который хочет наказать жену, обязан сделать ей сначала словесные наставления, потом, оставляя ее одну на супружеском ложе, воздерживаться от близости с ней и уж только потом наказывать телесно, но без причинения увечья или ран. В последнем случае жена может пожаловаться кади, и тот подвергнет мужа телесному наказанию.

Семейные отношения у черкесов были вообще грубы и деспотичны, отцовская власть в семье была ничем не ограничена. Глава семейства имел право не только лишить сына наследства, но даже убить его, не неся за то ни перед кем никакой ответственности. «Та же неограниченная власть признается за общиной, которая имеет право жизни и смерти в отношении каждого своего члена».

Сын при отце, младший брат при старшем говорить не смеет. Молодой человек самого высокого происхождения обязан был оказывать почтение любому старику, вставать перед ним, не спрашивая его имени, уступать ему место, не садиться без его позволения, молчать перед ним, кротко и почтительно отвечать на его вопросы. Уважение к старшим распространялось часто и на невольников, которые не исключались из этого правила. «Хотя дворянин и каждый вольный черкес не имеет привычки вставать перед рабом, – говорит очевидец, – однако же мне случалось нередко видеть, как они сажали с собою за стол пришедшего в кунахскую седобородого невольника»[93].

Жена могла беседовать с мужем только ночью, во время супружеских свиданий, присутствие же мужа в ее покоях днем считалось предосудительным. Жена не имела права проститься с умершим мужем, ей не позволялось быть в той комнате, где лежал покойник. Мертвого сына матери позволено видеть, но близко подходить к нему или проститься с ним – нельзя. В определенных законом случаях женщины могли выступать свидетельницами как по гражданским, так и по уголовным делам, но их показания принимались только при совпадении с показаниями нескольких мужчин. Показания одних женщин, как свидетельниц, принимались исключительно в вопросах относительно рождения, физических недостатков женщин и родства по кормилице. Женщины могли быть поверенными в делах о браке и разводе, могли быть назначены опекунами, если не было благочестивых и достойных мужчин. Над беременной женщиной воспрещалось совершать кровную месть и подвергать ее телесному наказанию до разрешения от бремени.

Кроме мужа, женщина может показывать лицо только отцу, сыновьям, братьям, племянникам, тестю, сыновьям мужа от другой жены и вообще всем детям, не понимающим еще различия полов. Даже между собой женщины обязаны соблюдать в этом отношении определенные приличия. Считалось неприличным мужу показываться вместе с женой вне дома, а отцу ласкать детей при посторонних.

Несмотря на столь незавидное положение женщины, черкешенку все-таки можно считать счастливой в сравнении с женщинами других горских народов. Хотя у черкесов на долю женщины и выпадали самые тяжелые домашние работы, но это было обусловлено обычаями, а не жестокостью. Случаи сурового обращения с женщинами бывали очень редко, и почти всегда виной была сама женщина. У черкесов, если женщина и не пользовалась самостоятельностью, зато играла роль прихотливо оберегаемой игрушки. Она была сыта, одета всегда лучше мужа и прочих членов семейства, занималась рукоделием, и зачастую муж работал вместе с ней в поле.

Черкесы чрезвычайно щекотливы в вопросах женской добродетели, ее нравственности и жестоко мстили за оскорбление женщины.

С обидой, нанесенной семейству обесчещением женщины или девушки, можно было, впрочем, покончить иным соглашением, и тогда обидчик платил пеню в двадцать четыре головы крупного рогатого скота, в противном случае лишь кровь смывала бесчестье, и для удовлетворения обиды были допустимы любые способы.

Черкесы делили женщин на три категории: девушек, замужних женщин и вдов. Самая строгая нравственность требовалась от девушки, и наблюдение за этим возлагалось на родителей, перед которыми девушка и отвечала; женщина отвечала только перед мужем, а вдова не отвечала ни перед кем и могла делать что ей угодно. Вдова имела право жить как ей вздумается, и никто был не вправе вмешиваться в ее дела, если не были нарушены законы приличия. Если она была знатна, хороша собой и богата, то и в полудикой Черкесии могла надеяться скоро выйти замуж даже после многих любовных грешков и похождений. По обычаю, если женщина овдовеет, один из братьев покойного мужа может на ней жениться, но это не обязательно, и брак в случае взаимного несогласия мог и не состояться. Вдове предоставлялась в этом случае полная свобода.

Потеря невинности девушкой считалась не преступлением, а несчастьем. Черкесы всю вину возлагали на соблазнителя, которого ожидала непременная смерть, если только он не мог или не хотел жениться на соблазненной. Такой человек лишался права на гостеприимство, ему не было пощады. Чтобы спасти свою жизнь, обольстителю оставалось одно: оставить свой аул и бежать к соседям или в какое-либо отдаленное племя.

Нарушение супружеской верности замужней женщиной считалось тяжким преступлением, которое нередко влекло за собой смерть женщины, а иногда рабство. Соучастника в подобном преступлении также убивали. Казнить преступную жену предоставлялось самому мужу. В прежнее время он отрезал жене кончик носа и выгонял из дома. В этом отношении виды наказаний для женщины были чрезвычайно разнообразны, и все оставалось на усмотрение мужа. Он имел право убить преступную жену, не навлекая на себя кровной мести и не отвечая перед ее родственниками. Он мог просто развестись с женой, не подвергая ее наказанию. Разводы допускались, обычно жену отсылали к ее родственникам с требованием возврата калыма. Развод, впрочем, требовал фактического доказательства виновности женщины. Муж, не доказавший виновности жены, терял право получить обратно весь калым: он мог требовать только половину. Кроме того, муж, не доказавший виновности жены, становился объектом кровной мести ее родственников. Если же жена сама бросала мужа и, вернувшись в родительский дом, отказывалась с ним жить, калым возвращался мужу полностью. Затруднения, связанные с разводом, приводили к тому, что мужья, как неограниченные властелины своих жен, чаще всего продавали их вместе с незаконнорожденными детьми туркам. Так поступали и родители с девушками, совершившими прелюбодеяние, чтобы изгладить из памяти позор, падавший на ее родных, а еще больше потому, что у таких женщин и в особенности девушек уже не было возможности выйти замуж в своих краях[94].

Наконец, был еще один вид наказания женщины за прелюбодеяние – суд шариата, отличавшийся в первое время необыкновенной строгостью и почти всегда заканчивавшийся смертной казнью. Вот один из примеров такого суда, сохранившийся в народной легенде.

В Большой Кабарде на правом берегу Баксана, там, где оканчивается долина и начинаются Черные горы, есть выступающая гора, которая называется Кыз-Бурун. Гора имеет обрывистый уступ, покрытый редкой зеленью и колючими кустами терна и шиповника. На ней в древние времена происходили собрания кабардинцев, приносились жертвы богам, творился суд и расправа над осужденными и виновными, которых сбрасывали со скалы в пропасть[95].

Вырываясь из ледяных ущелий, мелководный Баксан спускается к Черным горам и, подойдя к Кыз-Буруну, как бы с негодованием отстраняется от него, потом опять поворачивает к скале, с шумом протекает у самого ее подножия, выходит в долину и дальше течет тихо и спокойно.

Ниже этого мыса некогда находились аулы одного из первостепенных владельцев – князя Мисостова.

Один из сыновей князя, Али-Мирза, женился на прекрасной Зюльми, дочери князя Атажукова, не менее знаменитого и богатого человека в Большой Кабарде.

Еще молодой девушкой во время праздников и увеселений красавица Зюльми обращала на себя внимание всех молодых князей и первостепенных узденей.

Большие черные глаза с длинными ресницами и тонкими бровями дугой могли обворожить любого, кто имел несчастье их увидеть, улыбка алых губ открывала перламутровые зубы, белизна лица и шеи спорила с белизной покрывала. Собираясь на праздник, где могла присутствовать Зюльми, каждый из мужчин надевал лучшее вооружение и старался своим удальством и ловкостью обратить на себя внимание красавицы.

Множество молодых людей были пленены красотой Зюльми, но никто не был в состоянии уплатить калым, назначенный ее корыстолюбивым отцом, знавшим цену достоинствам дочери. Три панциря со всеми приборами, три шашки, лучшие в Черкесии, три коня и шесть кобылиц, лучших во всей Кабарде, да двести юсликов (турецкая монета, около 5 рублей 67 копеек) – вот калым, который назначил за дочь князь Атажуков.

Более всех полюбил прекрасную девушку Канамат, один из первостепенных узденей, но все его имущество не составляло и половины того, что требовал отец за Зюльми, также очарованной Канаматом.

Зюльми любила смотреть на стройный стан Канамата, на его быстрые, огненные глаза, орлиный нос, красивые усы и кудрявую бороду. Любовалась им, когда в малиновой черкеске он садился на серого коня и, как вихрь летая на нем, стрелял – всегда без промаха – в брошенную вверх шапку или когда плясал лучше всех.

В такие минуты Зюльми не сводила глаз с Канамата, который, видя это, только и думал о том, как бы овладеть красавицей. Но калым был слишком велик, и напрасно Канамат ласкался к отцу и братьям своей возлюбленной, напрасно старался вступить с ними в куначество и через своего воспитателя уговорить на уменьшение калыма – старый князь был непоколебим, как гранитная скала.

Другим поклонником прекрасной Зюльми был знаменитый разбойник и джигит Девлет-Мирза, человек жестокий и угрюмый, но пылкий. Девлет был так беден, что не мог и думать о том, чтобы приобрести красавицу ценой калыма, и потому решил добыть ее силой.

Двоюродная сестра его, Фатима, была наставницей Зюльми, и Девлет решил воспользоваться ее помощью. Открывшись в своей страсти, Девлет просил Фатиму узнать мнение о нем красавицы, и если оно благоприятно, то предложить ей побег.

Однажды, оставшись наедине с Зюльми, Фатима заговорила с нею о замужестве. Она перебрала по именам всех князей, которых считала достойными быть женихами своей воспитанницы. Фатима выхваляла достоинства каждого, а сама зорко следила за лицом. Зюльми оставалась спокойною, пока не услышала имя Канамата. Девушка вздохнула и, стыдясь своей слабости, покраснела. Хитрая Фатима стала еще больше расхваливать Канамата.

– Перестань, Фатима! – возразила Зюльми. – Я не могу быть его женой.

– Почему? – спросила хитрая воспитательница.

– Он беден.

– Но он тебе нравится.

– Зачем такой вопрос! – отвечала смущенная девушка.

– Я пошутила, чтобы полюбоваться твоим румянцем, – сказала Фатима. – А заметила ли ты Девлет-Мирзу?

– Нет, – отвечала Зюльми.

– Напрасно. Он лучше всех князей и узденей, он превосходит Канамата если не лицом, то статью, ростом, проворством и силой. Он отлично владеет конем, смело бросается с утесов в стремнины, шашка его рубит железо, а меткая пуля снимает голову с быстротой ласточки. Его страшатся все джигиты и боятся завести с ним ссору. Слава о нем носится от Эндери до Анапы, куда он не раз водил на продажу пленников, и если бы ты знала, как он тебя любит!..

– Оставь, Фатима, я никогда не буду его женой.

– Почему?

– Он страшен, – отвечала побледневшая девушка.

– Так он тебе не нравится?.. Я пошутила, чтобы полюбоваться твоей бледностью…

Девлет-Мирза и Фатима поняли, что попытка не удалась, и отбросили мысль о похищении.

Зюльми вышла замуж за Али-Мирзу, сына Мисостова. Молодой Али, оставшись после смерти отца богатым наследником, влюбился в Зюльми, внес половину калыма и стал обладателем красавицы.

Али-Мирза был сухощав, всклокоченная борода, кривые брови, широкие губы и дикое выражение глаз придавали ему что-то зверское. Сравнивая его с Канаматом, Зюльми не могла не видеть преимуществ последнего. Она не любила Али, а тот, заметив ее холодность, стал ревновать.

Недолго пользовался Али-Мирза своим счастьем. Девлет-Мирза решил отомстить Зюльми и воспользовался своей дружбой с Али-Мирзой.

– Знаешь ли, – сказал однажды во время охоты Девлет Али-Мирзе, – что Канамат, который везде прячется от нас, крадет из твоего огорода тыкву.

– Как так? – спросил озадаченный Али-Мирза.

– Да, он надеялся прорезать своим кинжалом тот корсет, который достался тебе… теперь же думает заменить это тем, что по вечерам лазит в твой гарем.

Али-Мирза не верил, Девлет уговорил его убедиться в истинности его слов.

– Скорее хочу потерпеть разорение от уруса (русского), чем видеть это, – отвечал Али-Мирза.

Девлет знал, что Али-Мирза заметил нелюбовь к себе Зюльми, что ревность давно нашла место в его сердце, а потому решил довести дело до конца.

– Зачем не сказал мне прежде, – говорил он Али-Мирзе, – что хочешь иметь Зюльми? Все знали, что она любит Канамата, что тот хотел взять ее без калыма. Я бы никогда не посоветовал без уверенности в расположении девушки покупать ее даже за пару подков. Нет радости для нее пить из одной чаши с тем, кого она не любит, а для тебя нет удовольствия обнимать ту, которая любит другого. Такой союз – холодный труп тляги (мертвеца), привязанный к телу живого, с которым надо жить и умереть, если не хватит мужества разорвать его цепи.

Али-Мирза слушал все это с мрачной задумчивостью. Он не возражал на советы коварного друга прогнать неверную жену к отцу, но готов был отдать еще двойной калым только за то, чтобы приобрести любовь своей прекрасной супруги.

– Девлет, – сказал он после долгого раздумья, – ты открыл мне такую тайну, верить которой было склонно мое сердце, но я страшился думать о том… Змея, ты скоро почувствуешь всю силу моей власти над тобой!.. Но если это ложь, Девлет, то за нарушение моего спокойствия и за вмешательство в домашние тайны ты будешь отвечать своей жизнью.

– Али, – отвечал разлучник, – не забудь, что я умею владеть оружием, и кто грозит мне гибелью за правду, тот сам пострадает от неправды…

Мнимые друзья расстались. Али был увлечен охотой, а Девлет круто повернул своего коня и скоро приехал к аулу своего друга. Остановившись у своего знакомого, он вызвал из сакли Али-Мирзы верного себе слугу, переговорил с ним и приказал позвать к себе Фатиму. В мужском костюме, с кинжалом у пояса явилась она к своему родственнику и после коротких переговоров ушла обратно в гарем Али-Мирзы, а Девлет уехал домой.

Почти в полночь, мрачный и задумчивый, возвратился домой Али-Мирза. Дворник Шегень, тот самый, который был вызван Девлет-Мирзой, бросился к нему принять лошадь.

– Не приезжал ли кто сюда без меня? – спросил Али.

– Кто смеет, повелитель мой, – вкрадчиво отвечал слуга, – топтать в твое отсутствие ногами коня сень гарема? Но…

– Что? – перебил Али. – Говори.

– Может быть, нечистая сила шайтана в человеческом образе с наступлением ночи приходила и уходила отсюда…

– А где он был? – сердито спросил Али-Мирза.

– Вон там, – сказал Шегень, указывая на саклю, где жила Зюльма с Фатимой и другой старой женщиной.

– Кто еще его видел?

Шегень указал двух других прислужников, которые подтвердили, что ночью какой-то черкес входил в гарем и выходил из него.

Подозрение Али-Мирзы усилилось и, казалось, готово было подтвердиться. Желая, однако, оставить своих суеверных слуг в убеждении, что им являлся дьявол, он приказал призвать на другой день муллу для очищения гарема от нечистой силы.

Бессонница всю ночь мучила Али-Мирзу, ревность грызла ему сердце. С рассветом он послал на реку Чегем, в аулы Джанхота, за эфенди Бешегуром, который пользовался доверием Мисостовых. Едва Бешегур приехал, Али повел его в саклю жены. Зюльми и Фатима шили для Али кафтан из шелковой ткани. Женщина уже слышала рассказ о вчерашнем появлении шайтана в образе человека. Зюльми виделось в этом недоброе. Она была поражена просьбой Али-Мирзы, чтобы эфенди прочел молитву об изгнании нечистой силы из гарема и призвал на помощь пророка Магомета очистить жену от дурных помыслов и вселить в ее сердце любовь и верность к мужу.

Больно было Зюльми слышать о таких подозрениях мужа, которому она старалась быть послушной, как вернейшая раба. Смиренно стала она на колени и вместе с другими слушала страшные заклинания, от которых бледнела и терзалась. Али не спускал с нее ревнивого взгляда и в бледности жены, ее тихих вздохах видел только одно – измену.

– Прощай, – сказал он ей после молитвы, – я вижу твое беспокойство, мое присутствие для тебя тягостно, я еду и даю тебе время успокоиться…

Али был в необыкновенном волнении.

– Смотри, – сказал он, обращаясь к Фатиме, – ты погибнешь, бажа (лисица), если…

И, не договорив, вышел из сакли. Созвав к себе узденей, Али объявил, что едет на Кубань на несколько дней, и просил Бешегура сопутствовать ему хотя бы до реки Малки.

Зюльми осталась в своей сакле, как громом пораженная последними словами мужа, а Фатима стала продолжать начатое дело. Она позвала Шегеня и поручила ему от имени Зюльми позвать Кана-мата на свидание. Шегень оседлал коня и ускакал.

Али-Мирза во время ночлега на Малке признался эфенди в своих подозрениях о неверности жены и просил Бешегура быть свидетелем всего, что может случиться. Получив его согласие, Али-Мирза на следующую же ночь поехал обратно. Вдвоем с Бешегуром они тайными путями добрались в полночь до аула, привязали лошадей к плетневому забору, а сами, тихо пробравшись через задние огороды, засели так, чтобы видеть все происходившее во дворе и в сакле-гареме.

Стояла мрачная осенняя ночь, луна, то показываясь из-за облаков, то опять скрываясь, слабо освещала землю. Из ущелья дул порывистый ветер, Баксан, вздымаясь половодьем, переворачивая камни, несся с таким шумом, какой редко слыхали жители.

В ауле все давно спали, спал под буркой и старый Бешегур, зарывшись в сухие листья кукурузы. Не спал один Али-Мирза, он давно вынул из чехла винтовку и ждал незваного гостя. Али понимал, что, решившись на такое дело, поступил крайне неблагоразумно, что, если ожидания окажутся напрасны, его ждет позор. Али уже готов был прямо и открыто идти в дом, но вдруг услыхал конский топот, потом скрипнули ворота, и он увидел человека, тихо вошедшего во двор. Незнакомец украдкой пробирался к сакле, где жили женщины, тихо постучал, и оттуда вышла женщина без покрывала, лица мужчины разглядеть было невозможно, но в женщине князь узнал Фатиму.

Ревнивый муж поскорей взвел курок, хотел направить в них смертоносный выстрел, но тут темное облако закрыло луну, и все погрузилось во мрак. Али-Мирза пополз к месту, где предполагал найти разговаривающих, но случайно ударил ружьем о камень, разговаривающие переглянулись и бросились в разные стороны, но, едва незнакомец оказался у ворот, луна осветила его фигуру. Али прицелился… грянул выстрел, и незнакомец упал на месте.

Как бешеный зверь, бросился Али на свою жертву, топтал ее ногами, добивал прикладом и, нагнувшись над ней, узнал Канамата. С еще большей яростью бросился он с обнаженным кинжалом в саклю Зюльми, думая прежде всего поразить преступную Фатиму, но той уже не было в сакле. При первом же звуке выстрела она бросилась в дальний огород, села на приготовленную ей Шегенем лошадь и ускакала вместе с ним. Али-Мирза вошел к Зюльми и, схватив ее за волосы, стащил с постели. Не обращая внимания на ее слезы, он поволок ее на двор к телу Канамата. Али уже занес кинжал, чтобы поразить неверную, но явившийся Бешегур и подвластные князя остановили разъяренного мужа. Эфенди советовал предать несчастную духовному суду. Али-Мирза согласился, в знак вечного разрыва с женой обрезал ей волосы, наложил на руки цепи, одел в рубище и, толкнув в грудь ногой в знак презрения, приказал посадить ее в яму.

На следующий день собрались члены шариата. Обвиняемая вызвана на допрос. Две старые женщины под руки ввели подсудимую. Никто из судей не мог видеть, что выражает скрытое под покрывалом лицо несчастной. Кади раскрыл Коран и заклинал обвиняемую рассказать правду.

– Знаешь ли ты Канамата? – спросил он.

– Знаю, – отвечала Зюльми со слезами.

– Любила ли ты его?

– Любила, до замужества.

Кади улыбнулся, заметив, что она, должно быть, очень хитра, если думает уверить судей, что, полюбив кого-нибудь до замужства, можно разлюбить его, став женой другого.

– Сколько раз ты виделась с ним, будучи женою? – спросил опять кади.

– Ни разу, – отвечала подсудимая.

– К кому же, думаешь ты, приходил он ночью?

– Я не видала.

– Был ли он у тебя в последнюю ночь?

– Я спала и ничего не знаю.

– Но ты знаешь Канамата, – перебил ее кади, – и любила его, а что он посещал тебя, это доказывает труп, лежащий у твоих ног. Итак, ты виновата.

Подсудимую снова отвели в яму и скоро объявили приговор: преступницу сбросить живьем с высокой горы.

Двух черных быков впрягли в легкую арбу. Осужденную завернули в белую пелену, окрутили голову белым покрывалом и, сложив ей руки на груди, обвязали так крепко, что она не могла пошевелиться. Младший мулла сел в арбу и держал несчастную между колен, как обычно отвозят умершего к могиле. Окруженная конвоем и в сопровождении членов шариата, арба направилась в Баксанское ущелье. Али-Мирза, охваченный жаждой мести, спокойно ехал за жертвой своей ревности…

Арба въехала на крутой мыс. Осужденную поставили на краю пропасти. Мулла прочел отходную молитву – казнь свершилась…

Посланные подняли труп и опять принесли его на гору, чтобы предать земле на месте казни.

Но только хотели зарывать труп, как вдали послышались вопли и сквозь толпу ворвалась женщина с распущенными волосами. Раздирая себе лицо и грудь, она голосила как исступленная:

 

Постойте, злодеи! Не режьте ее…

Ах! Сжальтесь над нею, невинна она!

В ней сердце так чисто, как светла струя;

Душа непорочна, как в небе звезда;

Язык непричастен преступных речей,

Смиренна как голубь, незлобна она —

Добрее овечки, вернее всех жен.

О, прелесть ты света! О, радость души!

Ни черные очи, ни сладость в устах

Тебя не спасли от погибели злой…

Зверь Али! Омойся в невинной крови!

Коварный Девлет! Ты посмейся ему!

Сестру ты обманом в злодейство введи,

С Шегенем лукавым учите меня —

Пусть я призову Канамата к себе,

Ревнивого мужа пусть кровь закипит,

Пусть мщением лютым он гнев утолит,

И крови напьется невинной жены…

Ах! Режьте, злодеи! Терзайте меня!

Я, я погубила… невинна она!

Ах! Дайте отраду – убейте меня!

О, дочь моя! Где ты? Иду я к тебе —

С тобой неразлучно жила – и умру,

Тебя погубила – и гибну сама…

 

Женщина бросилась к ближайшему черкесу и, выхватив у него кинжал, поразила себя и пала, умирая, на ту, которую погубила. Это была Фатима.

Надгробная песнь Фатимы слишком поздно убедила Али-Мирзу в невинности жены. Ему оставалось только оплакивать свою участь, заплатить пеню семье князя Атажукова за бесчестье дочери и с трудом примириться с возмущенными братьями погибшей.

Девлет-Мирза скрылся, мщение стало невозможным.

Али-Мирза, терзаемый грустью и мучимый совестью, оставил свой дом и, переселившись из Кабарды к абадзехам, стал с ними совершать набеги на русские земли. Жители аула, посчитав это место оскверненным злым духом, переселились с берегов Баксана на Уруп, а ту гору, где две насыпи скрывают прах погибших женщин, назвали Кыз-Бурун (Девичий мыс), как свидетельство невинности погибших[96].

Прошло много лет с тех пор, в устах кабардинцев осталась только песня Фатимы да рассказ о Кыз-Буруне, вечном памятнике кровавой трагедии и людской злобы…

Мусульманское право предписывает за прелюбодеяние подвергать виновных смертной казни – побить каменьями, живьем зарыть в землю, – и только в редких случаях допускает возможность ограничиваться телесным наказанием. То же право признает, однако, что дети не должны отвечать за вину родителей, и потому не отстраняет их от наследства. Дети, призванные заведомо незаконными, и те не теряют права на наследство, если прочие наследники согласятся на предоставление им права ходатайствовать о наследстве. В этом отношении участь и положение подобных детей, по мусульманскому праву, обеспечена лучше, чем на основании других законоположений.

Рождение ребенка не составляло у черкесов ни особенной важности, ни особенной радости, не сопровождалось оно и никакими особенными церемониями.

При рождении младенца его оставляли на сутки на воздухе без всякой заботы. Один из ближайших соседей, родственников или приятелей дарил счастливому отцу корову, лошадь иди овцу, смотря по состоянию, приносил хлеб, вино и другие съестные припасы и получал за это право дать имя новорожденному.

Имена новорожденным даются совершенно произвольно. Влиятельные и богатые люди часто дают имена по названиям тех племен, у которых воспитывается их сын или живут они сами: так, встречаются имена Бесльиий, Убых и др. Давший имя ребенку у некоторых племен черкесов считался как бы вторым отцом новорожденного. Из принесенных им угощений затевалась пирушка, которая, собственно, и знаменовала семейную радость в обыденной жизни горца.

Если новорожденный был первенцем, отец мужа снимал с головы невестки небольшую шапочку с околышем из смушек, повязывал ей голову косынкой и дарил молодым скотину или другое имущество.

После родов муж не вступал с женой в половые отношения около полутора лет, до тех пор, пока ребенок не начинал ходить, поэтому почти у каждого имелась в запасе любовница, по большей части из рабынь. По прошествии года ребенку мужского пола подносили оружие, и, если он его принимал, это считалось признаком его воинственности и часто служило поводом к празднествам и разного рода увеселениям.

Бедные черкесы воспитывали детей дома, до семилетнего возраста мальчик находился при матери, а после поступал в распоряжение отца, который учил его владеть ножом и кинжалом, верховой езде и военному делу.

Князья и дворяне сразу после рождения отдают мальчика на воспитание или одному из самых достойных подвластных, или, чаще, кому-то из другого сообщества. Воспитатель носит название аталыка, и охотников взять на себя эту обязанность бывает очень много, тем больше, чем знаменитее и уважаемее отец новорожденного. Многие начинают хлопотать об этом уже за месяц до рождения ребенка. Родители будущего ребенка в такие споры не вмешиваются, считая это предосудительным. Претенденты решают между собой, кому быть воспитателем. Избранный заблаговременно отправляет в дом родителей бабку и заготовляет все для пиршества. Как только приходит известие о рождении, он пирует с родственниками и знакомыми дня два или три и только затем принимает к себе новорожденного.

Часто между желающими стать аталыком возникают такие споры, что прийти к согласию возможности нет, и тогда князь бывает вынужден согласиться, чтобы его сын, пробыв некоторое время у одного аталыка, переходил потом ко второму, а иногда и к третьему.

Так, Аслан-бек, сын Джембулата Болотокова, темиргоевского князя, имел трех аталыков. Первым был Куденетов, кабардинец, приближенный друг Джембулата, потом, по их обоюдному согласию, Аслан-бека взял абадзехский старшина Аджи Аджимоков. Тем временем шапсугский дворянин Хаджи-Берзек, бывший некогда аталыком самого Джембулата, украл Аслан-бека у Аджимокова и стал воспитывать у себя. Из-за этого началась кровавая вражда между Аджимоковым и Берзеком, наконец обе стороны обратились к помощи народного суда, началось разбирательство. Аслан-бек был возвращен Аджимокову с тем, чтобы через несколько лет быть снова переданным Берзеку, у которого и окончил свое воспитание.

Принявший ребенка приобретал все права кровного родства, это объясняет, отчего было так много желающих породниться с богатым и влиятельным князем. Связь по аталычеству считалась у черкесов священной. Не только семья аталыка становилась родной воспитаннику, но часто и жители целого селения, сообщества и даже страны считали себя аталыками воспитанного среди них ребенка из знатной семьи. Так, все медовеевцы называли себя аталыками князя Карамурзина, а все абадзехи – аталыками темиргоевского владыки, Джембулата-Айтеки.

Аталык не мог иметь больше одного воспитанника, иначе навлекал на себя неудовольствие первого питомца. Знатный же воспитанник мог иметь несколько аталыков, в число которых входил и тот, кто в первый раз обрил ему голову и хранил его волосы.

Если воспитанник умирал, аталык в знак глубокой скорби в прежнее время обрезал себе концы ушей, со временем стало достаточно ограничиться ношением годичного траура.

Обычай аталычества способствовал примирению и сближению разноплеменных горских семейств. Кроме того, при таком способе воспитания дети обучались говорить на чужих наречиях, что, учитывая обилие разных языков, бывало весьма полезно впоследствии. С другой стороны, как увидим ниже, этот обычай имел вредные последствия в семейном быту черкеса. Женщины с особенной нежностью заботились о своих питомцах, а дети привязывались к кормилицам тем сильнее, чем меньше знали своих родителей. Заботливость воспитателей о питомцах основывалась на убеждении, что вред, причиненный аталыком воспитаннику, навлекает неотвратимое несчастье на всю семью аталыка, и преимущественно на кормилицу.

Главное воспитание состояло в обучении владеть оружием, выезжать боевого коня, быть ловким на разбое, уходить от погони и неожиданно нападать на неприятеля, словом, всему, что могло сделать из питомца искусного грабителя и храброго джигита.

Аталык, нося на плечах своего воспитанника, напевал ему удалую песню, в которой рассказывал о качествах, которыми должен обладать его питомец.

«Баю, баюшки, мой свет, – пел он ребенку, – вырастешь большим, молодцом будь, отбивай коней и всякую добычу, да не забывай меня, старика».

Аталык обязан был вскормить питомца, выучить его стрельбе в цель, приучить безропотно переносить отсутствие сна, голод, труд и опасности. Когда воспитанник подрастал, он получал в подарок от друзей махлуф – оружие и лошадь и отправлялся в сопровождении надежных людей в набег, сначала легкий, а потом и более трудный. Как младший в партии, он должен был ночью караулить лошадей, заботиться об их пропитании, услуживать остальным и терпеливо сносить их обращение. При этом ему старались выказывать не просто неуважение, но полное пренебрежение, как мальчишке, еще не доказавшему ни что он храбр, ни что способен быть ловким грабителем.

На аталыке также лежала обязанность ознакомления воспитанника с религией и народными обычаями, для чего он водил его на народные собрания и разбирательства. В этом заключалось почти все воспитание черкеса. Из-за отсутствия письменности на черкесском языке познания народа были крайне ограниченны. Писали они на арабском и, частично, на турецком языках. Большая часть князей и старейшин писать не умела, а потому муллы и эфенди, кое-как знающие арабский и турецкий, были единственными, кто владел грамотой, поэтому на народных собраниях и при разбирательствах они имели большой вес.

Черкесы имели странные представления о самых обычных вещах и с трудом перенимали чужие обычаи. Беспрерывно сталкиваясь с нами, они не понимали, что такое Россия, и не признавали наших порядков. Случалось, что старейшины из-за личного расположения к одному из наших начальников заключали с ним мирный договор, но разбойничали на землях соседнего. Не понимая принципов государственного устройства, они считали каждого начальника самостоятельным князем и находили естественным разбойничать у того, с кем не заключили договор. Когда им рассказывали о могуществе России, о пространстве ее земель, они недоверчиво качали головой.

– Странно, – замечали они, – зачем же русским нужны наши горы, наша маленькая земля? Нет, видно, им негде жить.

Точно такое же понятие черкесы имели о французах (франти), англичанах (инглис), немцах (немце) и полагали, что эти государства – нечто вроде их маленьких горских сообществ. О турецком султане, Египте, Аравии они имели больше представлений, потому что их богомольцы там бывали, но ни границ, ни устройства этих государств они не знали. Мегмет-Али-пашу, египетского и турецкого султана считали самыми могущественными царями на свете и были уверены, что рано или поздно они выгонят русских с Кавказа. Черкесы были искренне убеждены, что Турция самая могущественная держава в мире – как по населению, так и по пространству. Они верили, что султан повелевает всеми европейскими государствами, что, начиная последнюю войну с нами, он не хотел беспокоить своих мусульманских подданных, а приказал французам и англичанам прийти и выгнать русских. По словам черкесов, он отправил с этим приказом своего посланника во Францию и Англию.

– Собаки вы неверные, – сказал им посланник султана, – если вы тотчас же не придете, мой государь прикажет потушить огни на ваших кухнях.

Устрашенные угрозой, французы и англичане тотчас же явились в Севастополь выгонять русских из Крыма[97].

При столь низкой степени развития общества воспитание черкеса было несложно. Во все время воспитания сына родители делали аталыку частые и значительные вспомоществования, а кроме того – два раза богатые подарки. Первый раз, когда он привозил питомца на показ, а второй, когда окончательно сдавал на руки родителям. Еще большее вознаграждение аталык получал, когда воспитанник в первый раз, как говорится, вкладывал ногу в стремя. Отправляясь тогда с визитами к своим родным и друзьям отца, молодой человек получал от них щедрые подарки, которые почти целиком поступали в распоряжение аталыка.

В период воспитания родители не должны были проявлять ни малейшей нежности и ласки к ребенку и при свидании даже не показывать виду, что узнают его. Черкесы избегали видеть своих детей до их совершеннолетия. Родительская нежность считалась делом в высшей степени неприличным и служила выражением слабости, недостойной мужчины и воина. По понятиям черкесов, при воспитании детей следует избегать всего, что может изнежить юную душу.

Когда аталык считал воспитание молодого князя оконченным и когда воспитанник достигал определенного возраста, он собирал всю свою родню и задавал пир.

Абадзехский старейшина Магомет-Касай, окончив воспитание Шерлетуко Болотокова, по случаю его возвращения к отцу задал пир на весь Закубанский край. За две недели до пиршества были созваны девицы и молодые люди со всего края, составился огромный общий круг. В то время, когда молодые танцевали, князья и наездники производили бешеную джигитовку в середине круга. В течение десяти дней аталык кормил на славу всех прибывших к нему многочисленных гостей.

Подарив своему питомцу коня, наделив его хорошим оружием и одеждой, аталык отводил его в родительский дом в сопровождении музыканта, которому отец воспитанника обычно дарил лошадь. С этого времени аталык считал свои обязанности исполненными, но воспитанник часто так привязывался к аталыку, что любил его больше, чем отца. Бывали случаи, что в ссорах отца с аталыком молодой человек принимал сторону аталыка, которому часто отдавал все, что только мог, и исполнял все его желания.

Приняв сына, отец одаривал аталыка и вознаграждал его за труды и расходы. Богатство и щедрость князя определяли меру вознаграждения. Обычно князь давал аталыку несколько голов скота, лошадей, разные вещи, а иногда два или три семейства крестьян, что составляло за Кубанью значительную сумму.

Князь мог отдать сына на воспитание человеку более низкого происхождения, но сам мог воспитывать у себя только княжеского ребенка.

Дворяне, как и князья, отдавали детей на воспитание аталыкам. Девочек княжеского происхождения раньше тоже отдавали на воспитание. Девушки воспитывались в чужих домах до 12 или 13 лет, а иногда оставались там до замужества, и тогда калым за невесту принадлежал аталыку.

Аталычна учила девушку женской работе, объясняла ей ее будущее положение и обязанности и, принадлежа по большей части к лицам более низкого происхождения, отдавала первенство своей воспитаннице-княжне и соблюдала при ней во всем строжайший этикет[98].

При возвращении девушки в родительский дом задавались пиры, на которых ели и пили до отвала. Вообще, угощения и общественная трапеза сопровождали все важные события в жизни черкеса, не исключая похорон.

Когда черкес умирал, в саклю сходились все родственники и знакомые усопшего, оплакивали его, били себя в грудь и голову, царапали лицо и тем выказывали свое горе. Такие знаки глубокой скорби оставляли на себе преимущественно жена и родственники покойного. Часто синяки от ударов и жестокие раны долгое время оставались свидетельствами горести, постигшей семейство. Все женщины аула считали своей обязанностью приходить в саклю умершего, чтобы увеличить число плачущих. Приходящие начинали протяжный вопль, не доходя дома, с плачем входили в дом, но у самого тела оставались недолго. Плач посетителей прекращался только по выходе из дома умершего или же по просьбе стариков, занятых приготовлением тела к погребению.

Жители побережья Черного моря и вообще немагометане не сопровождали похороны никакими религиозными обрядами. Покойника зашивали в холст, относили на кладбище головой вперед и зарывали без всякой молитвы.

Абадзехи закрывали покойника доской, засыпали землей, а поверх наваливали камни. По их верованиям, камни, положенные на могиле покойного, «помогут ему затушить вечный огонь в день Страшного суда, в который предназначено всем камням превратиться в воду».

Присутствующие на похоронах возвращались в саклю покойного, на том месте, где он умер, расстилали циновку, клали на нее подушки, и, если покойник был мужчина, на подушки клали оружие и кисет с табаком. Желающие приходили в любое время оплакивать покойника, набивали трубку табаком и, покуривая, так проводили время, сидя или лежа на циновке. Эта церемония продолжалась, в зависимости от достатка родни умершего, неделю, месяц, а иногда и год, словом, до тех пор, пока родные готовили достаточный запас для последних поминок, продолжавшихся, по большей части, около трех дней.

Обычай оплакивания существовал прежде и между черкесами-магометанами, но в последнее время духовенство запретило громкие изъявления горя и преследовало песни, поминки и джигитовку.

Теперь после смерти черкеса-магометанина немедленно призывают муллу, который вместе со своими учениками или помощниками обмывает тело. На покойника надевают что-то вроде савана или мешка, открытого с обоих концов, который называется кефин. Тело обмывают самым тщательным образом и даже обрезают покойному ногти. Тело женщины моют и готовят к погребению старухи.

Умершего кладут на связанные доски или на короткую лестницу и, приспособив так, чтобы тело лежало неподвижно, покрывают лучшим одеялом, какое только есть в семье, и на руках относят на кладбище. Очень редко тело отвозят на кладбище на арбе, в которую садится мулла и держит между колен голову умершего. По пути от дома до могилы печальный кортеж трижды останавливается, и мулла, а если его нет, то умеющий читать Коран читает молитву. Перед опусканием тела в могилу читается другая молитва, после которой мулла принимает от родственников искат – дары, причем несколько раз спрашивает, добровольно ли они приносятся. Черкесы жертвовали их охотно и как можно больше, надеясь ими если не совсем уничтожить, то значительно уменьшить грехи покойника и его ответственность на том свете.

После установленных молитв тело опускают в могилу головой на запад и несколько набок, так, чтобы оно лежало с наклоном к югу. Каждый присутствующий считает долгом принять участие в засыпании могилы. Работая попеременно и передавая деревянную лопату другому, каждый должен положить ее на землю, а не отдавать прямо в руки. Перед засыпанной могилой приносят в жертву барана, а мулла читает молитву. Иногда при этом людям, по завещанию умершего или по желанию родственников отпущенным на волю, объявлялась свобода.

Когда могила зарыта, ее поливают водой, и тогда все, кроме муллы, отходят на сорок шагов, а мулла читает молитву. Суеверный народ рассказывает, что если покойник не очень обременен грехами, то повторяет молитву слово в слово за муллой.

С наступлением ночи духовенство собирается в доме усопшего и, оставаясь там до рассвета, проводит ночь в молитвах об упокоении души умершего и прощении ему грехов. После предрассветного ужина все расходятся по домам.

Такие сборы продолжаются иногда три дня кряду.

Между тем над могилой ставят каменный или деревянный столб с шаром наверху или с изображением чалмы и именем и отчеством покойного. Больших кладбищ не было, покойника хоронили там, где он сам назначал перед смертью, и для этого выбирали самые живописные места. Если же кладбища и встречались, то лишь из нескольких могил. Вблизи могилы почти всегда вкопано сухое дерево с ветвями, где проезжающий черкес может остановиться, зацепив поводья за ветви, совершить у ближайшего источника омовение и, разостлав у гробницы бурку, на коленях помолиться за упокой души усопшего. Помолиться на гробе шахида (мученика), убитого в сражении с русскими, как учило исламское духовенство, было великой заслугой, помолившийся мог сподобиться такой же благодати, как если бы совершил паломничество в Мекку на поклонение гробу пророка.

В Кабарде существует обычай класть на могилу вырезанное из дерева небольшое изображение того, чем занимался покойный при жизни. Так, если он был воином, то изображается оружие, если он изготовлял арбы, на его могилу кладут маленькую арбу, если же он был кузнецом – маленький деревянный молоток и т. п. На могиле воспитанника ставится железный трезубец на шесте, к которому прикрепляют черную или красную ткань. В прежние времена вместо трезубца ставили железные кресты, также с тканью. Над могилами князей в прежнее время ставились каменные доски с надписью или же небольшие, в три аршина вышины, конусообразные памятники с доской, на которой вырезана молитва. Такие памятники встречаются и за Кубанью.

По правому берегу Мдзымты, за Главным хребтом, на побережье Черного моря, есть историческое урочище Кбаада, где закончилась Кавказская война. На одной из площадок этого урочища, «испещренной красивыми полевыми цветами, – говорит очевидец, – разбросаны были могилы горцев, сохранявшиеся весьма тщательно, что доказывают устроенные над ними павильоны и памятники из тесаного камня».

Со дня смерти родственники чурались увеселений, сохраняли печальный вид и, надев траур, носили его: жена по мужу и аталык по своему питомцу в течение года, причем первая в продолжение всего траура не могла спать на мягкой постели, муж же, по обычаю, не должен был плакать о смерти жены, и если выказывал печаль во время ее болезни или смерти, то подвергался всеобщим насмешкам.

В прежнее время на седьмой день совершались первые поминки, а на сороковой день – вторые. Третьи или большие поминки совершались иногда на шестидесятый день со дня смерти, но преимущественно по истечении года. На первых двух читали Коран, потом пили, ели и расходились по домам.

В промежуток между малыми и большими поминками не только друзья покойного, но и те, кто едва его знал, считали своим долгом посетить родственников и выказать им свое душевное участие в понесенной утрате. Подъехав к дому ближайшего родственника, посетители слезали с коней, снимали с себя оружие и, приближаясь к сакле, начинали плакать, причем били себя по непокрытой голове плетью или треногой. Родственники умершего выскакивали из дома и старались удержать гостей от нанесения себе побоев. Если же последние не имели в руках орудий истязания, то их не встречали, и они шли в саклю медленно, тихо и прикрывая лицо обеими руками.

Войдя в дом, и прежде всего на женскую половину, посетители начинали плакать, женщины отвечали им тем же. Потом они отправлялись в кунахскую, где выражали свою печаль родственникам-мужчинам, но уже без плача, одними словами. Если посетитель при входе на женскую половину не плакал, то и женщины в его присутствии не плакали, зато, едва посетитель оставлял их комнату, как она оглашалась пронзительным воплем. Эта церемония продолжалась до окончательных поминок. Те, кому обстоятельства мешали приехать для изъявления печали, присылали уважаемых людей, которые изъявляли печаль от их имени.

Ровно через год справлялись большие поминки, или тризна. Семейство умершего приготовляло как можно больше кушаний и напитков. Нередко не только родственники, но и знакомые привозили с собою готовые кушанья и пригоняли скот, предназначенный для убоя на угощение.

За несколько дней до поминок рассылали гонцов в соседние аулы созывать гостей, число которых зависело от обширности родства и достатка устраивающих поминки. Иногда гостей бывало так много, что они не могли разместиться в одном селении и должны были останавливаться в соседних аулах.

В день тризны гости собирались в кунахскую и размещались под открытым небом, под навесом или во дворе дома семейства умершего. В кунахской было приготовлено все необходимое для начала тризны. Чем богаче и знатнее было лицо, по которому совершалась тризна, тем больше было приготовлений и затей, в особенности если покойный принадлежал к сословию князей.

В кунахской перед очагом, на бархатных подушках раскладывали одежды умершего или убитого князя, покрытые черной прозрачной шелковой тканью. Над ними развешивали боевые доспехи покойного, непременно в порядке, обратном тому, как надевают оружие живые. Вокруг подушек толпились предводители партий и молодые наездники – друзья покойного, одетые в черное платье и с печальными лицами. Между предводителями и наездниками ближе к куче одежд стояли певцы в богатых нарядах с музыкальными инструментами, оправленными в черненое серебром и с позолотой.

С приходом в кунахскую самого близкого родственника начиналась тризна. Один из певцов, выступив вперед, пел жизнеописательную песнь покойному, ему аккомпанировали туземные инструменты и удары в такт дощечек в серебряной оправе. Звонкий голос певца и красноречивые слова песни часто вызывали шепот одобрения у внимательных слушателей. Певец воспевал подвиги умершего, жизнь его уподоблялась светлой заре, алмазной струей разлившейся по горизонту лазурного неба и «как молния изчезнувшей во мраке кровавых туч, скопившихся над его родиной; его ум – разуму книги; его щедрость – майскому дождю, позлащающему нивы. Внимательный певец не забыл мужественной красоты погибшего наездника и необыкновенной его ловкости владеть оружием. Громко выхвалял он, как его герой под сумраком ненастной ночи выезжал в наезды, а пред рассветом, напав на аул врага или соперника в славе, истреблял его до основания, с богатой добычей возвращался на родину, и воины его делили добычу отваги, из которой сам себе ничего не брал: он – веселился славою наездника и презирал добычу…».

Голоса певцов замолкали, и гости отправлялись смотреть скачку – второй акт тризны. Желавших принять участие в скачке еще до рассвета высылали в назначенное место. С ними отправлялся кто-нибудь из почетных лиц, который, выстроив их в ряд, пускал всех одновременно. Толпа народа, высыпавшая из аула, ожидала скачущих, и вот в конце аула раздавался выстрел.

– Возвращаются! – кричало несколько голосов, и толпа бросалась к холму или возвышению, на котором обычно ставилась палатка и где собирались наиболее почетные гости.

За огромным столбом пыли виднелись скачущие по дороге всадники, обгоняя один другого. Большинство были молодые, ловкие мальчики, одетые в разноцветные платья. Лошадь, выигравшую первый приз, немедленно уводили в конюшню, чтоб ее не сглазили, а ту, которая выиграла второй приз, водили перед толпой народа, принимавшего самое сердечное участие в этой забаве.

– Едет! Едет! – вдруг раздавалось несколько голосов, и громкий смех толпы оглашал окрестности.

Все обращали взгляды на дорогу, по которой бежал утомленный скакун, далеко отставший от остальных. Толпа смехом приветствовала сидящего на нем всадника и иногда в насмешку выдавала ему приз, представлявший собой какую-нибудь незначительную вещь.

По окончании скачки все гости сходились к дому умершего, причем самые почетные собирались в кунахской, куда приносили столики со всякого рода кушаньями, точно такие же столики появлялись и для остальных гостей, собиравшихся в разных домах аула, на открытом воздухе, во дворе, под навесами или около строений.

Перед началом обеда духовенство читало молитву. Впрочем, видя, что поминки сопровождаются торжеством и весельем, в котором одна забава сменялась другой, исламское духовенство сначала неохотно посещало тризну, а потом стало и вовсе ее преследовать. Черкесы долгое время отстаивали свои обычаи и, не обращая внимания на оппозицию духовенства, пили, ели и веселились.

Напитки и столы с кушаньями разносились в избытке, и хозяева-распорядители наблюдали за тем, чтобы никто не остался ненакормленным и ненапоенным, хлеб, пироги и прочие сухие продукты разносились в бурках и раздавались всем без исключения. Напитки ставились на открытом воздухе в бочках, чтобы любой желающий мог пить сколько ему угодно. Во избежание беспорядков при таком стечении народа назначались для надзора особые лица, которые держали в руках длинные палки – знаки их власти – и потчевали ими молодых шалунов, особенно следя за тем, чтобы старики были угощены как следует.

В течение всего пиршества во дворе стояло множество лошадей, ожидая своего посвящения памяти покойного. Они были присланы родственниками, друзьями и знакомыми усопшего, все были покрыты богатыми покрывалами, которые называются гидянь. В прежнее время посвященным памяти покойного лошадям отрубали уши, впоследствии ограничивались одним их приводом на могилу или к дому того, по ком совершалась тризна.

«Толпы многочисленного народа, оживленного весельем, шум, говор, ржание коней, рядом поставленных, в богатых уборах, с разноцветными покрывалами, суетящиеся женщины, не упускающие случая показать себя мужчинам в блеске и иногда на них взглянуть лукаво» – все это представляло весьма пестрое зрелище.

Молодые князья, дворяне и наездники с нетерпением ожидали окончания пира, за ним шли разные потехи и игры. Едва встав из-за столов, половина наездников уже сидела на конях, покрытых покрывалами. Другая половина вскакивала на своих непосвященных лошадей и, дав первым время разъехаться в разные стороны, бросалась в погоню, одни старались вырвать покрывало, другие – ускакать от преследователей. Вдоволь наскакавшись по полю, наездники бросали развевавшуюся ткань в толпу зрителей, между которыми начиналась борьба, и ткань разрывалась на мелкие кусочки.

За первой партией выезжала вторая, состоявшая из наездников в шлемах и панцирях, сплетенных, например, из орешника, за ними точно так же бросалась погоня, одни старались проскакать со своими трофеями как можно дальше, другие – поскорее отнять у них трофеи и самим увенчаться ими, наконец, третьи больше всего хлопотали о том, чтобы наполнить орехами свои карманы. Если преследователям не удавалось отнять шлемы и панцири, их точно так же бросали в толпу, где разрывали на части.

За скачкой и джигитовкой следовала стрельба в цель пеших и всадников, а за этим стрельба в кебек, что бывало исключительно на поминках. На ровном месте ставили длинный шест с прикрепленной наверху небольшой круглой доской под названием кебек. На это состязание являлись только отличные стрелки, и число их всегда бывало незначительно. «Ловкие наездники, имея лук и стрелы наготове, летят на лихих скакунах один за другим так, чтобы лошадь заднего скакала за лошадью переднего прямо; всадник не управляет поводьями, и только левая нога его остается в седле, а весь его корпус держится ниже гривы лошади. В таком трудном положении, несясь как вихрь мимо шеста, в то мгновение, когда лошадь на всем скаку сравняется с шестом, всадник спускает лук, и пернатая стрела вонзается в доску, наверху шеста прикрепленную, а иногда, разбив ее, падает к ногам зрителей».

Такая игра, сопряженная с большой ловкостью, принадлежала к забавам высшего класса, тогда как низший занимался преимущественно игрой в коемий, или тонкий столб, гладко обструганный и обмазанный сверху донизу салом. На верху такого столба прикреплялась тонким прутиком большая корзина, наполненная всякими вещицами, тот, кто первый влезал по столбу, пользуясь только своими руками и ногами, получал все вещи, находившиеся в корзине. Нечего и говорить, что вокруг столба собиралась целая толпа, преимущественно из подростков, толкавших друг друга, шумевших, бранившихся и возбуждавших хохот у зрителей. Более хитрые и находчивые приносили в карманах или за пазухой золу и песок и, обтирая ими столб и руки, добирались-таки до корзины.

Если все усилия детей добраться до корзины оставались тщетными, их выручали из беды меткие стрелки. При удачном выстреле в прутик, крепивший корзину, она падала в толпу, и тогда все, и старый и малый, бросались расхватывать вещи – при ужасной давке, свалке, шуме и крике.

Такие игры в прежнее время продолжались целый день, но с принятием черкесами магометанства из-за преследований духовенства они становились все реже и реже, пока наконец тризна не вышла совершенно из моды у черкесов.

Одним из последних похороненных по древним обычаям был темиргоевский князь Мисоуст Болотоков. Похороны были скромные, только при ближайших родственниках, оплакивавших его девять дней.

В течение целого года постель покойного была застлана, вокруг нее висело его оружие: панцирь, лук, колчан и седло – знак, что родные готовы принять покойника. У кровати стояли красные чевяки, а на маленьком столике лежали хлеб, соль и стояла в подсвечнике потухшая свеча – символ угасшей жизни. Весь год родственники, приезжая навещать, делали ходаи — скорбное почтение. Ровно через год родственники и аталык покойного съехались на тризну. Собравшись на могилу, где на столбе были развешаны все доспехи покойного, вывели оседланную лошадь, под несмолкаемые залпы обвели ее семь раз вокруг могилы и отрубили ей шашкой уши. То же сделали со своими лошадьми и все присутствующие, так что на могиле Болотокова были отрублены уши 280 лошадям. Местные поэты пели импровизацию про подвиги Болотокова. После пения прошла джигитовка, а затем разделили между собой платье, оружие и лошадей покойного. На угощение было зарезано четыре быка и пятьсот баранов, певцам сыновья покойного подарили одиннадцать душ крестьян[99].

Глава 6

Сословное деление черкесского народа. Права и обязанности каждого сословия. Борьба дворянства с зависимыми сословиями у шапсугов и потеря привилегий первыми. Абреки

У черкесов были князья (пши), вуорки (дворяне), оги (среднее сословие, находившееся в зависимости покровителей); пшитли (логанапуты)[100] и унауты (рабы) – равностепенное сословие крестьян, и дворовые люди.

Кабардинцы, бзедухи, хатюкайцы, темиргоевцы и бесленеевцы имели князей.

Абадзехи, шапсуги, натухажцы и убыхи этого сословия не имели, но дворяне, крестьяне и рабы существовали у всех этих народов.

В Большой Кабарде насчитывалось одиннадцать сословий:

Пши — князья, их было четыре семейства.

Вуорки, или уздени, трех различных степеней: тлехотль, или тляхотлеш — дворяне первой степени. Хотя они и подчинялись князьям, но считались владетельными наравне с ними. Беслен-вуорк, или тфлокотль[101], дворяне второй степени, причисленные к княжеским или дворянским аулам. К этому сословию принадлежали и незаконнорожденные дети князей – шума, родившиеся от неравного брака князя с дворянкой. Третья степень дворян носила название – вуорк-шаотляхуса.

Уздени-пшехао (от слова пши — князь и хао — сын), которых можно назвать княжьими отроками, конвойными князя.

Отпущенников из рабов, азатов, некоторые относят к самой низшей степени узденей.

Княжеский собственный крестьянин – беслен-пшитль (от слова пши — князь, тле — человек) – княжеские люди. Дворянский первого разряда крестьянин (ог или ук). Дворянский второго разряда крестьянин – тляхо-шао. Это дети одиноких пришельцев, которым князь или дворянин дал в жены свою крестьянку.

Дворовая прислуга – лагупи-пши (от слова лагуна — комната, пши — князь), или логанапут — княжеская комнатная прислуга. Затем следовала служанка или алгава.

Все эти сословия можно привести к пяти вышеназванным.

Дворяне невладетельные, или уздени второй и третьей степени, могли владеть крестьянами и иметь свою деревню, но деревня и ее владелец были причислены к владению одного из тляхотлешей. В этом и состояло единственное отличие владетельных дворян от невладетельных.

Значение слова пши (князь) соответствует русскому слову господин. Когда черкесы говорят о князе, как о владельце деревни, то называют его куодже-пши (куодже – деревня), но если говорят о князе как о начальнике, правителе народа, то называют его чилле-пши. Русского императора черкесы называли пши-шхуо — великий князь.

Аулы князя располагались обычно поблизости княжеского жилья. Там жили его крестьяне и вольноотпущенники. Они занимались земледелием и выпасом скота. Половина плодов их труда принадлежала князю. Несколько дальше располагались сакли узденей, вольных жителей и дворян, составлявших, так сказать, дом князя.

Деревня дворянина первой степени была организована так же, как и княжеская, но, кроме того, в ауле такого тляхотлеша жили дворяне второго и третьего разряда, причисленные к его фамилии. Это были люди вольного происхождения, отличные наездники, но неимущие, и потому разбой для них служил единственным средством к существованию.

Деревня, где жил князь или владетельный дворянин, называлась вуорк-куодже (дворянская деревня), в отличие от той, где жили только дворяне низших степеней со своими крестьянами. Таким образом, вуорк-куодже относительно просто куодже играл роль городка.

О податях черкесы не имели никакого понятия. Каждый владелец жил тем, что для него сделают крестьяне.

Князь считался главой своего народа (чилле) и начальником вооруженных сил. Уважение к князьям в народе было так велико, что покусившегося на жизнь князя истребляли со всем семейством. Князья Большой Кабарды брали с подвластных ясак — дань хлебом, медом, дровами и барантой, у закубанских же черкесов князья не брали с народа никакой подати, а жили войной и тем, что наработали для них их собственные крестьяне. Народ очень уважал своих князей, в особенности если видел в них доблесть и справедливость, за доброе слово князя готовы были терпеливо сносить оскорбления, даже в том случае, когда князь их обворовывал или обижал. Конечно, терпеливость народа простиралась до известной степени. Знаменитый Джембулат, князь Темиргоевский, отличавшийся твердым характером и крутым нравом, восстановил против себя многих, и часть народа, около 800 семей, в разное время ушли от Джембулата и переселились к абадзехам. Точно так же кабардинские князья Тохтамышевы своей заносчивостью и непомерной гордостью до того раздражили народ, что общественным приговором были лишены княжеского звания.

Для любимого же князя народ не жалел пожертвований, принимал живое участие в его спорах и враждах и помогал ему оружием и припасами.

С теми, кто мог быть им полезен или мог оказать сопротивление, князья всегда поступали ласково, но с бедными и слабыми не церемонились.

Приезжал, например, к князю гость (хаче-уако) и просил подарить ему крестьянина. Князь, конечно, не дарил ему из числа собственных крестьян, а посылал людей из своей свиты на розыски, те ловили какого-нибудь сироту или бездомного, за которого некому было заступиться, и князь дарил пойманного своему гостю. Такие поступки не мешали, однако, князьям считаться защитниками и покровителями народа. Не имея поземельной собственности, каждый владелец считал себя вправе брать у своих подданных все что угодно, зато не мог и отказать ни в чем своему подвластному.

Последний имел право разделить пищу со своим господином и, если видел на нем хорошую шапку или платье, мог попросить их у владельца, а тот должен был отдать то, о чем просили. Этот обременительный для владельцев обычай вынуждал их одеваться как можно беднее и жить в такой же убогой сакле, как и последний из его подвластных[102].

Когда князь умирал, оставив нескольких сыновей, народ разделялся на части, и каждый тляхотлеш со своим аулом признавал своим князем того из сыновей умершего, который ему больше нравился. Так, по преданию, хатюкайцы отделились от темиргоевцев и образовали два отдельных племени. В одной старинной черкесской песне сохранился рассказ о разделении этого народа.

После долгих споров и совещаний по смерти князя оба княжеских сына приказали своим подвластным уложить все свое имущество на арбы и быть готовыми к переселению. С рассветом оба молодых князя сели на лошадей и поехали шагом в разные стороны. Часть народа последовала за одним, а часть за другим. К вечеру оба князя остановились за сорок верст один от другого, и жители, сгруппировавшись около своих князей, построили сакли, с этого времени и образовалось два самостоятельных племени[103].

При переселении князя с одного места на другое, что случалось нередко, обязаны были переселиться вместе с ним и все его уздени. Но если бы князю вздумалось перейти в какое-либо другое сообщество, то без согласия всего сообщества уздени переселиться со своим князем не могли. Бывали случаи, что при жизни князя часть народа оставляла его и переходила к другому. Жена Джембулата, темиргоевского князя, урожденная Конокова, враждовала с женой егерукаевского тляхотлеша Мамат-Али Бзагумова. Бзагумов и вместе с ним часть егерукаевцев перешли от Джембулата к его младшему брату Шерлетуку Болотокову и, переселившись с ним на Лабу, покорились нам. Джембулат, видя, что оставлен большей частью народа, с остальными своими подвластными присоединился к бежавшим, принял подданство России и тем восстановил единство своего владения.

Еще недавно в случае притеснений князя подвластные искали защиты у другого князя, который, взяв их под свое покровительство, становился посредником, просил не притеснять их, но отсылал, однако же, обратно к их владельцу.

В случае разделения народа из-за недовольства князем последний старался уничтожить причину недовольства, и случалось, что народ опять соединялся под властью этого князя. Все это было, конечно, в доброе старое время, когда, по словам самих черкесов, было больше честности и в народе, и среди князей, которых тогда величали намазыры и зауеныры, то есть благочестивые и рыцарские. По уверениям туземцев, от кабардинцев, передавших черкесам свои дворянские обычаи (вуор-хабзе), в последнее время закубанские черкесы научились разного рода обманам, изменам, неисполнению обещаний и клятв, и народ, некогда честный, стал, по выражению абадзехов, таагаапсе —богообманывателем. Теперь князья уже не внушают того безграничного доверия, каким пользовались прежде.

В случае пресечения владетельного княжеского рода, что бывало очень редко, уздени должны были выбрать себе в князья одного из родственников умершего. Рассказывают, что Болотоков, будучи убит в схватке, оставил молодую жену без потомства. Один из его узденей, чтобы не искать себе нового владельца или князя, очень скоро убедил молодую вдову иметь с ним связь, и родившийся от этой связи сын был признан всеми законным сыном Болотоковых и наследовал власть отца.

Воровство княжеского имущества влекло взыскание пени с его узденей и рабов. Тот, кто украл лошадь из княжеского дома или табуна и был пойман, кроме возвращения лошади обязан был отдать восемь лошадей и лучшего раба или рабыню. При значительном размахе конокрадства и большом значении князей в Кабарде в народе было обыкновение отдавать своих лошадей в княжеские табуны, чтобы, прикрывшись именем князя, сохранить их в целости. Виновный в ограблении едущего к князю в гости отдавал ему в восемь раз больше награбленного, а кроме того, князю за бесчестье одну рабыню. Князь мог взять у подвластного собаку, но должен был вознаградить хозяина. Если же владелец собаки станет противиться, то обязан отдать ему двух быков. С каждого коша баранов князь имел право брать для своего продовольствия по одному барану и ягненку, даже если в коше были бараны и не принадлежавшие его узденям и подвластным. Для своей свиты князь мог взять любую лошадь из табуна узденя, но, когда надобность отпадала, должен был ее вернуть, а если она пала, отдать такую же лошадь или выплатить ее стоимость. Если князь вздумал наездом взять барамту у своих подвластных, а те по дороге опять ее отняли, то виновные платили князю штраф в размере двух коров и лучшей рабыни. Хотя часто князь в этом случае и был не прав, штраф взимался в наказание за неповиновение и бесчестье.

Барамта существовала во многих горских сообществах и среди всех сословий и была единственным способом охраны имущества от покушений. Под словом «барамта» подразумевался насильственный «арест чьего-нибудь имущества в виде залога по неудовлетворенным материальным обидам».

Любой туземец, не получивший удовлетворения при помощи суда от человека, принадлежащего к другому сообществу, считал себя вправе при содействии своего сообщества отобрать у приезжего из того сообщества, к которому принадлежал должник, все, что при нем находилось: лошадь, оружие, деньги и пр. Такой грабеж и назывался барамтой и служил наилучшим побуждением к появлению на разбирательство настоящего ответчика. Обобранный приезжий вынужден был служить орудием удовлетворения истца со стороны его виновного собрата: иначе он терял навсегда отобранные у него вещи, которые поступали в пользу истца.

Он извещал свою местную власть о взятой у него барамте и просил заступничества. Виновного общество принуждало освободить барамту, и он вынужден был ехать в сообщество своего противника. Когда истец бывал удовлетворен, барамта возвращалась хозяину.

Обычай этот приводил к множеству злоупотреблений. «Бывали случаи, когда виновное в каком-нибудь деле лицо для избежания ожидавшей его ответственности скрывалось в дальние общества, где находило себе безопасный приют; но после из среды его одноземцев все-таки подвергался кто-нибудь за него барамте, а этот последний, потеряв из виду беглеца, считал себя вправе отплатить противникам той же монетой. При удаче сего намерения нить затягивалась, барамта следовала за барамтой, без всякой почти надежды на их возвращение хозяевам».

Из-за барамты происходило множество драк и убийств, потому что туземец никогда не отдавал барамты добровольно, если только мог отстоять ее силой.

Убийца, скрывшийся от кровной мести (канлы), согласно обычаю, не подлежал барамте, и ему предоставлялось свободное проживание во всех сообществах[104].

При дележе добычи лучшего пленного, а если его не было, то скот на сумму, которую стоил пленный, уступали самому старому князю, даже если он и не участвовал в набеге, а затем добычу делили поровну между участниками набега. Зачинщик драки в присутствии князя за неуважение к его особе платил ему рабыню, равно как и уличенный в связи с рабой князя. Когда князь женился, калым (гебен-хак) платили за него уздени, зато, возвращаясь из гостей, полученные подарки князь делил со своими узденями и также уделял им часть калыма, который получал при выдаче замуж дочери[105].

Таковы в общих чертах преимущества князей, пользовавшихся особенным уважением среди кабардинцев и темиргоевцев. Вообще, у черкесов до последнего времени князья имели большое значение, но по мере того, как народ покорялся нам, князья постепенно теряли свою власть и силу. Народ, утратив свою независимость и видя, что русский пристав имеет больше силы и значения, чем их князь, переставал подобострастно смотреть на последнего. На мирских сходках стал даже подниматься вопрос: нужен ли князь тому народу, который покорился русскому правительству? Нужно ли сохранять князю те привилегии, которые народ предоставлял ему в период независимости? Вопросы эти разрешались в неблагоприятную для князей сторону, и общество нередко восставало против выплаты ясака на том основании, что, покорившись России, они не нуждаются в вооруженной силе, представителями которой были князья.

Рассматривая князей с такой точки зрения и вообще оценивая их как покровителей, непокорные нам черкесы нередко отказывались повиноваться князю, как только тот вступал в контакт с нами или покорялся русскому правительству. В таких случаях князь сразу лишался всякого влияния. Султан Каплан-Гирей, который до 1845 года был предводителем всех волнений и глубоко уважаем за Лабой, как только покорился русским, мгновенно потерял всякое значение. В последнее время ограничению власти и значения князей больше всего угрожало учение мюридизма, проникшее и к черкесам.

Наибы, которых посылал в Закубанский край Шамиль, стремились утвердить свою власть в народе, а для этого им было необходимо ограничение власти и преимуществ князей. Хаджи-Магомет отстегал плетью не одного черкесского князя, а когда тот требовал разбирательства и удовлетворения, он, как духовная особа, всегда в этом отказывал. Магомет-Амин, женившись на сестре темиргоевского князя княжне Болотоковой, нанес этим ощутимое поражение князьям, так как это был неслыханный пример неравного брака черкесской княжны с дагестанским пастухом. Тот же Магомет-Амин расстрелял махошевского князя М. Багарсокова.

Вторым сословием после князей были вуорки, или уздени, потомки первых поселенцев, отличавшихся силой и богатством. Впоследствии к ним присоединились и потомки вольноотпущенных рабов. Сословие это было весьма многочисленно и составляло почти треть всего черкесского населения. Весь народ делился на дворянские роды (тляку), существовавшие во всех без исключения сообществах. Род жил не вместе, а по семействам, там, где считал для себя удобнее. Отдельное дворянское или вообще свободное семейство со своими крестьянами причислялось к своему тляхотлешу, или владельцу. Каждая семья, как дворянская, так и княжеская, имела собственный герб (тамга). Гербы редко наносились на оружие, еще реже для прикладывания печатей. Черкесская тамга употреблялась преимущественно как тавро для лошадей и состояла из завитков и геометрических фигур, сплетенных между собой[106].

Уздени всегда жили под защитой князей, заслужившие больше внимания последних получали больше наград, следовательно, приобретали и больше значения среди своих собратьев. Отсюда происхождение старших узденей, или узденей первой степени. В сообществах, где нет князей, старшие уздени называются просто старейшинами.

Тляхотлеш, или уздень первой степени, был полный владетель в своем ауле. Он имел собственных крестьян, которые работали на него и были связаны с ним определенными условиями. В его ауле жили уздени более низких степеней со своими крестьянами и признавали его своим главой. Уздени повиновались князю, ходили с ним на войну или посылали своих воинов, но кроме уважения к особе князя, его сопровождения и личных услуг никаких повинностей не несли. По первому зову князя уздень обязан был явиться к нему и оставаться при нем до тех пор, пока был нужен. Во время поездки князя за пределы своей земли и на неопределенное время его сопровождал один уздень, притом первой степени, что считалось особенно почетным. Вообще, при выезде из дома князь всегда был окружен приближенными, которые, составляя почетную свиту, вместе с тем выполняли разного рода услуги и обязанности: держали лошадей, подавали и принимали оружие, возили за своим седлом княжескую бурку и другие вещи, готовили князю обед и т. п. Во время путешествия окружающие князя лица размещались таким образом: самый почетный из вуорков – с левой стороны, другой вуорк, старший по возрасту и значению, – с правой, остальные – сзади и по сторонам, как пришлось. В Кабарде, кроме того, существовал особого рода этикет, согласно которому каждый верховой кабардинец при встрече с князем обязан был вернуться назад и провожать князя до тех пор, пока его не отпустят; если же князь шел пешком, то встретившийся должен был спешиться. В случае приезда к князю гостей почетные лица располагались в кунахской сакле князя, а свита гостей помещалась в саклях узденей, которые и обязаны были угощать приезжих и кормить их лошадей. Если бы князь обеднел и лишился всех своих крестьян, уздени должны были распределить между собой поденно полевые работы для своего князя так, чтобы их совокупный труд мог обеспечить годовое содержание князя с семейством.

Князь дарил узденям невольников, оружие и скот, тот, кто не делал таких подарков, мог лишиться своих узденей. Недовольный князем уздень имел право уйти со своим аулом в какое-нибудь другое общество: так, род Гоаго хатюкайского происхождения и род Тлебзу абадзехского происхождения переселились к шапсугам и слились с ними. В 1826 году несколько семей, подвластных абадзехскому дворянину Джанкота-Мамехоту, бежали к натухажцам.

Притеснения князей вызывали недовольство у узденей, за обиду, нанесенную узденю, вступались все остальные уздени с подвластными им аулами. Князь бывал вынужден мириться с недовольным, потому что, если он допускал, чтобы уздень переселился в другое сообщество, по понятию народа, это навлекало на него позор. Оттого подобные переселения в ближайшую к нам эпоху встречались довольно редко. В недавнее время был только один пример подобного переселения. Бесленеевский уздень первой степени Кодз, недовольный князем Кононовым, перешел со всем своим аулом к темиргоевцам, а когда те сами бежали за реку Белую, Кодз со своими подвластными поселился на Кубани, где его аул существует и доныне среди мирных ногайцев.

Уздени безоговорочно исполняли волю и приказания своего князя и служили ему ежедневно в домашнем быту. При этом по большей части с обеих сторон соблюдались утонченная вежливость и взаимное уважение.

Уздени гордились своим происхождением и твердо отстаивали свои права. По понятиям черкеса, дворянина может создать только Бог, и потому никогда не выказывали особого уважения к жалованным дворянам, признавая их ниже себя. Черкесский дворянин бравировал своей вежливостью, и стоило только спросить разгорячившегося узденя, забывшего приличие: ты дворянин или холоп? – чтобы заставить его сменить тон с грубого на более мягкий и деликатный.

Услуги, ежедневно оказываемые узденями князю, заставляли последнего защищать их от любых обид. Если княжеский уздень был убит во время ссоры и убийца, по обычаю, не заплатил за кровь, князь должен был взять месть на себя, и тогда убийца обязан был отдать три семьи, каждую из девяти душ. Две поступали к родственникам убитого, а одна к князю. Если убийца не имел столько семей, ответственность ложилась на все его семейство, и в прежнее время оно подвергалось разграблению и продаже[107].

Жившие в аулах тляхотлешей уздени второй и третьей степени по вызову тляхотлеша были обязаны идти на войну. Благосостояние узденей этих степеней зависело от того, имеют ли они крестьян или нет. Бедным тляхотлеш обычно оказывал помощь скотом и продовольственными припасами. Вспомоществование носило особое название – вуорк-тын. Если такой дворянин не поладил с тляхотлешем, он мог со всеми своими крестьянами переселиться к другому тляхотлешу, но обязан был при уходе вернуть данный ему вуорк-тын.

Подобные переселения также случались довольно редко. Если переход совершался в такое сообщество, где было сословие князей, переселенец был обязан приписаться к одному из живших там тляхотлешей, а если в такое, где князей не было, то, избрав себе место, водворялся на нем. Необходимо заметить, что тляхотлеш, или старейшина, у шапсугов, натухажцев и абадзехов вследствие переворота, происшедшего у этих народов, не имеет такого значения, как у народов, имеющих сословие князей.

У всех кланов черкесского народа, не имеющих князей, народ делился на отдельные самостоятельные сообщества, или псухо, и общины, или хабль. Каждое управлялось само по себе отдельными старейшинами.

До возникновения самостоятельности натухажцы и шапсуги, как и другие племена Черноморского побережья, главным из которых было гоаие, расселялись следующим образом: натухажцы в верховьях долины Псезюе или Псезюапе в урочище Тагапс, шапсуги в той же долине в урочищах Атсейниб и Бебеколайге.

В то время оба народа не имели нынешних названий и состояли из пяти коренных племен: надхо (натхо), нетахо (нетдахо), кобле-схапете (схопте) и сотах (севатах)[108]. Два первых племени образовали народ натухажский, в состав которого вошло впоследствии и племя гоаие, а три последних, поселившись сперва на реке Шапсхо, образовали самостоятельное племя, названное, по названию речки, сначала шапсхо, а потом шапсугами.

С ростом численности племена эти стали ощущать недостаток в земле: натухажцы начали постепенно занимать долины, прилегающие к Черному морю, а шапсуги переходили на северный склон Кавказского хребта и постепенно заселяли места, где обитают и поныне. Абадзехи, спускаясь с гор, поселились тогда на безлюдных, малонаселенных землях, на которые никто не претендовал, потому что остальные племена, по преданию, занимали в то время местность по правому берегу Кубани.

В старину как шапсуги, так и натухажцы имели князей и феодальное правление, доказательством чему служат существующие у них княжеские фамилии. Надо полагать, княжеский род у этих народов пресекся, и в настоящее время шапсуги, натухажцы и абадзехи делятся на вуорков — дворян, тфлокотлей – вольных земледельцев и крестьян (пшитлей). Крестьяне были двух видов и несли разные обязанности: одни пользовались большей свободой, более значительными правами собственности и отбывали не столь тягостные повинности – это были оброчные крестьяне, другие, напротив, полностью принадлежали владельцу и работали изо всех сил – это были дворовые люди.

Численность племен быстро прирастала пришельцами, следовательно, возрастала и сила простого народа, потому что дворянство, сильное своими преимуществами и гордясь своим происхождением, не хотело унижать себя родством с людьми низшего класса. Напротив, простой народ принимал любого пришельца, обещал ему защиту, но в то же время требовал от него присяги служить верно и оберегать интересы клана или рода, в который он вступал.

Усиливающийся помощью таких соприсяжников (тхар-ог) и тяготившийся властью вуорков, или дворянства, народ ждал случая сбросить с себя дворянское иго. Сторонясь простого народа, дворянство скоро попало в изолированное положение, его численность, ограниченная тесными пределами своего сословия, росла не так быстро, как численность простого народа. Народ стал оказывать сопротивление дворянству, ослушание подвластных проявлялось все чаще, и скоро возникло безначалие со всеми его последствиями. Для установления порядка дворянство, все еще полагавшееся на уважение к нему народа, прибегло к созыву народных собраний, в которых совмещались аристократическое и демократическое начала. Последнее, как более многочисленное, всегда имело перевес. «Дворяне, опасаясь утратить свои преимущества, – говорит Люлье, – прибегали к разным козням и старались расстраивать единогласие противной им партии, чего иногда, с помощью своих приверженцев, и достигали. Тогда уничтожались вводимые постановления и водворялся новый беспорядок».

Ни та ни другая сторона не хотела уступить, каждая отстаивала свои права и искала случая их упрочить. Случай скоро представился у шапсугов.

Дворяне Шеретлуковы, одни из сильнейших, ограбили проезжих торговцев, находившихся под покровительством одного клана (рода), и при этом убили двух защитников торговцев и их покровителей.

Раньше дворяне творили и худшие бесчинства, но теперь народ решил воспользоваться этим случаем, чтобы ослабить позицию дворянского сословия. Огромная толпа напала на одного из семейства Шеретлуковых, разграбила его имущество, захватила крепостную девушку и оскорбила его мать грубыми ругательствами и даже побоями. Это было первым примером нарушения дворянских привилегий и стало поводом к открытой вражде между дворянством и народом.

Семейство Шеретлуковых, решив смыть кровью нанесенное ей оскорбление, оставило родину и попросило покровительства у хамышейского общества бзедухов, одного из самых сильных в то время. Посланцы Шеретлуковых явились с этой просьбой к старейшему князю Хамышейскому, Баты-Гирею, человеку, знаменитому своим умом и имевшему огромное влияние на дела не только своего племени, но и соседних.

– Князья и дворяне соберутся, – отвечал он посланным, – переговорят между собой, обсудят просьбу и тогда дадут ответ.

Один из почетнейших представителей хамышейцев, первостепенный дворянин Бшихако-Бореко, предложил, прежде чем принимать Шеретлуковых под свое покровительство, стать посредником между ними и народом и своим влиянием постараться предотвратить ненужное кровопролитие. В случае же отказа шапсугов от примирения принять Шеретлуковых под покровительство и защищать их силой оружия.

Один из молодых князей, человек храбрый, но вспыльчивый и грубый, стал возражать против столь благоразумного предложения Бореко.

– Для него нужно выстроить крепкую ограду, – сказал он с насмешкой про Бореко, – такую, из-за которой шапсуги не смогли бы его взять, если случится война.

Депутаты Шеретлуковых, присутствовавшие на съезде, ловко воспользовались этим.

– Зная твою любовь к спокойствию, – сказали они Бореко, – ни один из нас не станет беспокоить тебя просьбой о помощи: для нас достаточно участия, которое принимают в нашей судьбе прочие дворяне с чувством собственного достоинства.

Эта выходка была совершенно неуместна: все знали Бореко как одного из храбрейших воинов.

– Никогда я не пожелаю, – отвечал посланцам оскорбленный старик, – чтобы вам потребовалась моя помощь. Но бзедухи увидят, из страха ли я советовал избежать войны разумными и честными переговорами.

Благоразумное предложение старика не было принято: на собрании верховодили несколько молодых князей, жаждавших войны. Они достигли цели: междоусобная война разгорелась, и ее кровавые последствия не изгладились до покорения шапсугов русскими…

Шеретлуковы переселились к бзедухам и в 1793 году отправили делегацию в Петербург, прося помощи якобы против восставших подданных. Среди членов делегации, душой которой был Али-Султан Шеретлуков, был и Баты-Гирей. Чтобы вернее получить помощь, делегация выразила верноподданнические чувства, была принята милостиво и ввела в заблуждение русское правительство. Екатерина II повелела черноморскому казачьему войску, населявшему Прикубанские земли, выделить помощь, которая состояла из трех сотен казаков и одной пушки.

Между тем, пока делегация была в Петербурге, остальные князья Шеретлуковы вторгались с отрядами на свои прежние земли и, хотя не щадили жизни своих бывших подданных, видели, что подобные набеги не могут усмирить народ, а только еще больше ожесточают шапсугов и восстанавливают их против своих соплеменников бзедухов.

Обитая в горных ущельях или в глубине лесов, которые защищали их от неприятельских нападений, шапсуги тогда не отличались воинственностью. Они строили бедные хижины в диких и неприступных местах, преимущественно среди непроходимых болот, так что не было возможности проехать по их земле без проводника. Шапсуги спасались от неприятеля не оружием, а тем, что делали в своих жилищах несколько выходов, чтобы в случае нападения с одной стороны можно было бы спастись с противоположной. Имущество, хлеб и лучшие вещи прятали в пещерах и глубоких ямах, а скот угоняли в леса.

Почувствовав на себе удары бзедухских партий, шапсуги при содействии абадзехов созвали многочисленное и дотоле неслыханное ополчение, грозное числом, но не воинственностью и исправностью вооружения. Вся эта масса ринулась на хамышейские аулы с намерением отомстить бзедухам за причиненный ими ущерб. Бзедухи также собрали ополчение. Хотя число их воинов составляло половину того, чем располагали шапсуги, однако бзедухи, имевшие превосходство на поле брани и поддерживаемые русскими казаками, смело шли им навстречу. В 1796 году неприятели встретились на берегах Бзиюкозауо[109], где произошло кровопролитное сражение, в котором шапсуги были разбиты наголову.

Крепкая позиция шапсугов, большею частью пеших, засевших за оврагом и в лесах, не могла быть атакована кавалерией, а потому казаки в бою участия не принимали: они охраняли только свое орудие. По совету Баты-Гирея отважные наездники завязали с шапсугами перестрелку через овраг и, джигитуя перед неприятелем, выманили шапсугов и увлекли их через балку под картечные выстрелы русского орудия. Гул незнакомого шапсугам выстрела, действие картечи, поражавшей одновременно несколько людей и лошадей, навели на неприятеля бзедухов панический страх. Выдержав только три выстрела пушки, шапсуги и абадзехи обратились в бегство. Бзедухи ожесточенно их преследовали. Поле боя было усыпано телами шапсугов и абадзехов, потерявших около 4000 убитыми и ранеными. Бзедухи толпами пригоняли своих пленных противников, им достались целые груды оружия, но это не могло компенсировать их потери. Баты-Гирей пал на поле сражения, а с ним бзедухи потеряли свое влияние на соседние племена. Утрата эта была невосполнима, и огромные людские потери шапсугов были ничтожны в сравнении с потерей бзедухов.

Влияние, которое имел Баты-Гирей в народе, лучше всего выразилось в ответе одной шапсугской женщины.

Выйдя навстречу жителям своего аула, возвращавшимся с поля бзиюкской битвы, женщина спрашивала их о своем муже и детях и, узнав, что они полегли на поле брани, крепко пригорюнилась.

– Что же вы сделали доброго? – спросила она.

– Убили Баты-Гирея, – отвечали они коротко.

Опечаленная женщина, услыхав эти слова, захлопала в ладоши и забыла о муже и детях.

– Потерю шапсугов, – сказала она, – шапсугские женщины могут восполнить в одну ночь, а потерю Баты-Гирея бзедуховские жены и за сто лет не исправят.

Поражение не смирило, однако, шапсугов, они несколько раз тревожили бзедухов своими вторжениями и решили не складывать оружия до тех пор, пока не проникнут в самое сердце бзедухского народа. Однако кровь, лившаяся рекой, утомила обе стороны. По увещеваниям бзедухов Шеретлуковы вступили в переговоры с шапсугами и все, кроме Али-Султана, вернулись на родину на условиях, соответствующих понятиям того времени. Последний поселился в Земле Войска Черноморского и основал нынешнюю Гривенскую черкесскую станицу.

Шапсуги добились своего: они поколебали значение дворянства, и на знаменитом народном съезде, состоявшемся после возвращения Шеретлуковых и известном под именем печетнико-зефес, были четко разграничены права дворян и народа. «Определенные на этом съезде пункты условий и узаконений (хабзе) утверждены были навсегда правилами или основаниями, для руководства во всех делах, частных и общественных; народ и дворянство присягою обязались не отступать от этих постановлений и не изменять их».

Так совершился переворот, вследствие которого многие из дворянских семей оставили край и нашли приют у соседей, а другие искали покровительства русских. Примечательно, что в продолжение всех смут ни один шапсугский дворянин не стал жертвой вражды простолюдинов, бывали случаи брака дворян с простолюдинками, но ни одна дворянка не вышла замуж за простолюдина.

Постановления съезда долгое время служили единственным руководством при решении дел, касающихся сословных отношений, и надо отдать должное, своей краткостью и ясностью правила эти совершенно соответствовали духу дикого, воинственного и непокорного народа.

Так, на основании постановления была установлена плата за убитого дворянина в тридцать голов скота, а за смерть тфлокотля, или землевладельца, – в двадцать восемь. За рану с повреждением кости выплачивается половина этой суммы, без повреждения – четверть. За кражу лошади пойманный вор обязан был возвратить украденную лошадь, а сверх того, если украл у дворянина, две лошади, у тфлокотля – одну, если же вор не может вернуть похищенной лошади, с него взыскивают за украденную у дворянина девять, а у тфлокотля семь лошадей.

Таким образом, дворянство сохранило часть своих преимуществ. Положение же оброчных крестьян не было разъяснено и на этом собрании. Сами оброчные отказались от повиновения своим владельцам, но народ не вступился за них, тогда как дворянство требовало покорности. Собрание отнеслось нейтрально к обеим заинтересованным сторонам. Оно не потребовало решительного отказа от прав дворянства над оброчными, но не потребовало и от последних признания этих прав и повиновения владельцам. Привилегии дворянства были, однако, уже поколеблены предшествующими событиями, оброчные сами, без собрания, отказались повиноваться владельцам и сбросили тяготевшее над ними иго дворянства. Так дворяне потеряли свои права и с тех пор не пользуются никакими преимуществами, кроме тех, которые дают ум, красноречие и храбрость.

Примеру шапсугов последовали натухажцы и абадзехи с той только разницей, что у них демократические преобразования общества шли постепенно, без кровопролития и насильственных действий[110].

Если у этих трех племен крестьяне сумели до некоторой степени отстоять свою независимость, то у остальных они оставались в полной зависимости от высшего сословия.

Вообще, все зависимые сословия делились на три основные группы: 1) оги, 2) пшитли и 3) унауты.

Оги представляли собой переходное звено от крепостного состояния к классу свободных землевладельцев. Это были потомки крестьян (пшитлей), которым в награду за отличную службу владелец предоставил имущественные и семейные права. Оги делились на два класса: княжеских и узденских.

Княжеские оги, по одному от каждого дома, обязаны были сопровождать своего владельца во время путешествия и быть на коне с полным вооружением, в случае бедности владелец снабжал ога лошадью и оружием. В домашнем быту князя они присутствовали в его доме ежедневно.

Оги работали на своего господина и платили подать за пользование землей. Во время работ владелец обязан был давать им припасы в изобилии – иначе они не стали бы работать. Подати и повинности платились так: ог, пашущий землю одной парой быков, отдавал одну арбу в 30 мер вымолоченного, а иногда и молотого проса, тот, кто пахал двумя парами, платил три арбы, тремя парами – четыре и т. д. Подать, однако, выплачивалась во время урожая, при неурожае ог не платил ничего или, если владелец настаивал, отдавал ему какую-то часть проса – по решению аульного общества. Как бы мало или много ог ни посеял пшеницы, ячменя и полбы, он обязан был отдать владельцу по шесть мешков каждого, зато не отдавал ничего за посеянную кукурузу.

Во время покосов каждый шестнадцатилетний ог был обязан три дня косить сено для владельца, убрать его, сложить в стогн и перевезти в кутаны (хутора, зимовники) или к дому владельца. Владелец, не заставлявший огов косить свои луга, получал с каждого дома семь арб готового сена. На зиму оги устраивали владельцу коши для овец, а в феврале привозили от каждой семьи от семи до пятнадцати арб дров. Не исполнившие последнего обязательства отдавали владельцу пару быков. Ог, зарезавший своего быка, отдавал владельцу филейную часть, а зарезавший корову не отдавал ничего.

Все имущество ога составляло его неотъемлемую собственность, и, даже если за нерадивость или преступление он превращался в пшитля, он не лишался прав на имущество и владелец не имел права распоряжаться его собственностью.

Ог, взявший жену из дворни господина, не мог увести ее к себе в дом, а только ходил к ней ночевать, и их дети принадлежали господину. При выдаче дочери замуж ог отдавал князю из полученного калыма двух быков и одну корову, а тот дарил ему шелковый кафтан[111]. Если же владелец не дарил кафтана, он отдавал только двух быков.

Калым за дочь, как видно из этого правила, оги получали сами, но покупать себе жену могли или сами, или при содействии владельцев. В первом случае ог мог развестись с ней, а во втором такого права не имел. Уздень, выдавая крепостную девушку за ога, пировал в его доме, а хозяин обязан был дать музыканту быка и кусок ткани. Владелец, выдавая свою дочь замуж, отдавал из полученного калыма одну пару быков огам, зато, когда женился сам или женил сына, оги обязаны были принять и содержать у себя его жену в течение года, если к ее приему мужем не все еще было приготовлено. Если гости приезжали на волах, оги обязаны были содержать на свой счет их волов все время, пока они гостили. Если приехавшие к владельцу гости почему-либо не могли расположиться у его узденей, оги были обязаны разместить их в своих саклях и кормить как их самих, так и их лошадей. При необходимости князь мог взять у ога лошадей, но только если они были свободны. Если такая лошадь будет украдена или падет, владелец обязан был возместить ее стоимость. Владелец мог выбрать табунщика из числа огов, но за это он отдавал ему из стада лучшего, по его выбору, жеребенка, освобождал от подати одной арбы проса и при разделе туши кобылицы отдавал табунщику шею и все внутренности.

В обязанности ога входило приготовить во время праздников бузу или брагу из своего проса, но в господской посуде, во время поста оги должны были по очереди каждую ночь приносить господину кушанье и питье в соответствии со своими средствами. Кроме того, если ог имел собственных баранов, раз в год, во время поста, он приносил своему владельцу лопатку копченой баранины. Зарезав подаренную ему кем-либо скотину, он тоже приносил владельцу лопатку, после уборки хлеба приносил кувшин бузы и один просяной чурек, при изготовлении бузы для себя давал один кувшин господину, при поездках князя на поминки к родственникам оги по очереди давали арбы и волов. В случае смерти господина или кого-либо из членов его семьи оги должны были по очереди делать обед. При разделе оги платили владельцу 100 рублей или от сорока до ста овец с ягнятами. Столь высокая плата была установлена с целью приостановить разделы.

Ога нельзя было продать без его особенной вины, и он мог выкупиться на волю. Пойманный на краже чего-нибудь у узденя, ог отдавался ему в рабство, но мог быть выкуплен родственниками за 150 рублей. Не имеющий средств выплатить подать ог мог быть взят в дом владельца вместо раба, но, как только дела его поправлял лись, владелец обязан был его отпустить, и их прежние отношения восстанавливались. Ог, бежавший к другому племени и пойманный, мог быть продан кому угодно.

Оги и сами могли владеть рабами, но не имели права их продавать, а только менять на других рабов и то с разрешения владельца. Если ог хотел продать своего раба, то обязан был найти не меньше трех покупателей, и тогда владелец предоставлял рабу право самому выбрать себе нового господина[112].

Раб, или унаут, не имел никаких прав, ни личных, ни имущественных. Рабы произошли от покоренных народов или от похищенных иноплеменников, пленные (ясыри) обоего пола обращались черкесами в унаутов. Убыхи чаще других занимались похищением, а пленных продавали туркам. Обычай до того укоренился в народе, что во время голода или даже из ненависти матери продавали детей, а братья сестер.

Все время унаута принадлежало владельцу, и раб не мог сам распоряжаться своим временем, за обиды и увечья, нанесенные унауту, вознаграждение получал владелец, убийство раба считалось посягательством на имущество владельца. Унауты жили безотлучно при доме владельца и исполняли в комнатах и во дворе все работы по приказанию своих господ. Все хозяйство, как то: дворовая служба, уход за птицей, работа на кухне и пр. – лежало на плечах унауток. При женитьбе раба калым за невесту поступал к владельцу, и разрешение вступить в брак целиком зависело от господина. Согласившись, он должен был купить ему жену из сословия пшитлей (логанапутов), и тогда и муж, и их дети получали права пшитлей (логанапутов).

В отношении прав новорожденного у черкесов существовал странный обычай: в одном случае больше преимуществ имела женщина, а в другом – мужчина. Так, рожденный от холопа и свободной женщины был свободным, от брака унаута с женщиной из сословия пшитлей дети получали права последних, но рожденный от князя и женщины некняжеского происхождения не считался князем, дети от подобных браков носили название шума.

Унаутка не имела права вступать в брак, но у нее была возможность иметь временного мужа – из унаутов же. Отсутствие законных браков между рабами сделало их половые отношения чрезвычайно свободными. Владельцы сами способствовали внебрачному сожительству унаутов: они получали плату от мужчин за право сближения с унауткой, родившиеся от таких контактов дети оставались в собственности владельца и могли быть проданы туркам или обращены в холопов. Иногда владелец сам делал честь унаутке и приживал с ней детей, которые пополняли сословие унаутов. Раба не имела права отказываться от сожительства со своим господином, и изнасилование такой женщины не осуждалось обычаем.

Родовые холопы у черкесов носили разные названия. Происхождение этих названий связано с прежним обычаем черкесов похищать себе жен. Простой народ не знал браков, основанных на взаимном согласии родителей жениха и невесты. Сойдясь на игрище, молодые люди присматривались друг к другу, мужчина выбирал себе невесту, брал ее к себе в дом и без всякого обряда жил с ней. От таких браков произошли и разные наименования родовых холопов: тльхо-коша-оэ означает «человек, неправильно рожденный»; тльхоко-тлче — «юноша или муж, рожденный тайно», и т. д.

Унауты могли принимать подарки, которые становились их собственностью, но если подарком был скот, то они должны были его продать и пользоваться деньгами. Если же владелец разрешал уна-уту оставить в своем пользовании скот, то весь приплод от него шел в пользу господина.

Унаут мог быть продан, в зависимости от возраста, красоты, способности к труду и прочих достоинств, цена раба достигала 300 и даже 400 рублей[113].

Все заботы о сельском хозяйстве черкесы возлагали на рабов. Они должны были исполнять свои обязанности, не ожидая, чтобы хозяин взялся вместе с ними за плуг. Помощниками им бывали пшитли, до некоторой степени обязанные помогать в работах на владельца.

Пшитли (у кабардинцев логанапуты) стояли непосредственно за рабами, но пользовались некоторыми правами, хотя и с большими ограничениями. Время и труд их, как и у рабов, принадлежали господину. Большая часть пшитлей (логанапутов) произошла из покупки, дарения или получения в наследство пленных и частично унаутов. Свободные люди вследствие крайней нужды могли попасть в кабалу к заимодавцам и также пополняли собой сословие пшитлей. Покупая семейство пшитлей, или, как мы будем их называть, крестьян, владелец определял его права и обязанности в присутствии свидетелей или поручителей, а иногда и письменным актом. Запись о правах владельца и крестьян называлась дефтер.

Считая крестьян своей собственностью, владелец обязывался каждому взрослому купить жену, то есть внести за нее калым. Зато, когда крестьянин выдавал замуж дочь, калым поступал владельцу, который уделял из него часть отцу невесты. Эта часть целиком возвращалась к владельцу, если он покупал жену для сына этого крестьянина.

Имущество, как движимое, так и недвижимое, которым могли владеть крестьяне, делилось по способу приобретения на три вида: 1) данное владельцем при водворении или в случае обеднения; 2) приобретенное собственным трудом; 3) образовавшееся из подарков и по брачным договорам.

Первый вид считался принадлежащим владельцу и переходил к наследникам крестьянина, прямым потомкам мужского пола, если они жили с ним нераздельно. В противном случае владелец мог или вернуть его себе, или передать другому лицу. При продаже крестьянина другому владельцу это имущество оставалось у прежнего и могло быть передано вместе с крестьянином за отдельную плату. Новый владелец должен был взамен этого имущества дать другое, такого же качества и в таком же количестве. При пользовании подобным имуществом владелец имел право вмешательства, без его согласия крестьянин не мог ни продать, ни заложить, ни подарить его, но и владелец не мог ничего взять из этого имущества без согласия крестьянина.

Часть второго вида – заработанного трудом крестьянина – тоже принадлежала владельцу. Так, при отходе крестьянина от владельца он отдавал последнему половину из всех хозяйственных принадлежностей и орудий, половина скота и половина его приплода принадлежала владельцу, а если половина приплода, принадлежащего крестьянину, кормилась сеном владельца, последнему отходила еще половина и из этой половины. Столь обременительные для крестьянина условия можно было обойти, если крестьянин из заработанных денег отдавал владельцу половину деньгами же и затем уже на оставшиеся покупал скот, который в этом случае вместе с приплодом составлял его неотъемлемую собственность. Если же этот скот кормился сеном владельца, он обязан был отдать половину приплода владельцу.

Если за подарок, сделанный кем-либо крестьянину, он не отдаривал, то подарок считался его собственностью, если же крестьянин отдаривал хоть малейшей безделицей из собственности владельца, то все подаренное крестьянину считалось собственностью владельца.

Крестьянин имел право ежегодно из своего скота зарезать одну крупную рогатую скотину или несколько штук мелкого скота на ее стоимость, притом с таким расчетом, чтобы убой скота не приносил ущерба хозяйству. Продавая что-либо из имущества, считавшегося владельческим, и с согласия последнего, крестьянин мог на вырученные деньги приобрести что-либо другое, но обязан был остаток денег вернуть владельцу.

Каждый крестьянин, получивший от помещика зерно и несколько пар волов с погонщиками, должен был запахать четыре загона (около четырех десятин) на каждую пару, убрать хлеб, когда он созреет, и привезти в аул. Жатва производилась мужчинами и женщинами, а молотьба только мужчинами. Отделив из всего количества зерна на духовенство, на бедных, на семена, на питание в течение года таких людей владельца, которые не могли заниматься хозяйством (унауты, табунщики, пчельники и пр.), и на гостей, оставшийся хлеб делили пополам между владельцем и крестьянином. У некоторых племен отделялась только десятая часть в пользу духовенства, а остальной хлеб шел в раздел между крестьянином и владельцем. Если бы половины, доставшейся крестьянину, было недостаточно для его прокормления, помещик был обязан предоставить ему средства для приобретения пропитания. Во время работ владелец должен был кормить своих крестьян, и притом кормить хорошо.

Сено, скошенное в будние дни, считалось собственностью владельца[114]. Своим сеном крестьянин мог назвать только то, которое было скошено в праздничные дни или крестьянами крестьянина. Если помещик замечал, что его крестьяне не успевают скосить все сено, то делал ххафи, то есть сбор людей на один день. Созванные работники кормились на счет помещика, который резал коров, овец, а шкуры отдавал старшим по возрасту работникам.

Крестьяне обязаны были исполнять все полевые и домашние работы, нарубить и привезти для помещика дров, стеречь по очереди его скот, обработать огород, за неимением унаутов по очереди прислуживать в кунахской помещика, отправлять, также по очереди, своих жен на барский двор, где те обязаны были стряпать на кухне, прислуживать жене владельца[115] и пр.

Со своей стороны владелец был связан многими мелочными условиями в отношении своих крестьян. Так, например, когда для заготовки впрок на зиму владелец резал крупную рогатую скотину, то отдавал крестьянам часть кожи на обувь и ременные веревки, уступал им голову, шею, ноги и внутренности, «за исключением сала и того, что нужно для колбас». Если он резал для той же цели баранов, то отдавал только шею и внутренности.

Соблюдение взаимных обязательств по дефтеру или взятых на себя устно при свидетелях составляло заботу обеих сторон. Крестьянин отказывался от исполнения таких требований владельца, которые не были обозначены в договоре. Если владелец был не в состоянии дать крестьянину средства к жизни и работе, определенные договором, крестьянин считал себя вправе не исполнять соответствующих обязанностей. Например, если владелец не давал крестьянину косы, он не косил, если крестьянин не получал железных деталей для плуга, он не пахал.

Нарушение одной из сторон условий договора всегда приводило к недовольству и ссорам, и крестьянин имел право отыскивать для себя в течение определенного времени такое лицо, которое желало бы купить его со всем семейством.

При продаже крестьян владельцы не имели права разделять семьи и при наличии нескольких покупателей обязаны были продать их тому, кому сам крестьянин желал быть проданным. Крестьянин, отпущенный на волю, обязан был отдать своему владельцу все имущество и сверх того заплатить, по взаимной договоренности, довольно значительную сумму (до 700 рублей, а иногда и более). За неимением наличных денег плата по большей части производилась скотом. Отпущенный на волю часто оставался жить в том же ауле. Не исполняя никаких обязанностей по отношению к своему бывшему господину, он должен был, однако, согласно обычаю, сопровождать его во всех поездках.

Рассмотрев в общих чертах обязанности и права зависимых сословий черкесского народа, мы должны сказать и о некоторых порядках, нарушить которые не согласился бы ни один ог, ни крестьянин, ни раб. Когда князь строил, например, большой дом с кухней для себя, а другой небольшой дом для своей снохи, то дом обязаны были строить оги, мазали же его женщины, глину возили дворовые люди, огородные плетни делали оги с дворовыми людьми, чистили траву рабыни, по одной от каждого дома за лето, плетень вокруг дома делали одни оги, колья и хворост возили на своей скотине. Очаг в сакле изготовляли оги с крестьянами, а окончательная отделка дома лежала на крестьянах, ремонт крыши в постройках владельца, покупка и доставка материала на нее входили в обязанность огов.

Обязанности каждого сословия в подобных случайных работах определены были также с большою точностью, и никто не соглашался выйти за пределы своего долга. Каждое сословие в точности исполняло свои обязанности и требовало того же и от своего владельца.

– Вспахать поле – мое дело, – говорил крестьянин, – а семена и волы его (господина); накосить сено – горе рук моих, а коса, просо и два барана – камень на его шее.

Столь резкие выражения и насмешки подвластного над владельцем не мешали, однако, их близким, почти родственным отношениям. Как ни строго судил крестьянин своего господина при людях, он никогда не позволял постороннему произнести о помещике хоть мало-мальски оскорбительное замечание. Крестьянин искони привык считать своим приятелем приятеля своего господина и врагом – его врага. За любое оскорбление владельца он вступался как за самого себя и, защищая его честь, готов был жертвовать даже жизнью. «В этом случае он руководствовался, – пишет Каламбий, – не столько личной привязанностью к господину, сколько сознанием семейного родства, связывавшего его с ним. Только одного не сделал бы он ни за что в мире: не выкажет никогда своего усердия перед господином, не обнаружит своей любви к нему, если б и чувствовал ее: это он считает совершенно излишним; напротив того, он так и норовит подъехать к нему худой своей стороной, чтобы огорчить и раздосадовать его. Это, кажется, происходит оттого, что он смотрит на своего господина несколько покровительственным взглядом, как на человека, зависящего от него в материальном отношении».

Крестьянин говорил со своим господином так же свободно, как говорил бы с равным, в обращении же с ним господина не было ничего унизительного или оскорбительного. Крестьянин, дворовый человек и даже раб не терпел никаких кличек и откликался только на свое имя. Между тем владелец имел полное право, когда вздумается, выхватить свой кинжал и всадить его в грудь дерзкого холопа, и никто не потребовал бы от него отчета[116]. Месть обиженных крестьян владельцам бывала очень редко, бегство же крестьян из непокорных сообществ на наши территории случалось еще реже.

Между черкесами встречалось много людей, которые выросли без призрения, без воспитания и религии и не имели совсем никакой собственности, никто не мог сказать, откуда взялись такие люди. Кроме воровства, они не имели никаких других средств к существованию. Это были бездомные, бродяги, или абреки. Жить и воровать значило для них одно и то же, воровать у неприятеля или у своих, все равно – в этом заключалась цель их существования и единственное занятие.

Для подобных людей своровать было довольно легко, гораздо труднее было сбыть краденое: к мирным черкесам далеко, а в наши кубанские укрепления не принимали. Горец знал, что, если он приведет на базар в укрепление животное для продажи, его оставят на три дня для проверки, не окажется ли оно ворованным. Если в этот промежуток времени хозяин не являлся, покупатель отдавал деньги продавцу, в противном случае животное возвращалось хозяину.

Поэтому черкесы ничего так не добивались у черноморских казаков, «как того только, чтобы казаки принимали от них в укреплении воровские предметы, хотя бы за самую ничтожную цену. Они готовы были выкрасть у своих соотчичей лошадей и сделать их пешими, готовы выкрасть у них оружие и сделать их беззащитными, готовы, наконец, выкрасть у них рогатую скотину и баранов и сделать их голодными и холодными. Словом, наши закубанские укрепления могли бы сделаться смерчами, сифонами, которые вытянули бы из непокорных аулов все способы к сопротивлению, если бы только захотели воспользоваться недостойными орудиями, в недрах самих враждующих против нас обществ сокрытыми»[117].

Но черноморский казак не хотел пользоваться недостойными средствами, остался чистым и не запятнал свою совесть.

Глава 7

Гражданский и юридический быт черкесского народа. Народное управление. Поединок. Кровная месть. Суд и его устройство. Адат и шариат. Плата за кровь. Казнь. Размеры пени за различные преступления. Права собственности. Наследство. Народные собрания и их задачи

В основе гражданского быта черкесского народа лежали оседлость, личное и имущественное обеспечение. Обычаи, получившие силу непреложного закона, определяли права каждого члена общества, права поземельной собственности и права наследства. Торговые сделки обеспечивались залогами и поручительствами. Для разбора тяжб, решения общественных нужд и вопросов существовало народное собрание. Эти собрания, на которых присутствовали не представители народа, а весь народ, носили чисто демократический характер. Законодательная и исполнительная власть была в руках народа, а отсутствие главы в общественном управлении делало его республиканским.

Каждое псухо управлялось своей мирской сходкой – зауча, или джеме, где обсуждались и решались вопросы, касавшиеся общины. Община – это первая ступень политического устройства любого народа. Она является и первой самобытной единицей, в которой все семейства или роды одного происхождения и имеют одинаковые интересы. По мере роста населения отдаляется родство, дробятся интересы, и община разделяется на части разной величины, образуя каждая более-менее самостоятельное целое.

На равнинах единоплеменников связывают общие интересы взаимной безопасности, и народы постепенно соединяются в государства. В горах, напротив, община, по мере увеличения численности, делится все больше и больше, замыкается в себе и преследует свои частные интересы. Чем неприступнее горы, чем больше они представляют преград для вторжения неприятеля в пределы общины, тем больше самостоятельности в отдельных общинах, на которые делится племя, и тем дольше она сохраняется.

Кабардинцы, например, жившие на равнине, имели общее управление, тогда как жители гор сохраняли патриархальный быт и родовое устройство.

В последний период независимости Кабарды главными представителями власти у народов были валий и мегкеме. Должность валия принадлежала старшему по возрасту князю, который при содействии помощника, называемого кодз, управлял внешними и внутренними делами своей родины. Мегкеме, или суд, состоящий из духовенства и почетных вуорков, при участии валия и кодза выносил решения по тяжбам и преступлениям и своим согласием узаконил постановления валия относительно введения новых адатов и уничтожения старых.

Гражданский и юридический быт черкесского народа стоял на трех главных началах: 1) право собственности; 2) право применения оружия для каждого свободного человека; 3) родовые союзы, «со взаимной обязанностью всех и каждого защищать друг друга, мстить за смерть, оскорбление и нарушение прав собственности всем за каждого, и ответственность перед чужими родовыми союзами за всех своих».

В благоустроенных государствах правительство принимает на себя обязанность охранять народ от неприятельских вторжений и поддерживать внутреннюю безопасность. Там же, где не существует административных учреждений, где народ не признает над собой ничьей власти, залогом внутренней безопасности является право каждого отдельного члена общества защищать себя, свою семью и имущество и даже в целях предупреждения нападения нападать первым, если от этого зависит безопасность, а тем более спасение жизни. В таких обществах политическим правом насильственных действий и применения оружия обладает каждое семейство и родовой союз.

Черкесское общество было построено именно на таких началах. Правом применения оружия владело любое семейство первых трех свободных сословий. Зависимые же сословия, будучи неразрывно связаны со своими владельцами, ради своей безопасности должны были действовать заодно с ними. Таким образом, черкесское семейство составляло неразрывное целое со своими подвластными и рабами и, несмотря на разницу происхождения, исходя из общих интересов все были обязаны защищать друг друга. Отдельные лица, составлявшие такое семейство, будь они рабы или владельцы, обязаны были не только защищать членов семейства, но и мстить чужим семействам даже того же самого рода за нарушение личной неприкосновенности и прав собственности членов своего семейства. Поскольку одному семейству было трудно обеспечивать все эти меры, оно искало поддержки у других подобных семейств: отсюда идет образование союзов, которые у черкесов основывались на родовом принципе. Семейства одного рода вместе с подвластными им сословиями и людьми, отдавшимися под покровительство фамилии, составляли родовой союз. Совокупность родового союза покровительствовала каждому из его членов, защищала и мстила за каждого посторонним сообществам.

Оскорбление или ущерб, нанесенные одному из членов такого союза, считались посягательством на благосостояние всей общины, с другой стороны, каждый его член отвечал за свое поведение перед всем обществом. За личную обиду черкес предоставлял себе право самому мстить нанесшему оскорбление. Дуэлей черкесы не признавали. По мнению черкеса, глупо и смешно, получив оскорбление, давать противнику возможность себя убить по установленным правилам. Обиженный явно или тайно сам убивал своего обидчика, когда позволяли случай и обстоятельства. При этом соблюдались, однако, правила, которыми черкес не смел пренебрегать из опасения несмываемого позора. Правила эти совершенно противоположны установленным в цивилизованных обществах. Обидчик, случайно встретившись с обиженным, не имел права нападать, а должен был только обороняться, в чистом поле он был обязан уступить дорогу обиженному, встретившись в гостях, должен был тотчас же удаляться, как только войдет обиженный, или по крайней мере сделать вид, что не замечает его.

Поединок у черкесов имел совершенно другое значение: он решал спор наездников или джигитов, кому из них принадлежит первенство в ловкости и храбрости, в прежнее время междоусобицы и столкновения племен часто кончались поединком представителей враждующих сторон. Бывало, что и во время военных действий с русскими черкесский наездник вызывал на поединок наших милиционеров и казаков, и оба противника, джигитуя, начинали перестрелку, постепенно сближаясь. Победитель под громкие крики с самодовольством приказывал снять с тела побежденного оружие и доспехи, составлявшие его гордость и славу. Когда черкесы еще не вели отчаянной войны с русскими, единоборство было в большой моде у народа, так что черкесские наездники, пользующиеся известностью и славой, искали себе достойных соперников, при встрече с которыми находили предлог для ссоры и вступали в единоборство, чтобы выяснить, кто из них достоин своей громкой славы. Предлог почти всегда бывал самый ничтожный, например, кто должен посторониться на горной тропе. Поединок всегда кончался смертью одного из противников, во всяком случае, победитель мог поступить с побежденным как с убитым, то есть снять с него оружие и обобрать до нитки. Это было связано для побежденного с таким бесчестьем, что он предпочитал смерть позору. Поединки происходили всегда верхом, сражаться пешими считалось предосудительным. Оба противника слезали с коней, только когда не могли держаться в седле по причине полученных ран. В черкесской поэзии выражение «слезть с лошади» означает «стать конченым человеком» или «умереть». Однако теперь подобные поединки встречаются довольно редко. В сороковых годах за Кубанью был случай подобного рода, но он лишь доказывает упадок прежнего рыцарского духа черкесов.

Князь Али-бей М. бежал из мирного аула и сделался абреком. Долго проживая в горах, он грабил у нас на линии и своим разбоем приобрел в горах вес и большие связи. Впоследствии, испросив прощения, он вернулся в родной аул. Связи и знакомства в горах сделали его весьма полезным для нас. Благодаря его связям можно было знать все, что происходит в горах, а знание дорог и тропинок делало его хорошим проводником для наших отрядов. Но черкесы скоро узнали о такой деятельности князя.

Однажды он был послан с секретным поручением за Лабу и Белую и, возвращаясь со своим конвоем, встретился на реке Фарз с небольшой партией абреков под предводительством Берзека, который, собираясь поразбойничать на Лабе, укрывался в лесу. Берзек был убыхский дворянин старого образца, искатель приключений, проводивший время в разбое и набегах. Он знал Али-бея, когда-то вместе с ним воровал, и они были друзьями. Но теперь Берзек стал поносить Али-бея за его связи с гяурами и вызвал на поединок. Али-бей, известный своей храбростью, отказался, говоря, что не подымет руки на своего единоверца. Тогда Берзек приказал своей свите окружить Али-бея, сам бросился на него, завладел его конем, оружием и обобрал до нитки. Конвой, сопровождавший Али-бея, хотя и не уступал числом партии Берзека, но, по черкесскому обычаю, не считал себя вправе вмешиваться, так как, отказавшись от поединка, Али-бей признал себя побежденным и предался в руки Берзека. Покрытый позором, Али-бей сел на лошадь одного из своих подвластных и уехал домой. С тех пор он потерял всякое уважение у черкесов.

Подобная обида, по понятиям черкесов, ничтожна в сравнении с оскорблением, наносимым посягательством на честь родственницы, женщины или девушки: она не может даже сравниться с обидой, нанесенной убийством родственника. Такие оскорбления почти никогда не заканчивались примирением, прежде чем позор не будет смыт кровью виновного или кого-нибудь из его родственников. В таких случаях для черкеса не было обмана, не было вероломства, которым бы он погнушался или посчитал постыдным употребить в дело, здесь не было суда, не было и платы, способных утолить его жажду крови, успокоить возмущенную душу: лишь смерть врага могла удовлетворить обиженного[118].

В основе обычая мстить кровью за кровь, или кровной мести, лежит необузданная страсть и вместе с тем обязанность, налагаемая понятиями чести, общественным мнением и личными убеждениями каждого черкеса. Там, где своеволие человека не имеет никаких границ, где есть множество возможностей безнаказанно совершить преступление, кровная месть – это единственное средство, хотя бы до некоторой степени обуздывающее дикие страсти удальца, готового на любой поступок.

Примеров преднамеренных убийств, совершенных хладнокровно, с целью наживы, почти не встречалось среди черкесов, убийства на дорогах случались очень редко и считались необыкновенным происшествием, а вот убийства из мести, напротив, бывали часто. За одного убитого нередко аул мстил аулу, род роду. Одно преступление влекло за собой целый ряд убийств из мести, тянувшихся несколько поколений и даже веков. Иногда враждующие стороны, изнуренные своими потерями, временно прекращали взаимное истребление, но лишь для того, чтобы через некоторое время месть вспыхнула с новой силой и еще большим ожесточением.

В 1846 году бесленеевский князь Адиль-Гирей Кононов из-за давно начатой кровной мести убил кабардинского князя Магомета Атажукина. Враждовавшие князя, окруженные своими узденями, встретились на реке Уруп. Завязалась перестрелка, с обеих сторон полегло четырнадцать человек. Получив известие об этой встрече и о ее последствиях, оба народа, бесленеевцы и кабардинцы, вооружились, готова была вспыхнуть междоусобная вражда. Кабардинцы, считая себя обиженными, хотели начать с того, чтобы отбить табун у бесленеевцев, но те успели его спасти. Так как обе враждующих стороны были покорны нам, то правительство не допустило кровопролития, дело кончилось разбирательством, платой за кровь и примирением.

Обычай требовал, чтобы кровный обидчик тотчас же оставил свой дом и искал спасения в чужой общине. Оставшись дома, он подвергал опасности, кроме себя и семейства, не только родственников, но и всех членов рода и даже всех членов общины. Так, когда бесленеевский дворянин Тазартуков, которому нанес обиду ногайский князь Карамурзин, подстерег его в 1847 году на реке Уруп и убил, он, не медля ни минуты, со всем своим семейством бежал в Кабарду. Ногайские князья, получив весть об этом, тотчас же поскакали в аул Тазартукова, но, не застав его дома, ограничились сожжением построек и хлеба, лично ему принадлежавших.

Совершивший преступление и подлежащий кровной мести мог оставаться дома, но в этом случае должен был выплатить семье убитого унеимичипше, плату, равную стоимости раба. Тогда он мог показываться публично, но не иначе, как вооруженный с головы до ног и окруженный свитой. Между тем его родственники и друзья прилагали все усилия, чтобы успокоить и охладить пыл родственников убитого. Так шло до тех пор, пока, благодаря переговорам через посредников, обиженная сторона не соглашалась принять выкуп, тловуас — цену крови, или, если обида состояла в нанесении раны, пока обиженный не соглашался на вознаграждение по решению суда.

Нечаянные убийства относились к разряду умышленных. Бывали случаи, что лошадь ударила ногою ребенка, и хозяин немедленно требовал у хозяина лошади плату за кровь. Тот не смел отказать, поскольку, отказавшись платить, подвергал себя кровной мести отца раненого ребенка. «Ясно, – говорит Люлье, – что, по господствующим у горцев понятиям, преступность определяется не по качеству морального побуждения, а скорее только по количеству наносимого ущерба. Потому и самое наказание ограничивается наказанием вещественным, основанным на простой сделке».

В осуществлении кровной мести не было ничего рыцарского. Мститель (зепии) убивал из засады, истреблял зерно и сено враждебного семейства, поджигал по ночам сакли, похищал детей и продавал их в рабство. Все это делалось скрытно, с тем чтобы по возможности избавить себя от всякой опасности. Предприимчивый мститель мог за короткий срок принести столько вреда, что обидевшее его семейство было вынуждено через посредников просить мира и стремиться удовлетворить обиженного установленной обычаем платой за кровь.

Случалось, что подлежащему кровной мести удавалось украсть из семьи обиженного мальчика, которого он воспитывал гораздо более рачительно, чем собственного сына. По достижении мальчиком совершеннолетия воспитатель, одарив его одеждой, оружием, хорошим конем, доставлял его с пышной церемонией в дом родителей или родственников. Тогда, как аталык, он вступал в родственные отношения с семьей обиженного, и они мирились. Подобным образом воспитанный ребенок носил название тле-чежапкап — за кровь воспитанный.

Обычай брать на воспитание детей обиженного в последнее время стал применяться чаще, у виновного отпала надобность красть ребенка: он открыто вносил половину установленной обычаем платы за кровь и брал ребенка на воспитание[119]. Когда Джембулат Болотоков убил хатюкайского князя Керкенокова, то при примирении взял на воспитание его сына.

Для кровной мести нет ни дружбы, ни родства, нет и определенного срока, когда должна быть совершена месть. Проходят десятки лет, происшествие забывается людьми, но мститель не забывает и ищет удобного случая осуществить месть. Один черкес, полюбив девушку и получив ее согласие, похитил ее и женился на ней. Через некоторое время ее брат, недовольный таким браком, собирает друзей, нападает в отсутствие зятя на его саклю, хватает сестру и, усадив ее насильно на круп лошади, увозит домой.

Муж приезжает и, не застав жены, бросается в погоню, нагоняет партию, врывается в центр и убивает наповал брата жены. Ему удается оторваться от погони и укрыться у соседнего народа. С этого времени началась его неистовая месть семейству жены. Он сжигал сено и хлеб, поджигал саклю, похищал детей, и не было никакой возможности отыскать его и убить. Лишь смерть положила конец его мести. Положение его жены оказалось плачевным: она была первой причиной кровной мести, ей нельзя было жить с убийцей брата, и, несмотря на красоту, она не могла выйти замуж: никто не смел жениться на жене абрека, потому что его ждала неминуемая смерть от руки ее первого мужа[120].

Бесленеевский князь Арслан-бек Шолохов, богатый и красивый молодой человек и лихой наездник, засватал за себя дочь пользовавшегося большим почетом, но уже умершего кабардинского князя Касаева, которая воспитывалась в Тахтамышевском ауле. Собрав для торжественного поезда сотню узденей, Шолохов должен был выехать из своего аула на реке Тегенях в Тахтамышевский аул, докуда было верст сто двадцать пять.

К одному из кабардинских князей Джембулату Атажукину в это время собрались гости и в числе прочих новостей рассказали о поезде Шолохова за невестой.

– Этого не может быть! – вскричал, вскочив с места, рассерженный Джембулат. – Я не верю, что дочь кабардинского князя и такого достойного человека могла выйти за бесленеевского князя: этому не бывать!

Гости уверяли хозяина, что свадьба должна состояться через несколько дней, и Аджи-хан – так звали невесту – станет женой Арслан-бека.

– А я вам говорю, что этому не бывать, – сказал Джембулат с запальчивостью, – я не допущу, чтобы дочь моего близкого друга Касаева вышла за бесленеевца: она должна быть за кабардинским князем, и будет за ним.

Одни с недоверием качали головами, другие иронически посмеивались, но Джембулат был непоколебим. Собрав сотню своих узденей, он в ту же ночь отправился к Тахтамышевскому аулу, находившемуся на правом берегу Кубани верстах в двенадцати от Баталпашинской станицы. Засев у дороги, он стал ожидать поезда с невестой. Арслан-бек знал о словах Джембулата, но не верил, что тот их исполнит, однако счел за лучшее переправиться с невестой на левый берег Кубани не днем, а ночью. Однако версты за три до переправы поезд был атакован кабардинцами. Разрядив ружья по бесленеевцам, кабардинцы схватили невесту и ускакали за Кубань. Все это произошло так быстро, что бесленеевцы хотя и стреляли в неприятеля, но потеряли его из виду. Ночная тьма делала погоню невозможной. Джембулат благополучно прибыл в свой аул и на другой же день выдал княжну за своего родственника, молодого и красивого князя.

Злоба и месть долго таились в душе Арслан-бека и остальных бесленеевцев, но удобный случай отомстить за оскорбление все не подворачивался. Прошло больше года. Джембулат Атажукин с тридцатью узденями поехал за реку Белую по своим делам. Это было в 1843 году. Возвращаясь, Джембулат остановился на реке Тегенях покормить лошадей и совершить намаз. Неподалеку на пригорке виднелся аул. Джембулат не знал, чей он именно, но был уверен, что бесленеевский. Один из жителей аула вез мимо путников сено и узнал, что это партия Джембулата и что он сам тут же. В ауле, как всегда, праздные жители собираются вокруг своего князя и, глазея на остановившихся, гадают, кто бы это мог быть?

Тут подъехал возница с сеном.

– Не узнал ли ты, кто проезжает? – спросили его из толпы.

– Кто проезжает? – повторил бесленеевец с насмешливым видом. – Тот самый, кто отнимает у наших князей невест, а теперь, вероятно, приехал и за женами.

Аул был Арслан-бека Шолохова.

– Коня! – крикнул князь, бросился в саклю, схватил оружие и поскакал к отдыхавшему Джембулату, за ним мигом полетели несколько человек, остальные скакали следом.

Джембулат, увидев скачущих бесленеевцев и догадавшись, с кем должен встретиться, тоже вскочил на коня, приказал узденям не вмешиваться, выхватил ружье и стал ожидать Шолохова.

Арслан-бек выстрелил почти в упор, но промахнулся. Джембулат же, выстрелив, положил его на месте, но в это время уздени убитого дали залп и положили храброго Джембулата. Больше не было произведено ни одного выстрела.

Уздени убитых взяли своих князей и разъехались в разные стороны. Так кончил свою жизнь один из замечательнейших людей по уму, храбрости и влиянию в народе. Имя Джембулата до сих пор еще свежо в памяти и чтится всеми кабардинцами[121].

Чтобы избежать беспрерывной и истребительной кровной мести, черкесы ввели ограничивающие ее правила: 1) поголовную ответственность союза за поступки всех, принадлежащих к нему; 2) суд посредников и 3) выплату виновной стороной установленной пени.

По коренному обычаю (адату) черкесов, любая кровная вражда может быть окончена примирением сторон через суд посредников[122]. Не имея специальных и постоянно действующих судов, народ предоставлял правосудие частным лицам. Старики, пользующиеся общим уважением, принимали на себя роль посредников и уговаривали враждующих решить дело миром.

Взаимная клятва представителей каждой общины служила обязательством перед всем народом: не причиняя вреда союзу, разрешать все распри, раздоры и споры по справедливости. Обвиняемый должен был предстать перед ареопагом избранных только на этот раз, которые выносили приговор и определяли взыскание пени.

Важность дела определяла число судей, необходимых для его решения. Каждая сторона выбирала своих посредников или судей, но с непременным условием, чтобы противная сторона утвердила выбор. В назначенном месте сходились судьи, тяжущиеся и свидетели. Суд происходил под открытым небом, гласно и публично, чем интереснее, важнее и любопытнее было дело, тем больше собиралось слушателей. Черкесы вообще любили проводить время на разбирательствах, которые вносили в их жизнь разнообразие и развлечение.

Приступая к разбирательству, судьи, которые назывались тааркохясь или присяжные, распределялись на две части и садились на таком расстоянии друг от друга, чтобы в одной не было слышно, о чем рассуждают в другой. За судьями, также на некотором отдалении друг от друга, располагались тяжущиеся, каждая группа подле своих выборных. Черкесы поступали так во избежание столкновений и ссор, к которым обязывала их честь: мстить до тех пор, пока виновная сторона не удовлетворит обиженную. Случалось, однако, что и при таких предосторожностях «стороны подходили на назначенное посредниками расстояние, имея винтовки наготове, и нередко завязывалась перестрелка между тяжущимися».

Из числа судей каждая сторона выбирала по одному тлукуо: это адвокаты-руководители, которые, выслушав жалобы и доводы обвинителей, передавали их судьям, потом выслушивали показания обвиняемых и таким образом переходили от одного кружка тяжущихся к другому до тех пор, пока судьи не узнавали все подробности дела. Адвокатов выбирали преимущественно из тех, кто славился красноречием и умел излагать мысли. Черкесы вообще обладали прекрасными ораторскими способностями, умели с необыкновенным искусством произносить длинные речи, замечательные по содержанию, логике выводов и силе убеждения. Тут им помогал давний обычай. Князья и дворяне, выйдя в поле весной или осенью, делились на две команды, и каждая предъявляла другой свои претензии и требования. Обе стороны избирали судей, перед которыми ответчики защищались со всей силой своего красноречия, а обвинители со своей стороны не стеснялись сильных выражений для победы над противниками. Таким образом, для каждого открывалась возможность показать силу своего красноречия и знание законов и правил своей нации. Эта простая забава служила черкесам настоящей школой ораторского искусства.

Собрав показания и ознакомившись с сущностью дела, судьи обеих спорящих сторон сходились, выслушивали свидетелей, которых иногда приводили к присяге, а иногда нет, в зависимости от важности разбиравшегося дела. Свидетелями могли быть только люди честные и хорошего поведения. От обвинителя и обвиняемого требовали присягу. В прежнее время клятву приносили на посохе, вырубленном в священной роще, и присягающий начинал ее словами: «Я клянусь тем, кто создал эту ветвь...» С распространением ислама Коран заменил посох, но, по сохранившемуся еще обыкновению, его вешают на палку, воткнутую в землю. Черкесы, имевшие смешанные верования, клялись могилами родителей. Присягавший на Коране подходил к священной книге, дотрагивался до нее рукой и произносил: «Я клянусь этой книгой слова Божия…» Окончив клятву, подносил Коран к губам и отходил. В некоторых общинах для присяги закалывали овцу и прикасались языком к окровавленному кинжалу.

Обвинитель клялся, что, когда будет вынесено решение, он обязуется забыть всякую неприязнь к обвиняемому, а последний – что беспрекословно подчинится приговору и не станет уклоняться от его исполнения. Для обеспечения исполнения клятвы брали от каждого присягавшего по поручителю, которые и отвечали за поведение своих клиентов. Очень редко случалось, чтобы тяжущиеся после подобной церемонии выражали недовольство решением суда.

У черкесов-магометан, где был введен суд по шариату, истец не имел права спрашивать кади о деле до его решения, в противном случае как истец, так и кади платили 20 рублей штрафа. Истец, не представивший в пятнадцатидневный срок свидетелей, лишался права иска, дела, один раз решенные судом, не возобновлялись, точно так же и дело, решенное одним кади, не могло быть пересмотрено другим, и кади, отступивший от этого правила, платил 100 рублей штрафа. Виновный, не удовлетворивший истца по решению шариата, кроме продажи всего его имущества обязан был заплатить 20 рублей штрафа. Дело, решенное аульным муллой, имело такую же силу, как и решенное в суде.

Отсутствие ответственности за ложные показания ставило судей в затруднительное положение, поскольку каждый мог смело лгать и давать изворотливые ответы. К тому же по безграмотности черкесов все сделки заключались на словах, и удостовериться в правдивости показаний было трудно. Поэтому прибегали к очистительной присяге, которую мог предложить сам обвиняемый для своего оправдания. Так как после такой присяги обвиняемый освобождался от всякой ответственности, чтобы присяга не приводила к безнаказанности тех, кто не страшится ложной клятвы, требовалось, чтобы оправдывающийся, являясь на подобную присягу, имел определенное число свидетелей безукоризненного поведения. Последние клялись, что верят всему сказанному обвиняемым. Такое свидетельство называлось таирко-шес — ручательство за верность клятвы, и число поручителей зависело от важности иска и значимости преступления. К присяге не допускались родственники, лица, участвующие в пользовании имуществом с тяжущимися, и те, кто жил с ними под одной крышей.

У черкесов не существовало ни тюрем, ни телесных наказаний, никаких видов лишения свободы, а потому наказание ограничивалось наложением штрафа сообразно проступку, который увеличивался в случае рецидива. Пеня всегда уплачивалась в назначенный срок и не иначе как в присутствии адвокатов-руководителей, а в серьезных делах, кроме того, и в присутствии двух судей. Люди эти служили посредниками для определения стоимости вещей, представляемых в уплату, и для решения, по какому именно счету вещи должны быть приняты.

Размер пени определялся не произвольно, а по установленным правилам для каждого случая. Черкесы никогда не имели письменных законов, а руководствовались своими древними обычаями, которые изустно передавались из рода в род. Совокупность этих обычаев называется адат. Каждое племя имело собственный адат, но все адаты в основе сходны между собой. В прежнее время кабардинский адат считался лучшим и был принят почти всеми черкесами.

Адат не оставался неизменным. По мере того как народ развивался, возникали новые потребности, новые интересы, которые усложняли и отношения между людьми. Претензии, споры и иски росли, в адате не находилось установлений на новые случаи, и судьи были вынуждены, соотносясь с общим духом адата, выносить новые и небывалые решения. В таких случаях приглашали пожилых людей, искушенных в обычаях стариков, которые могли сохранить в памяти какие-нибудь случаи, похожие на разбираемый. Новые решения, повторенные потом в других подобных случаях, укоренялись в обычаях, присоединялись к адату и, расширяя его, совершенствовали самый адат. Прежде суд основывался исключительно на адате, с введением мусульманства в среду черкесского народа был внесен еще и духовный суд, шариат, или письменный закон. Право суда было отдано в руки кади, которые решали дела как по духовным, так и по гражданским преступлениям.

Черкесы предпочитали адат шариату, тем более что последний допускает произвольное толкование муллами постановлений письменного закона или Корана. Так как Коран был мало известен черкесам, да и немногим больше понимали его и полуграмотные муллы, во всех сколько-нибудь важных делах народ руководствовался постановлениями адата. В мелких и неважных делах тяжущиеся обращались к муллам – больше для того, чтобы избежать медленности и затруднений в поисках посредников.

Равная законность судов по адату и по шариату допускала произвол, предоставляя тяжущимся выбор, к которому из них обращаться. Если обвинитель видел, что может выиграть дело по адату, он требовал, чтобы его судили по законам предков, а о шариате и слышать не хотел. Если же видел, что для решения его дела шариат выгоднее, то, прикинувшись строгим фанатиком, требовал суда не иначе как по книге Божией, которой буквы изобретены и ниспосланы на землю самим Богом…

Черкесы не знали монеты, и денег у них до последнего времени в обращении не было. Поэтому при наложении пеней они установили собственную стоимость, за единицу которой приняли цю – быка. Один бык равнялся шести moon —отрез материи, которого достаточно на мужское или женское платье. Из совокупности этих предметов составилась мера пени, или сха. Сха была двух родов: вуокесха — по кровной мести привилегированного класса, и просто сха — по кровной мести за простолюдина. Стоимость первой больше второй, но ценность обеих нельзя определить с точностью.

«Хорошая кольчуга, – говорит Люлье, – шлем, налокотники, шашка, лук, ружье, большой котел из меди и тому подобные вещи, если стоят не больше шестидесяти цю, или быков, и не меньше шестидесяти баранов, то составляют, вообще, одну сха; но, смотря по сану лица, за которого платится пеня, размеры этой стоимости (в указанных пределах) бывают различные: в уплате за князя (пши) сха считается в 60–80 цю (быков), за дворянина (вуорк) считается уже меньше, смотря по сановитости рода, и доходит наконец до восьми цю (быков) в уплате за простолюдина (тфло-котль). Всякий предлагаемый предмет, по качествам доброты, а больше по ловкости и убедительности посредников-оценщиков, может, при определении его стоимости, составить одну или несколько сха».

В счет платы часто отдавали детей обоего пола, рожденных в рабстве. Ребенок должен был быть ростом не меньше пяти бже, то есть длины раскрытой кисти руки от мизинца до большого пальца. Красота лица, стройное телосложение имели большое значение при определении стоимости мальчика или девочки. Они оценивались на стоимость сха. Дети рабов, а нередко и свои собственные заменяли у черкесов деньги, в особенности у племен, живших на побережье Черного моря. Там товары нередко оценивали числом мальчиков или девочек, которых передавали в основном туркам.

По обычаю черкесов, убийство может быть возмещено выплатой за кровь – тловуас. В прежнее время цена крови за князя была сто сха, вуорка (дворянина) 42 и тфлокотля (простолюдина) 20 сха[123]. Впоследствии плата за кровь дворянина была снижена до 30 сха, а простолюдина поднята до этой цифры, таким образом, их права в этом отношении уравнялись. По шариату, цена крови за дворянина и простолюдина составляет 200 нестельных коров. Цена крови князя отличалась у разных племен. Например, князья Болотоковы установили за себя такой тловуас, выплатить который было невозможно: несколько панцирей и луков с колчанами, самых лучших в крае, такое же лучшее оружие, самых высоких лошадей, пару черных борзых без всяких отметин и другие предметы наивысшего качества. При таких условиях лишь от произвола Болотоковых зависело принять какую-нибудь плату или преследовать виновного.

Из-за величины пени невозможно было выплатить ее одному виновному, поэтому выплата почти всегда ложилась на всю общину. Каждая община представляла собой расширенный вариант семьи и называлась по имени родоначальника. Члены общины считали себя столь близкими по родству, что браки между ними не допускались. Но поскольку общины были невелики, часто в пределах одной не могли собрать требуемой пени, и тогда обращались к другим общинам племени, а иногда даже к друзьям и знакомым других племен.

Слишком частая выплата пени была бы слишком обременительна для общины, поэтому приходилось наблюдать за действиями каждого члена и удерживать беспокойных людей от преступлений. Преступник, несколько раз нарушивший присягу и установленные правила и признанный неисправимым, исключался из общины. Это было равносильно объявлению вне закона, исключенного из общины любой мог оскорбить, ограбить, убить или взять в рабство, не опасаясь мщения. Виновному оставалось одно: бежать и искать покровительства в какой-нибудь другой общине. Такой человек носил название псы-хядзь, и, если он не успевал скрыться, его могли схватить, заковать в железо, привязать к дереву и убить из огнестрельного оружия. У черкесов было не принято поднимать руку на преступника, поэтому сделать смертельный выстрел они заставляли раба. Чаще же всего преступника продавали в неволю или привязывали ему на шею камень и бросали в воду, откуда и произошло название пси-хядзь, то есть «брошенный в воду».

Смертную казнь черкесы применяли очень редко, по большей части за чужие проступки терпеливо платили пени. Пени распределялась так: небольшую часть получали судьи, более значительная распределялась между родственниками истца, и только около трети ее доходило до истца или его семейства.

Пеня выплачивалась виновным в течение срока, определенного судебным решением. Но так как суд у черкесов не опирался на исполнительную власть, а имел характер мирового соглашения спорящих, то он и не возлагал на себя обязанности следить за исполнением своего приговора. Так что виновный побуждался к уплате одним истцом. Побуждения состояли в беспокойстве ответчика всеми возможными средствами, которые могли быть действенными для принуждения к скорейшей выплате пени. Обиженный имел право захватить любое имущество, принадлежащее должнику, но самый распространенный способ состоял в том, чтобы «увести у ответчика одну или несколько штук скота, но оставить при этом особый знак, обыкновенно палку, воткнутую в землю близ жилья или даже в самом его дворе». Это называлось такго. Действие повторялось до тех пор, пока должник не терял терпения и, чтобы избавиться от постоянных тревог и ущерба, не засылал посредников. Часто после этого захваченное возвращалось сполна.

Если подобный способ не действовал, истец начинал делать поджоги сена, хлеба и вообще движимости должника и даже его родственников, но так, чтобы не подвергнуть хозяина опасности, а, напомнив ему о долге, дать возможность спастись.

Вообще, по понятиям черкесов, при возмещении ущерба или мести нет никакой надобности искать самого преступника, можно навредить тому, кто первый подвернется под руку из его родственников, однофамильцев и даже рабов. Черкесу все равно, был отыскан преступник или нет: он считал себя вполне удовлетворенным, если получал пеню, внесенную родственниками или общиной обидчика.

У народа не было строгого понятия о преступлениях вообще и о делении их на уголовные и гражданские. Притом большую часть поступков, которые мы называем преступлениями, черкесы считали принадлежностью войны[124].

Черкесское право признавало следующие виды преступлений: 1) восстание раба против своего господина, его неповиновение и бегство; 2) нарушение правил гостеприимства; 3) нарушение супружеской верности женщинами; 4) воровство у своей семьи и у ближних соседей; 6) поступки, вызванные трусостью; 6) кровосмешение; 7) убийство вообще и отцеубийство в особенности и 8) измена народу.

«Все прочие действия… от нарушения чести, личной неприкосновенности, безопасности и свободы каждого до нарушения прав собственности и общественного спокойствия не подходят у них под понятие о преступлениях, а принадлежат к праву сильного и встречают препятствие только в силе оружия противника. Человек, причинивший другому какой-либо вред, может подвергнуться возмездию или должен примириться, но у него нет судьи, перед которым он был бы обязан стать в положение ответчика, и он вправе, не подвергаясь обвинению в незаконности, поддерживать свое насилие оружием… Власть охранительная и власть правосудия заменяется у них страхом оружия, возмездием и мирным соглашением, а адат ближе… к разряду международных прав, чем гражданских законов»[125].

Покушение на чужую собственность признавалось воровством, только когда речь шла о лицах, принадлежавших к той же общине или к общинам, с которыми присягнули жить в мире и согласии. Напротив, воровство в землях соседей, не связанных взаимным союзом, преступлением не считалось, а относилось к военным подвигам, и его расссматривали как наилучшее средство показать свое удальство и ловкость.

Черкесы различали два вида воровства: воровство в чистом поле, вне жилья, и воровство из дома со взломом дверей, замков и запертых сундуков. Последнее считалось более тяжким преступлением и строже наказывалось.

Уличенный в воровстве обязан был вернуть похищенное или уплатить его цену в семикратном размере. Кроме того, вор платил штраф в девять быков, а в прежнее время вместо штрафа вносил своему владельцу одного ясыря (раба) и двух быков.

Несмотря на столь значительную пеню за воровство, ни один черкес не решался возвратить украденную вещь, потому что это считалось величайшим позором. Вор соглашался скорее заплатить двойную и даже тройную пеню, чем отдать вещь хозяину, оставляя при этом себе возможность отговариваться, что напрасно обвинен в воровстве. Князья в прежнее время за украденую у них вещь или угон скота отплачивали бараптой, то есть наездами в чужое имение, где захватывали что попадется в руки: вещи, скот и людей. В добыче соблюдалась, впрочем, некоторая соразмерность, то есть чтобы она не слишком превышала стоимость украденного.

Штраф за воровство со взломом доходил до девяти быков (цю), «собственно, в вознаграждение за бесчестье, нанесенное воровством дому». Вторично попавшийся вор платил двадцать четыре цю (быка), а если и после этого не исправлялся, его объявляли вне закона[126].

Убивший раба не подлежал мести со стороны хозяина, а уплачивал стоимость убитого. За убийство чагара или ога взыскивалось в пользу его родственников девять душ, но князь или владелец не брал ни одной. Уздень, убивший своего ога, отдавал его семейству одного человека или отпускал на волю его брата.

Раны осматривались посредниками, и если раненому не было нанесено увечья, то по величине отверстия и в особенности по повреждению костей определялся размер выплат – не больше половины, но и не меньше четверти цены крови. Уздень, поссорившийся с князем и нечаянно ранивший его лошадь, отдавал пять рабов, три лошади и три вещи из оружия.

Изменникам определенного наказания не было: их участь решало собрание старейшин. Не было определенного наказания и для отцеубийц.

Понятия о праве собственности хотя и существовали у черкесов, но имели совершенно особый характер. По мусульманскому праву, вообще не существует права собственности в том смысле, как мы его понимаем, а есть право пользования собственностью. Имущество у мусульман делится на явное — земельный надел, скот, рудник и т. и., и тайное — деньги, золотые и серебряные вещи и пр.

По Корану, вся земля есть достояние Божие, от него право владения землей перешло к имаму, как тени Бога на земле, а тот передает права на землю частным лицам с обязательством выплаты податей за право пользования ею, каковы: зекат, херадж и пр.

На этом основании право собственности у черкесов распространялось на движимое имущество – скот, и на такое недвижимое, которое находилось в непосредственном и фактическом обладании или требовало собственного труда – дома, прочие постройки и поля, постоянно обрабатываемые. Вся же остальная земля, лес и вода составляли общественную собственность. Продажи земель и отдачи их внаем не существовало в народных обычаях, но за выпас скота в некоторых местах отдавали определенный процент приплода.

Существование хотя и ограниченной собственности породило и права на наследство.

После смерти отца дети мужского пола наследовали все его недвижимое и движимое имущество. Женщины права на наследство не имели, а сыновья делили имущество поровну. По общему согласию наследников вдове мог быть предоставлен пожизненный доход с некоторой части собственности, но после ее смерти и эта часть поступала к наследникам. Вдова имела право выбрать себе для проживания дом любого из сыновей, кроме старшего, поскольку в собственность последнего переходил дом ее умершего мужа со всеми его службами и пристройками. Раздел наследства производился младшим сыном, а выбор частей предоставлялся сыновьям по порядку рождения, начиная со старшего. Последний имел право взять, сверх доли, ценную вещь, по своему выбору, и даже раба. В этом лишь и заключалось преимущество первородства. «Письменных и духовных завещаний нет, но последняя воля умирающего исполняется в самой строгой точности; нарушить ее значило бы подвергнуться всеобщему осуждению и презрению».

Черкес готов был отдать жизнь за свою собственность, но к чужой никакого уважения не имел и где только можно присваивал чужое. Нередко беспорядки доходили до того, что становились невыносимыми и для самих черкесов, тогда они прибегали к чрезвычайной мере – к повальной присяге, эбер-таареуо.

Почетные лица и старейшины всех общин и родов проводили общий сбор, осматривали дома подозрительных людей и места, где происходило больше всего беспорядков. Все население аула присягало перед Кораном, подвешенным на палке, воткнутой в землю. Каждый присягающий должен был «указать всех, какие только ему известны, виновников беспорядков, сознаться вслух в своих собственных преступлениях против установленных правил и обещать исполнять правила эти на будущее время ненарушимо».

Мера эта, по словам Л. Люлье, оказывалась действенной относительно людей совестливых. Примеры полной откровенности бывали не раз, тем удивительнее, что признававшиеся почти всегда подвергались значительным пеням за свои проступки, которые без этого могли бы остаться неизвестными. Те, кто не желал признаться, но страшился солгать перед Кораном, обычно уходили из дома при приближении старейшин. Но были и такие, кто не затруднялся принести ложную присягу, несмотря на все улики и подозрения. Хотя такие люди по большей части славились своим дурным поведением и предосудительными поступками, но у старейшин не было достаточных улик, чтобы их обвинить. Однако любой, поступавший таким образом, покрывал себя несмываемым пятном позора и приобретал звание таага-апсе — клятвопреступник или обманщик перед Богом[127]. Хотя эта мера и не могла полностью обеспечить сохранность собственности, но на время останавливала беспорядки и хищения.

Не признавая над собой верховной власти и считая высочайшим благом дикую и необузданную свободу, черкесы строго подчинялись старшим в роду. Старший в семье имел неограниченную власть над ее членами, точно так же, как отец над детьми, муж над женой и брат над сестрой. В важных случаях все соплеменники сходились на совещания и слушали приговор старцев – живых книг опыта и благоразумия, как говорили черкесы. Старость всегда имела большое значение среди черкесов. Человек, пользующийся общим уважением, имел преимущество давать советы почти по каждому делу. Черкесы любят в подобных случаях напускать на себя важность, и часто самое пустое дело обсуждается в течение трех суток. Черкесы не начинают никакого дела, не собрав на совет всех в нем участвующих. Переговоры бывают очень продолжительны, так как старики, которым принадлежит право излагать сущность дела, любят и сами говорить много и медленно и терпеливо и внимательно выслушивать чужие речи. По мнению народа, «опрометчивость и нетерпеливость простительны только детям и женщинам, а мужчина должен обдумывать и обсуждать каждое предприятие зрелым образом, и если есть у него товарищи, то подчинять их своему мнению не силой, а словом и убеждением, так как каждый имеет свою свободную волю».

С течением времени собрания или съезды происходили все чаще, и мало-помалу они превратились в род народного управления, где каждое предложение передавалось на рассмотрение старшим.

В совещаниях принимали участие все сословия, кроме крестьян, не имевших права голоса. В сообществах, где было сословие князей, они занимали первое место и нередко имели решающее влияние на приговор собрания. Но для этого было необходимо, чтобы князь был рыцарь (тле-хупх) и чтобы он имел дар слова: тогда он носил название лте-губзыг — язык народа.

Снискав себе славу разбоем и храбростью, черкес являлся на народные совещания, где искал популярности у народа, и, если это соответствовало его способностям, мог достичь высшего предела честолюбия – стать языком парода. Этим словом черкесы называли человека, который служил образцом высоких качеств своего народа, который умел ясно выразить, чего желает весь народ и что он чувствует. Участие языка народа в вече и в любом предприятии решало дело: он увлекал весь народ и вертел им по своей воле. В 1839 году Хаджи-Дунакай, аталык князя Шеретлука Болотокова, на собрании у Майкопа поднял черкесов на единодушное восстание против русских. После кровопролитной битвы на Фарзе в 1841 году с генералом Зассом Дунакай увел с Лабы махошевцев, темиргоевцев, егерукаевцев и бзедухов.

Черкесы собирались на совещания под открытым небом, на местах, освященных каким-нибудь важным событием или прахом знаменитого предка. Вооруженные, они ехали на собрание, выбирая для него преимущественно время подножного корма. По прибытии собравшиеся разделялись по сословиям на отдельные кружки. Любое предложение исходило от владельцев, князей, старейшин и др. Договорившись между собой относительно решения, они передавали на обсуждение узденей как обстоятельства дела, так и само решение. Уздени, обсудив пользу или вред предложения и почти всегда согласившись с владельцами, в зависимости от которых состояли, передавали его на обсуждение народа. Народ мог по своему усмотрению принять или отвергнуть предложение, но если решение было принято, его строго охраняли князья и владельцы, как главные блюстители законодательной власти. В прежнее время решение народа имело силу закона, но мало-помалу порядок собрания изменился. Народ уже не делился по сословиям, а каждое общество выбирало своих представителей, для собрания которых существовало два способа. В первом случае для состава собрания назначалось определенное число доверенных лиц, для выбора которых племя должно было собраться предварительно, во втором выбор делался у мусульман от Джамаата, а у жителей морского побережья от Тгахапха, которые представляли собой нечто вроде церковных приходов. Преимущественно имел место второй способ.

Когда старейшины решали предложенный вопрос, старший из них по возрасту и положению сообщал его собравшимся у подножия какого-нибудь кургана решение. Если народ соглашался с решением старейшин, подавали Коран и народ пообщинно присягал свято его исполнять. После присяги эфенди составлял дефтпер (акт), присутствующие прикладывали печати (мухар) или, за неимением их, собственные пальцы, и с того момента дефтпер имел обязательную силу. Так был подписан знаменитый дефтер 1841 года, о котором пойдет речь ниже.

Таким образом решались преимущественно поземельные споры, неурядицы между сообществами и вопросы общественной безопасности: войны и мира.

В конце XVIII – начале XIX века народные собрания происходили нечасто. По словам Лю лье, в памяти народа сохранилось пять таких собраний, получивших название от мест, где они были созваны. Последнее, пятое, Хауце-хясьпроисходило в 1822 году, его следствием было введение суда по шариату. Начиная с сороковых годов собрания стали гораздо чаще, что было вызвано энергичными действиями со стороны русских.

Учреждение, с одной стороны, лабинской линии, а с другой, постройка ряда укреплений по берегу Черного моря вызвали большое беспокойство у непокорных черкесских племен, живших за Лабой и по восточному берегу Черного моря. С 1840 года среди этих племен начинается лихорадочная деятельность и народные собрания учащаются. Черкесы убеждаются, что единство при сопротивлении русским придает им сил, и потому до тех пор чуждые друг другу и даже враждебные общины начинают заключать союзы и договоры. Междоусобная вражда или ослабла, или совсем прекратилась, никакой важный вопрос уже не разрешался старейшинами без народного собрания. Последние почти всегда стремились принять меры для общей безопасности и уничтожением воровства и разбоя устранить внутренние раздоры[128]. Так, абадзехи, шапсуги, убыхи и многие другие решили образовать союз. Собравшись у Майкопа на реке Пшех в 1841 году, они принесли присягу и после нескольких месяцев прений и переговоров издали дефтер, замечательный своими последствиями.

«Мы хотим помочь всем неустройствам нашего края и не делать зла друг другу, – говорится в этом народном постановлении. – Наша первая обязанность есть строгое выполнение шариата. Всякое другое учение должно быть оставлено и отвергнуто; все преступления должны быть судимы не иначе, как по этой книге».

Вопрос о шариате, как мы видим, был поднят в 1822 году, и народ решил вести суд согласно Корану. Решение это было вскоре нарушено и нарушалось черкесами постоянно, как не соответствующее духу свободного народа. В особенности у жителей морского побережья, у которых мусульманство еще не укоренилось и которые придерживались собственных религиозных обрядов, постановление о введении шариата не применялось: они продолжали разбирать споры и тяжбы посредством третейского суда. Однако попытки поддержать шариат были постоянны. В 1825 году трапезундский паша Чечен-Оглу-Гассан прибыл в крепость Анапу вместо Ахмет-паши. Он первым делом созвал князей и старейшин черкесского народа и предложил им признать над собой покровительство турецкого султана. Черкесы согласились и присягнули, но с условием, что эта присяга не уменьшит их независимости. Власть султана над черкесами была чисто номинальная: он был уважаем только как халиф, или духовный глава. Среди черкесского населения поселились агенты паши, через которых он внедрял идею введения шариата и преуспел настолько, что перед началом нашей войны с Турцией в 1828 году абадзехи и другие племена взяли на себя обязательство уничтожить власть князей и всех привилегированных сословий и судиться по шариату и учредили у себя мегкемэ, народные суды. С прекращением турецкого влияния ослабло и влияние шариата, поэтому-то народное собрание 1841 года и заботилось прежде всего о его восстановлении.

«Никто из нас не должен идти к неверным, – говорится в том же дефтере, – дружеские сношения с неверными строго запрещены, и потому всякий мир и предложение с их стороны должны быть постоянно отвергаемы». Запрещено было покупать что-либо в тех из наших укреплений, которые стояли на земле, прежде принадлежавшей черкесам. Виновный в нарушении этого правила обязан был заплатить штраф в тридцать туманов (около 300 рублей серебром). Те же, кому было необходимо что-то купить, должны были приобретать это «на границе», то есть на меновых дворах в Черномории, существовавших до 1829 года.

Нельзя было предупреждать русских о сборе партии для набега на русскую территорию. Если доносчик из свободного сословия, он должен будет заплатить 200 коров, крестьянин 100 коров и сверх того штраф 30 туманов. Те, кто перейдет к русским и будет служить им, как враги своего края, не будут «иметь, ни они сами, ни их родные, никакого права на наше сострадание».

Положено было давать убежище всем беглым из России, мусульманам, пришедшим для помощи против врагов черкесского народа, оказывать всякое содействие и, если нужно, для устранения недоверия отдавать таким союзникам своих детей в аманаты.

«Внутренность каждого жилья, – продолжает дефтер, – будет ненарушима. Кто сотворит воровство в чужом доме, заплатит, кроме штрафа в 30 туманов, еще пеню в 7 туманов. Если русский беглый сделает воровство, то он платит только тройную ценность украденной вещи, но штрафа не платит…»

В заключение была приложена присяга о взаимной защите, в которой говорится, что, «как только русские войска вступят в страну, то каждый должен взять оружие и идти туда, где потребует опасность; те, которые не имеют оружия, не изъемлются от восстания»[129].

Таковы главные статьи дефтера, положившего начало образованию общего союза разных общин черкесского народа и их соседей. Одним из важнейших положений этого документа было прекращение торговых и любых других сношений с русскими и запрет отдельной общине вести переговоры с нами без согласия всех остальных союзных племен.

Присягнув на собрании, союзники первое время строго исполняли постановления дефтера. Воровство, разбой и взаимная вражда между ними значительно уменьшились, нередко украденное возвращалось их хозяевам.

Имея только совещательный характер, народные собрания не располагали никакими средствами контроля за выполнением своих постановлений. Отсутствие исполнительной власти не давало права следить за исполнением решений собрания. Только сила могла заставить каждого черкеса уважать решение большинства народа. Но такой силы не было в руках наших противников, и союз, опиравшийся лишь на общественное мнение, недолго оставался нерушимым. Прибыль от торговли с русскими до постановления служила соблазнительной приманкой для многих. Жители, ближайшие к нашим селениям и укреплениям, завели с нами торговые отношения, за ними последовали другие, и скоро среди черкесов образовалась группа, желавшая сближения с русскими. Более многочисленная и враждебная нам партия не могла принудить незначительную партию наших приверженцев к прекращению торговли с русскими. Для этого необходимо было иметь постоянно вооруженную силу, что было невозможно в народе, не организованном в одно целое. Она была вынуждена ограничиться высылками вооруженных партий, которым на время удавалось прервать торговлю, но, истощив продовольствие, партии расходились, и тогда торговля снова оживала. Бессилие большинства указывало на необходимость реорганизовать общество в единое целое. Решили вверить неограниченную власть над народом духовному лицу, разделить край на округа и ввести регулярную администрацию и управление из кади и мулл, рассчитывая опереть власть на таких людей, которые, не имея ни дома, ни пристанища, ни каких-либо правил, сочли бы выгодным для себя стать соучастниками тайных замыслов преобразователей. Последние хотели, уничтожив адат (обычай) и все его учреждения, на которых было основано общество, ввести шариат, как единственный закон, уравнять права всех сословий и подчинить каждого члена общества духовной власти. Деспотизм духовного правителя не нравился черкесам, не отличавшимся религиозным фанатизмом, и потому подобное предложение не нашло сочувствия у большинства. Тогда те, кто искал способа сплотить общество, обратились к мысли Бесления-Абата, шапсуга, имевшего возможность во время поездок в Турцию и Египет ознакомиться с административным устройством этих государств.

В 1848 году на реке Адагум состоялось большое собрание, в котором приняли участие абадзехи, шапсуги, натухажцы и убыхи. Совещания продолжались целый год (с февраля 1848 по февраль 1849 года) до прибытия за Кубань агента Шамиля Магомет-Амина. Совещавшиеся согласились предоставить народному собранию власть над народом и учредить администрацию и земскую полицию.

Для этого положили принять следующие меры:

1) признать постановления народного собрания обязательными для всех общин и принуждать силой к повиновению тех, которые будут уклоняться от исполнения его решений;

2) чтобы постановления народного собрания уважались, образовать и отдать в его распоряжение постоянное ополчение, которое будет находиться на содержании народа;

3) разделить народ на общины по 100 дворов и поручить управление общинами избранным ими старейшинам, которых обязать присягой исполнять распоряжения народного собрания и представлять ослушников и преступников на его суд.

Для поддержания власти старейшин в их распоряжение было предоставлено несколько конных муртазаков, нечто вроде стражи. Каждому муртазаку было назначено из поголовного налога по 60 рублей содержания.

Народное собрание приняло решение прервать всякие сношения с русскими и строго преследовать своих мирных соплеменников. Было высказано много мыслей, свидетельствовавших о практическом уме черкесов, но здесь же обнаружилось, что среди черкесов нет ни одного, способного сосредоточить власть в своих руках и, благодаря своему уму и твердости, управлять народом. Адагумское собрание то расходилось, то снова собиралось, то распадалось на несколько отдельных кружков. Его постановления не были приведены в исполнение. Значительная самостоятельность общин и аристократический элемент, не желавший отказываться от своих вековых преимуществ, препятствовали слиянию черкесов в единое целое. Народ, привыкший к необузданной свободе, не принял повелительного тона муртазаков, которых присылало с приказами народное собрание. Между муртазаками и народом сразу же начались столкновения, дошедшие до открытой драки, в которой народ одержал победу, и все нововведения окончательно рухнули[130], у черкесов сохранилось прежнее разделение общин при полной независимости каждой, суд посредников и разбор тяжб по адату.

Адат восторжествовал над шариатом, который, как мы видели, черкесы не любили и применяли при разборе только таких дел, где решение шариата было выгоднее решения адата. С последним черкесы и вступили в число подданных русского правительства.

Глава 8

Военная организация и военные действия черкесов и убыхов

Народ по преимуществу военный, черкесы и убыхи были все поголовно вооружены ружьями или винтовками, пистолетами, шашками и кинжалами. В княжеских и дворянских домах сохранились еще от предков панцири, шлемы, луки, стрелы и дамасские сабли, но вооружение это надевалось не для боя, а лишь в особенных случаях для обозначения происхождения.

Кабардинцы, темиргоевцы, бесленеевцы и беглые кабардинцы, жившие на более равнинной местности и владевшие большим числом лошадей, образовывали отличную конницу. С ними могли сравниться только ногайцы, жившие на левом берегу Кубани, да наши коренные линейные казаки. Шапсуги не любили жечь много пороха, а абадзехи, жившие в краю, покрытом лесами, и все остальные сообщества черкесского народа, разбросанные по горам и ущельям, лучше дрались пешими, чем на коне.

– Шапсуг рубака, – говорили сами про себя закубанские жители, – абадзех стрелок, а чеченец за завалом крепок…

Ни в одном из племен не существовало никакой военной организации, о которой они и понятия не имели, не было никаких определенных установлений относительно обязанности исполнения военного долга. У убыхов, как увидим ниже, были некоторые постановления относительно военных действий, но у черкесов каждый действовал по собственному усмотрению. При появлении врагов понятия о чести и достоинстве требовали, однако, чтобы все участвовали в защите отечества под страхом общего презрения в случае неисполнения долга. Когда заблаговременно становилось известно о масштабном вторжении неприятеля, черкесы принимали коллективные меры к обороне края: портили дороги, делали завалы и избирали предводителей, вокруг значков которых собирались партии, действующие по их указаниям.

В поле черкесы больше действовали врассыпную и редко наступательно. Причина была в понимании превосходства над собой русских отрядов. Черкес, как и любой горец, был храбр и слыл отличным стрелком, но, несмотря на это, в битве с русскими значительно проигрывал. Заряжая ружье, он загонял пулю в ствол молотком, мог попасть в цель со значительного расстояния, но, пока он заряжал и делал выстрел, русский солдат успевал сделать по меньшей мере пять. Для верного выстрела черкес опирал ружье на сошку, тогда как русский солдат не терял на это времени. С тех пор как были пресечены всякие сношения черкесов с Турцией, они стали ощущать недостаток в порохе, дорожили патронами и стреляли только в том случае, когда были уверены в своем выстреле, наш же солдат не жалел зарядов, хотя стрелял не всегда метко. Выстреливший черкес на некоторое время был пропавший человек: можно было делать с ним что угодно, пока он снова заряжал ружье. Он сам сознавал это и потому почти никогда не тратил времени на вторичное заряжание. Поэтому черкесы только в самых крайних случаях действовали наступательно. Тогда они наскакивали на противника с плетью в руке, шагах в двадцати от нашего строя наездник выхватывал ружье из чехла, делал выстрел, перекидывал ружье через плечо, обнажал шашку и рубил.

Черкесская конница любила действовать холодным оружием, и то только когда была значительно больше числом и замечала в наших рядах беспорядок. Но если черкесы видели свою слабость, то искусно скрывались за деревьями, камнями и другими преградами и почти никогда не встречали наши войска с фронта, а нападали на боковые цепи и арьергард. С фронта они нападали, только когда сама местность преграждала путь естественными завалами. Пешими черкесы сражались в лесах и в горах, защищаясь от натиска русских войск, метко стреляли из-за деревьев, камней или с присошек, чтобы вернее целить из своих длинных винтовок.

В обороне они отлично умели пользоваться местностью и при малейшей оплошности со стороны наступающего вырастали как из-под земли, чтобы нанести неожиданный удар. Это происходило обычно в лесу или в ущелье. Завязывалась горячая битва, лес был весь в пороховом дыму, «перестрелка звучала в нем лучше всякой симфонии», но едва отряд выходил на поле, как неприятель исчезал в одно мгновение, точно сквозь землю проваливался.

– Такая уже у них удача! – говорили черноморские казаки. – Вырастают несеяные и пропадают некошеные!

У черкесов было несколько орудий, но они не умели ими пользоваться. Опасаясь потерять орудия в открытом бою, они обычно ставили их на таком далеком от нас расстоянии, что выстрелы не наносили никакого вреда. Едва заметив, что против орудий направлены войска, черкесы тотчас же увозили их с позиции и прятали.

Русский отряд, двигавшийся по земле черкесов и убыхов, почти никогда не видел неприятеля, но там, где он шел по закрытой или пересеченной местности, пули сыпались на него градом, что свидетельствовало о присутствии невидимого врага. Поворачивать отряд в ту сторону, откуда были направлены выстрелы, считалось бесполезным, с поворотом отряда черкесы исчезали и появлялись с боков и с тыла. Таким образом, действуя наступательно, отряд был вынужден обороняться со всех сторон, растягиваться, держа в середине обоз и артиллерию, а по бокам войска. Для нанесения вреда неприятелю оставалось одно: идти вперед в избранном направлении, разорять по пути аулы и истреблять запасы сена и хлеба.

Черкесы и убыхи не укрепляли своих аулов и защищали их только при неожиданном нападении, в противном случае заранее уходили в горы и леса. Турлучные постройки дома ничего не стоили, и потому хозяин бросал их без сожаления. Абадзехи вообще переселялись с наступлением осени. Понимая, что русские могут совершить набег в их землю только осенью и зимой, когда реки проходимы вброд и обнаженный от листьев лес уже не скрывает их от атакующих войск, пограничные абадзехи уходили на зиму с берегов Курджипса и Схагуаши (Белой) в глубину лесов и ущелий. Там они строили временные аулы по неприступным оврагам далеко в стороне от дорог, удобных для движения артиллерии, без которой действовать против них было невозможно. С наступлением лета недостаток воды заставлял их снова возвращаться на прежние места, на берега больших рек, но тогда они поселялись около них смело, не боясь нападения, обеспеченные защитой высокой воды и непроницаемой зеленью своих громадных лесов.

Переселение на зимние места начиналось после жатвы, которую перевозили прямо в лес, на новые места. Уложив свои небольшие пожитки и выломав двери, окна и столбы, подпиравшие крышу сакли, абадзех готовился к переселению. С наступлением ночи в арбы запрягались волы, и аул трогался с места. Передвижение всегда делалось ночью, чтобы кто-нибудь не подсмотрел пути, ведущего к месту переселения. На арбах везли имущество, жен и детей, а по обе стороны поезд сопровождали пешие и конные. Перед восходом арбы останавливались в глухом лесу, где-нибудь на дне глубокого оврага, по которому протекает ручей. Переселенцы весь первый день тратили на разбор привезенного имущества и делали навесы для женщин и детей, – сучья, солома, ковры и бурки – все шло в ход. Утром следующего дня уже стучали топоры: черкесы рубили лес и строили сакли.

Подобного рода сооружение не требует ни большого труда, ни долгого времени. «Установили ряд столбов, – рассказывает очевидец, – образующих параллелограмм от десяти до пятнадцати шагов в длину и восемь или десять в ширину; промежутки между этими столбами забрали плетнем, обмазанным глиной, перемешанной с рубленой соломой; на столбы положили балки для утверждения на них стропил; крышу покрыли камышом или соломой – и дом готов. Потолка и деревянных полов не было, вместо пола служила земля, убитая глиной и песком. Лицевая сторона дома обозначалась дверьми и небольшим овином, помещаемыми по обоим концам стены; между ними устраивалось полукруглое углубление в земле, которое заменяло очаг, с привешенной над ним высокой плетневой трубой. Возле окна, вдоль короткой стены, пол имел небольшое возвышение: это было почетное место, предназначенное для гостей».

Устроив все это, черкес находил, что ему и тут так же хорошо, как на прежнем месте, и потому редко защищал аул, зная, что найдется еще много мест, удобных для поселения. Существенный ущерб возникал, только когда наши войска, предав огню постройки, угоняли скот. В таком случае черкесы старались возместить потерю кражей или угоном скота у казаков и затем, построив сакли в более глухих и отдаленных местах, забывали об ущербе, нанесенном им разорением аула.

Во время наступления наших отрядов черкесы, спрятавшие свои семейства, имущество и скот в лесах, переводили их с места на место. Поставленные на всех высотах пикеты наблюдали за движением отряда и извещали тех, кому угрожала опасность, зажигая огни на тех высотах, по направлению к которым двигался русский отряд. Когда же мы возвращались, черкесы, успокоенные насчет целости того, что составляло их имущество, стекались со всех сторон и сильно напирали на отряд. При отступлении в особенности была необходима большая осторожность, потому что черкесы всегда преследовали отступающих с настоящим бешенством.

Не защита аула и имущества составляли гордость черкеса, но слава наездника, а эта слава, по мнению народа, приобреталась за пределами родины. Отдавая преимущество набегу перед защитой, редкий горец не участвовал в разбойной партии. Самое главное достоинство они видели в набегах на нашу линию, и надо признать, подобными набегами долго и удачно тревожили русские территории. Их малые партии были гораздо опаснее, чем войско в несколько тысяч. О больших отрядах мы всегда узнавали заранее, имели время собрать войска, и потому победа всегда оставалась на стороне русских. Сами черкесы не любили действовать большими массами, потому что подобные предприятия редко им удавались при той разрозненности, которая существовала не только между их племенами, но и между отдельными родами. Если бы все племена черкесов объединились, то могли бы выставить около 50 тысяч всадников и при единодушных действиях могли бы нанести нам много вреда, но единодушия-то у них и не было. Привыкшие к политической раздельности, черкесы подчинялись только своему предводителю и не признавали власти другого из соседнего сообщества. К тому же сбор малой партии не отнимал времени на совещания, и в случае удачи каждый участник мог рассчитывать на большую долю добычи. Оттого в больших сборищах уже с самого начала редко встречалось согласие, в них было столько же голов для решений, сколько рук для боя. Дюбуа де Монперё говорит, что на подобных совещаниях князья и дворяне употребляли только им одним известный язык, называемый шакобза и не имеющий никакого сходства с обычным. Народу говорить на этом языке не позволялось.

Большое сборище, от трех до четырех тысяч человек, собиралось два раза в год: весной и осенью, в октябре или ноябре. Недостаток продовольствия заставлял партии скоро расходиться, но бывали случаи, что люди оставались в сборе до шести недель. Большие партии в основном являлись на Лабу, главной же целью был ставропольский или баталнашинский участок.

В черкесских вторжениях на нашу территорию обыкновенно участвовали только охотники. Задумав набег на наши станицы или нападение на русский отряд, искатель приключений рассылал гонцов, приглашая храбрых джигитов принять участие в славном и богоугодном деле. Предводители партий, чтобы собрать как можно больше участников, часто отправляли по краю певцов и импровизаторов, которые, воспевая славу пославшему, воодушевляли народ до такой степени, что он толпой спешил под его знамена. Только испытанный и удачливый наездник, хорошо знакомый с местностью оборонительной линии и привычками казаков, несших кордонную службу, мог назваться таматой — старшиной, или дзепши — предводителем партии.

Охотники попытать счастья собирались в аул, где жил предводитель, и размещались по соседним саклям, почетные наездники были гостями самого предводителя. Тот приводил собравшихся к присяге на Коране в том, что они будут ему повиноваться, не покусятся на измену и готовы довольствоваться равными долями добычи. Тут, с одной стороны, проявлялась власть, а с другой – добровольное подчинение, понимаемое черкесами по-своему. Партию составляли желающие, все они отправлялись добровольно, без принуждения. В этом отношении у черкесов не существовало никаких принудительных мер. Оттого часто случалось, что многочисленная партия еще во время движения к назначенной цели таяла, как ком снега, потому что каждый считал себя вправе покинуть ряды, когда ему вздумается, и пуститься в новое предприятие по собственному усмотрению. Таким образом, из одной партии образовывалось иногда несколько, и задуманное дело оканчивалось или ничем, или неудачей. Кабардинцы и убыхи, предоставлявшие предводителям право наказывать ослушников, стояли на более высокой ступени военного развития, чем все остальные черкесские племена.

Набеги черкесов на нашу линию были не чем иным, как частным предприятием ради добычи, они были не запрещены народными постановлениями, но вместе с тем и не служили выражением политического действия всего народа. Каждый человек, имевший право применять оружие по своему произволу в самом крае, тем более имел право применять его против неприятеля. «Только большие народные предприятия, решаемые в народных собраниях, как, например, нападение на наши укрепления и станицы, составляли, в собственном смысле, проявление общей народной воли и действия политического права войны».

Тот, кто вызвал охотников и принял на себя предводительство партией, по обычаю черкесов, должен был держать втайне все свои намерения. К сохранению тайны горцев приучили их же собственные лазутчики, которых легко было добыть и иметь нашим начальникам постов и линий. Корысть, родовая месть, или канла, ревность к славе товарища сплошь и рядом были достаточными причинами, чтобы выдать соотечественника и предупредить русских о его намерении вторгнуться на нашу территорию.

В день выступления партии в поход предводитель (дзепши или тамате) давал обед, угощал своих соратников и производил гадание на кости. Если гадание было благоприятно – партия выступала, если нет, ожидала лучших предсказаний.

Условившись со всеми о месте последнего привала поблизости от наших границ, тамате прощался с партией на правом берегу реки Белой и отправлялся в гости к одному из своих кунаков, живших в мирном ауле. Здесь он скрывался от множества глаз русских лазутчиков. «Собрав нужные сведения относительно предпринятого хищничества и пригласив мирного горца в соучастники, тамате делал значительный заворот от аула в камыш или трясину, где поджидали его товарищи».

Набеги совершались или пешими партиями от 5 до 10 человек, или конными от 20 до 30 всадников. Первые, пробравшись незамеченными кордоном на нашу территорию, скрывались по нескольку дней в лесах, выжидали там удобного случая и довольствовались захватом нескольких голов скота или пленением нескольких человек. Конные же партии прокрадывались в нескольких десятках верст от кордона, как, например, в ногайских степях. Пешие преимущественно появлялись с апреля по сентябрь, конные же большей частью в сентябре, октябре и даже декабре, когда вода в реках не так высока, а ночи длинные и темные. Но хищники могли появляться и в другое время. Только время, когда на Кубани шел лед или когда река замерзала, но еще не крепко, считалось безопасным от разбойных нападений. После сильных морозов, когда движение по льду становится безопасным[131], число набегов значительно увеличивалось.

Собираясь в набег, черкесы готовили лошадей для дальних и быстрых передвижений – подъяровывали их как для призовой скачки. За несколько дней до предполагаемого похода черкес переставал кормить коня сеном или давал его очень мало, ежедневно лошадь водили под попонами и купали по нескольку раз в день. От этого лошадь становилась тонкой, жилистой и способной переносить значительные трудности в походе. Также следовало заготовить побольше патронов и осмотреть швепт — бурдюк или тулук. Бурдюки у черкесов были преимущественно бараньи или козьи, шерстью внутрь, а снаружи или осмоленные, или обмазанные жиром, или покрытые каким-нибудь веществом, не пропускающим воды. Такой бурдюк имел два отверстия: одно для надувания, другое – чтобы вложить туда одежду, оружие, чуреки или другую пищу. Конные черкесы всегда брали с собой по два бурдюка, а пешие шли иногда и с одним.

Во время набегов хищники избегали встреч с нашими войсками, нападали на одиночных людей или на небольшие группы, чтобы взять пленных или отбить скот. По большей части ночью они прокрадывались через Лабу на Кубань. Главным путем вторжения было холмистое пространство, ограниченное на Лабе бывшим Ахметовским укреплением и Подольским постом, а на Кубани укреплением Каменная Башня и Беломечетской станицей.

Подойдя на довольно близкое расстояние к берегу Кубани, партия скрывалась днем где-нибудь в балке и никогда сразу не приступала к переправе, а, засев в укромном месте, осматривала берега, место, удобное для переправы, и наблюдала за действиями кордонной стражи, высматривая, где ложатся секреты и когда посылаются наши разъезды, на что иногда уходило по нескольку суток, в особенности если местность позволяла незаметно укрыться.

Наблюдения входили в обязанность предводителя. Он был полный глава и распорядитель. Он ехал впереди всех, а по бокам несколько его сотоварищей, остальная партия, разделившись на кучки, ехала произвольно. Предводитель то скакал вперед, приникнув к седлу или поднявшись на стременах, то из-за кургана окидывал местность привычным и опытным глазом, то вдруг прикладывал палец к губам – и вся партия останавливалась. Предводитель указывал на землю – и все слезали с коней, махал к себе – и наездники вихрем неслись к нему.

Успех партии приносил предводителю две доли из добычи, славу, известность и доверие, неудача была для него позором и, случалось, влекла за собою смерть предводителя.

С приближением к цели предводитель, заметив что-либо подозрительное, слезал с коня, взбирался ползком на ближайший курган, с которого осматривал окрестности, и, если замечал наши пикеты, бросал вверх шапку, а сам кубарем скатывался вниз. Эта хитрость применялась с целью обмануть наши пикеты и заставить их думать, будто слетела птица.

При отдыхе, когда партия располагалась в лощине и окрестности не позволяли сторожевому черкесу спрятаться, из травы делали сноп, под прикрытием которого караульный полз на удобное место и, спрятавшись в траве, лежал незамеченным.

Ночью порядок марша менялся: боковые патрули съезжались к партии, и все держались близко друг от друга из боязни растеряться, один предводитель ехал с взведенным курком на несколько сотен шагов впереди, прислушиваясь к малейшему шороху и не сводя глаз с ушей своего чуткого коня. Глухой условный свист направлял все движения партии. Во время ночного отдыха партия окружала себя караульными; залегши по тропинкам и дорогам и приникнув ухом к земле, они прекрасно отличали бег лани от конского топота.

С наступлением ночи начиналась переправа через Кубань, которая происходила по-разному, в зависимости от того, сколько у каждого было с собой бурдюков. Если по два, то, уложив в них исподнее, чуреки и другую пищу, накрепко завязав и надув каждый шват через специальные узкие отверстия, привязывали их под лопатки лошадей. Затем черкесы в полном вооружении с ружьями на изготовку в правой руке, заткнув боевые патроны в папахи, садились на коней и один за другим, следуя за тамате, переправлялись через реку.

Пешие и конные, имевшие по одному бурдюку, переплывали реку, привязав их к собственной спине. В бурдюке пешего, кроме одежды и пищи, лежал кинжал, пистолет и патроны, ружья вкладывались только по замок, ствол же оставался снаружи, иногда ружье привязывали вместе с шашкой поверх бурдюка. Чтобы вода не попала в дуло ствола, его затыкали и обвязывали. Бросившись в воду, хищники течением за несколько минут выносились на правый берег реки, причем конные иногда тащили за повод своих лошадей. Те же из пеших, которые брали с собой по два бурдюка, почти никогда не имели ружей, а только шашку, перекинутую через плечо, пистолеты и кинжал, уложенные в бурдюки, которые подвязывались или под мышками, или по бокам.

Переправа через Кубань и незаметный проход мимо секретов были самым трудным и опасным делом. Малейший плеск воды, фырканье лошади, и все шло насмарку. Лишний секрет, выставленный на берегу, уничтожал весь замысел грабителей: одни тонули в реке, другие погибали от пуль и шашек казаков. Для переправы через Кубань черкесы обычно выбирали самые ненастные ночи, когда свист ветра и шум волн заглушали все звуки.

Выйдя на берег, тамате обязан был удостовериться, нет ли поблизости от переправы секрета, заложенного кордонным начальством. Для этого он шел на всевозможные хитрости: покрикивал голосами лесных птиц или зверей, бросал камешки или небольшие комья грязи и, весь обратившись в слух, примечал, не шевельнется ли и не заговорит ли где-нибудь поблизости человек. Ничего не слышно… Партия прошла незамеченной нашими постами, и не осталось никаких следов переправы, дождь залил их сакму, или путь следования, так хорошо отличаемый нашими линейными казаками. Если бы не дождь, бдительный разъезд, посылаемый с каждого поста на рассвете для осмотра местности, обратил бы на это внимание и заметил бы переправу.

Залегши в кустах, черкесы ожидали наступления ночи. Днем они не предпринимали нападений, даже если, на их счастье, казачий табун находился на самом близком расстоянии от места засады. Но как только наступали сумерки и табунщики располагались ужинать, разбойники садились на коней, производили несколько выстрелов, и поднятый табун стремглав летел к Кубани за вожаком – у азе, имевшим сноровку сразу попасть на заранее избранное место переправы. Первый привал делался только за Лабой, где-нибудь на лесной поляне поблизости от источника.

«Группа измученных дорогой пленных, – говорит Каменев, описывая бивуак горцев, – в числе которых взрослые мужчины были связаны, сидела окруженная кострами; женщины, захваченные без детей, рыдали, утешаемые на непонятном языке караульными; те же, у которых были дети, скрепя сердце утешали и убаюкивали плачущих детей. Рогатый скот и лошади, оцепленные также караулом, теснились в кутку поляны, лишенные в видах сохранения здоровья воды и корма. Положив морды друг другу на спину, животные жадно втягивали сырой лесной воздух и стояли как вкопанные. Возле прочих костров лежали на бурках раненые хищники, раны которых уже были перевязаны; далее, в неосвещенном месте бивуака, под деревьями, на сучьях которых повешено было оружие, лежали трупы убитых хищников, завернутые в бурки и тщательно увязанные; их окружали товарищи-одноаульцы. По прибытии всей партии дзепши (предводитель), обезопасив бивуак секретами, отдавал лошадь, снимал оружие и шел к убитым – почтить их славную смерть поклонением. Посидев возле каждого трупа несколько минут с поникшей головой, он уходил опечаленным. После него то же благоговейное поклонение мертвым делалось и другими наездниками всей партии. Самым оживленным местом бивуака было то, где зарезанная во имя Аллаха скотина, едва выдержавшая перегон, раздавалась приходящим».

По черкесским военным установлениям, если бы партия была застигнута и окружена, предводитель должен был скорее погибнуть, чем бежать, оставляя своих товарищей на произвол судьбы. Так в 1846 году погиб, окруженный казаками, Магомет-Али, хотя имел возможность уйти один. Предводителя, всегда следовавшего впереди партии, при переходе через наш кордон, в случае обнаружения отряда, первого поражала пуля или шашка казака. По этой причине черкесы взяли за правило при разделе добычи уступать предводителю больший и лучший пай.

Бегство обнаруженной партии не считалось у черкесов позором, лишь бы она при первой возможности, заняв удобную позицию, опять начала драться. Зато считалось постыдным, если партия, застигнутая врасплох, без боя отдавала добычу или, вступив в стычку с неприятелем, не выносила из боя тел убитых товарищей. Попасть в руки противника живым и быть взятым в плен считалось верхом бесславия, и потому нам редко удавалось брать пленных.

Набеги черкесов малыми партиями отличались удивительной быстротой и смелостью. Однажды братья Карамурзины в длинную осеннюю ночь переправились с десятью всадниками через Кубань у Прочного Окопа и, проскакав за Ставрополь к селению Донское на Тагиле, к рассвету опять очутились за Кубанью, преодолев за четырнадцать часов более ста шестидесяти верст.

«Абреки, решавшиеся на подобные дела, были люди известные своей храбростью и ловким наездничеством: казаки знали их и сильно опасались. По кавказскому обыкновению, при появлении неприятеля в каких бы то ни было силах, казаки с ближайшего поста должны были завязать с ними перестрелку, следить за ними неотступно и своим огнем обозначать направление партии. Казаки из ближайших станиц и со всех окрестных постов скакали во весь опор на тревогу и немедленно вступали в дело».

Таким образом, в течение десяти или двенадцати часов на каждом пункте кордона могли собраться от шести до восьми сотен казаков.

«Бывало, сотня или две линейных казаков смело бросались в шашки и врезывались во вдвое сильнейшую неприятельскую толпу; но случалось, что те же сотни не решались атаковать холодным оружием несколько десятков абреков и стреляли в них издали, зная, что в рукопашном бою их жизнь можно купить лишь дорогой ценой. Окружив абреков, казаки истребляли их до последнего человека; да и сами абреки не просили пощады. Видя отрезанными все пути к спасению, они убивали своих лошадей, за телами их залегали с винтовкой на присошке и отстреливались, пока было возможно; выпустив последний заряд, ломали ружья и шашки и встречали смерть с кинжалом в руках, зная, что с этим оружием их нельзя схватить живыми».

По черкесским понятиям, всадник, потерявший лошадь, не жилец на этом свете: он будет драться пеший до последней возможности и с таким ожесточением, что заставит наконец убить себя[132].

На укрепления черкесы редко отваживались нападать, но на восточном берегу Черного моря бывали примеры отчаянных штурмов, особенно убыхами. Так, в 1846 году они днем напали на форт Головинский тремя партиями, по два всадника на каждую лошадь. Две из этих партий, подскакав к самому укреплению, под картечным огнем спешились, перебрались через волчьи ямы, ров, палисад и вскочили на бруствер, но были отбиты.

Убыхи вообще отличались дерзостью в набегах и были известны как люди необыкновенно храбрые и энергичные. Славу свою они поддерживали постоянным разбоем у разных племен черкесского народа. Перевалив через Главный хребет, они грабили у махошевцев и у верхних абадзехов. У убыхов существовало особое сословие разбойников: унару, доморазрушители. Партия унару в пять-шесть человек врывалась ночью в аул, бревном выбивала двери сакли, резала сонных жителей, забирала их в плен, грабила имущество, и, пока соседи просыпались, унару уже исчезали и с пленными, и с добычей.

Слава и военная репутация убыхов держались на лучшей военной организации, дававшей им превосходство при любых столкновениях с соседями. Перед выступлением в поход большой партией, что бывало обычно зимой, убыхи выбирали предводителя. Им мог быть только человек, известный своей храбростью, который побывал уже в нескольких походах в качестве простого воина, потом, предводительствуя небольшими партиями от десяти до тридцати человек, выказал мужество и организационные способности. Предводитель должен был быть крепкого сложения, переносить холод и голод, чтобы служить примером для остальных.

Во время похода предводителю повиновались безусловно; каждый участник партии обязан был следовать за ним повсюду. Предводитель действовал по своему усмотрению и заранее никому своих намерений не открывал. Все терпеливо переносили от него брань и даже побои, на которые в обычное время убых, не признававший никаких властей, ответил бы кинжалом.

Местом сбора партии назначали обычно необитаемое ущелье неподалеку от последней деревни, за которой начиналась территория, куда был назначен набег. Только дряхлые старики и малые дети не участвовали в походе. Каждый обязан был иметь с собой необходимую одежду, состоявшую из бурки, башлыка, полушубка, двух или трех пар обуви из сыромятной воловьей кожи, двух или трех пар толстых носков из войлока или толстого горского сукна. Продовольствие обычно составляли: гомия (пшено), копченое мясо, сыр, масло, перец, соль и тесто, варенное на меду. Продовольствие на целый месяц каждый, кроме предводителя, нес на себе.

Когда, бывало, партия соберется в составе от 800 до 3000 человек, предводитель отправляется на место сбора, где осматривает одежду и провизию собравшихся. Тех, у кого выявлялся недостаток в одежде и положенном количестве припасов, изгоняли из отряда самым постыдным образом. Потом предводитель пропускал всех по одному между двух человек, стоявших напротив друг друга и державших палку выше головы. Проходивших под палкой предводитель считал: это называлось подпалочной поверкой. Иногда вместо такой поверки предводитель приказывал прислать к себе от каждой партии одного селения столько камешков или зерен, сколько в ней человек, и так определял общее количество воинов. После поверки первым делом назначались люди в состав авангарда и арьергарда.

Партия делилась на части: жители одной деревни, от десяти до ста человек, составляли отдельную часть или, по выражению убыхов, отдельный огонь, получавший название по имени деревни или целого околотка. Каждый отдельный огонь имел своего старшину, обязанного отправлять наряды, контролировать очередность и в важных случаях приходить к предводителю за получением приказаний и для совещаний. Отделение или огонь выбирало из своей среды кашеваров, дровосеков и вестовых, которых каждое утро и вечер посылали к предводителю для получения приказов и распоряжений. Кашевары, кроме стряпни, обязаны были нести котлы, в которых готовили еду для всего отделения, дровосеки заготовляли дрова, расчищали места, занесенные снегом, строили на них шалаши и вообще исполняли все необходимое по разработке дорог. Молодые люди, по обычаю, прислуживали старикам, потому что прислуги никому иметь с собой не полагалось.

Кашевары ежедневно принимали провизию от каждого отдельного воина поровну. Пищей служили крутая пшенная каша, суп из мяса и пшена, приправленный стручковым перцем. Суп этот, в котором чувствовалось изобилие перца, заменял убыхам водку, согревал и укреплял организм. Расходовать провизию без ведома всего отделения строго воспрещалось, а кто ел тайком, навлекал большой позор, подобные поступки, по народному суеверию, считались вдобавок дурным предзнаменованием.

В походе убыхи следовали в две шеренги или, скорее, парами довольно близко и плотно. Переходить с места на место строго воспрещалось.

В безопасных местах авангард и арьергард следовали вместе со всеми, в противном случае отдалялись на полверсты, а иногда и больше. Авангард высылал вперед себя еще несколько человек для осмотра дороги, леса, оврагов, и высланные обо всем замеченном доносили авангарду, а тот предводителю. При затруднении пути свежевыпавшим или тающим снегом пять или шесть рядов с правого фланга надевали лыжи (они должны были быть у каждого) и протаптывали дорогу для остального отряда.

Места ночлега определялись заранее, еще до выступления в поход, преимущественно в малодоступных, гористых местах, где были лес и кустарник. Прибыв на ночлег, все снимали с себя тяжести, устраивали шалаши, заготовляли дрова и разводили огонь. «Шалаши всегда устраивались в виде четырехугольника, наподобие нашего каре, и наружную их сторону оставляли открытой, чтобы в случае тревоги можно было без замешательства стать в ружье». Если партия двигалась там, где можно было ожидать нападения, версты за четыре от места, назначенного для ночлега, она останавливалась и высылала разведчиков осмотреть местность. Только при известии о полной безопасности партия отправлялась к месту ночевки.

Авангард и арьергард сразу образовывали пикеты, занимали все проходы и оставались там до тех пор, пока люди, назначенные в ночной караул, согревались и ели. Предводитель, осмотрев предварительно пункты, назначенные для пикетов, собирал караульных, сам разводил их на посты и отпускал авангард и арьергард. Летом или в небольшие морозы караулы оставались всю ночь без смены, в противном случае сменялись два или три раза.

С рассветом партия выступала, дневки делались очень редко и только при ненастной погоде, тогда выжидали вёдра, оставаясь на месте иногда несколько дней и даже целую неделю. Благоприятной для походов погодой убыхи считали ясные дни и крепкий мороз.

Подойдя к месту предполагаемого грабежа, партия останавливалась на расстоянии одного усиленного перехода, выбирала хорошую позицию, и если приходила туда под вечер, то не оставалась ночевать, а, отдохнув немного и поужинав, отправлялась дальше. Но если прибывали на ночлег поздно, так что до рассвета не успевали дойти до места грабежа, оставались ночевать и выступали уже на другой день вечером. Убыхи нападали только ночью, за полчаса до рассвета. Перед нападением предводитель делил всю партию на три части: первым двум предстояло нападать, они составлялись из самых отборных воинов, а третья – из стариков, молодых, кашеваров, дровосеков и т. п. – образовывала резерв и оставлялась на месте ночлега со всеми лишними тяжестями. Из первых двух формировались авангард и арьергард.

Убыхи всегда действовали массой и особенно хорошо сражались в открытом поле. Они всегда атаковали двумя шеренгами, имея впереди авангард, в середине грабителей, а сзади арьергард. Подойдя к деревне, авангард расходился направо и налево, обходил быстрым шагом селение и останавливался, составив около аула густую цепь.

Грабители, разделившись на группы человека по четыре в каждой, бежали в дом, вязали, резали и грабили. Нападения убыхов были непродолжительны. Через полчаса или три четверти часа начиналось отступление: авангард обращался в арьергард и удерживал натиск неприятеля, а бывший арьергард сливался в единую массу и прикрывал добычу.

С пленными убыхи поступали гуманно, давали им свою одежду и обувь, останавливаясь на ночлег или дневку, отделяли мужчин от женщин, поручали последних надзору добросовестного старика и в помощь ему назначали караул. Лекарь осматривал раненых, давал лекарства, а предводитель назначал людей к носилкам раненых и убитых. Обязанность носильщиков считалась почетной, и от нее никто не отказывался.

Дойдя до места сбора, делили добычу. Из толпы выходил старый седой воин и произносил благодарственную молитву за дарованную победу и хорошую добычу, а затем начинался дележ. Произносившему молитву выдавали одну из лучших вещей, предводитель выбирал себе пленного или пленницу и по одной вещи каждого вида. Остальная добыча делилась поровну, но кашевары и дровосеки получали меньше. На долю убитых или взятых в плен выделяли по две доли и передавали их родственникам. Остатки от раздела назначались на поминки убитых и на выкуп пленных. Никогда не случалось, чтобы убыхи захватили в плен столько людей, сколько было участников похода, для раздела пленных партия делилась на столько частей, сколько было пленных, и каждая часть получала по одному. Пленного обычно продавали, а вырученные деньги делили поровну между теми, на чью долю он достался.

Черкесы не держались этого правила. По их порядкам, тот, кто во время боя первый овладел пленным, тот и считался его полноправным владельцем. Если этот пленный будет пойман кем-нибудь во время бегства из дома своего господина, то возвращается последнему, а поймавший в награду получает быка (цю). В обращении с пленными черкесы не отличались, в отличие от убыхов, особой гуманностью. Если пленный был русским, притом из дворян, его сажали в яму, держали в цепях и очень дурно кормили. К этому их побуждала, с одной стороны, надежда получить выкуп, а с другой – опасение, что пленный сбежит.

– Не огорчайся, – говорил черкес своему пленному, – что я хочу тебя приковать. Если бы ты был девкой, так мы отдали бы тебя караулить женщинам, но ты мужчина: у тебя есть усы и борода, ты будешь стараться обмануть нас… Мужчину, который родился не рабом, можно удержать в неволе только железом.

Черкесы по опыту знали, что русский дворянин, как они звали наших офицеров, никогда не забудет своего происхождения и места, занимаемого в обществе, и потому за пленными такого рода следили очень бдительно. Точно так же строго следили они и за пленным линейным казаком, зная, что он не оплошает и не уступит черкесу в ловкости и в умении убежать. Что же касается крестьян, то черкесы обращали их в своих пастухов и земледельцев, а если те принимали ислам, женили и водворяли на хозяйство.

– Земледельцу, – говорили черкесы, – все равно пахать: что у русского, что у нас, а дворянину не все равно: он или умрет, или убежит.

Подходя к своим аулам с пленными и добычей, и черкесы, и убыхи пели песни и стреляли в знак победы и удачи[133].

У убыхов существовал особый способ сообщать родственникам об убитых. Один из односельчан, подойдя к сакле убитого или взятого в плен, становился на возвышенном месте и вызывал родственника убитого.

– Возвратился ли такой-то из похода? – спрашивал он вызванного.

Это значило, что того, о ком спрашивают, нет в живых, и тогда в семье убитого начиналось оплакивание.

Нравы, обычаи и особенности быта черкесов служили образцом, достойным подражания для многих соседних племен, в том числе и для ногайцев, поселившихся между Кубанью и Лабой и известных под именем закубанских. Их образ жизни настолько уподобился черкесскому, что они чаще дают детям черкесские имена, чем общеногайские, большинство из них говорит на черкесском и абазинском языке, и почти все обряды, костюм, постройка и расположение домов, песни и танцы – все перенято ими у черкесов. Закубанские ногайцы так же, как и черкесы, воинственны, неустрашимы и способны переносить невероятные трудности.

Во многих отношениях они даже перещеголяли черкесов, например в конном бою и стойкости всадников на поле битвы. Закубанский ногаец отлично владеет оружием, которое он любит и бережет больше всего на свете. Будучи склонен к грабежу и разбоям, народ этот во времена кочевой и подвижной жизни переносился с места на место с удивительной скоростью. При малейшей тревоге ногайцы тотчас же делали из своих телег четырехугольное укрепление, внутри которого помещали имущество, жен и детей, и отчаянно защищались.

«Не было еще примера, – пишет Дебу, – чтобы мурза или простой ногаец взят был в плен; ибо сие почитают они крайним бесчестьем, посрамляющим весь их род».

Такая воинственность, составляя до сих пор исключительную особенность закубанских ногайцев, отличает их от остальных кланов ногайского племени.