Осетины (Ироны)


Народы населяющие Кавказ. Том 1 . Дубровин Николай Федорович


Глава 1

Местность, которую занимают осетины, и деление на сообщества. Характеристика осетина и его экономический быт

На Военно-Грузинской дороге между Змейской почтовой станцией и Владикавказом лежит ущелье, образованное Карадагским (Псехеш) хребтом и Кабардинскими горами. По выходе из этого ущелья открывается обширная равнина, окаймленная справа и спереди бесконечной цепью живописных гор, покрытых лесом. За этими горами, известными под именем Черных, подымаются снеговые пики Кавказа, а выше всех – величественный Казбек, покрытый вечным снегом. Часть этой равнины, северный и южный склоны Главного хребта Кавказских гор от горы Пасис-Мта, дающей начало реки Рион, и до Казбека занято осетинским племенем, численность которого составляет немногим более 65 тысяч душ.

Осетины являются одним из самых многочисленных племен Кавказа. Часть их занимает Владикавказскую плодородную равнину, но большая часть живет на высокогорье, на северном склоне начиная от истоков Ардона, Фиаг-Дона, Гизель-Дона и Терека, а на южной – от истоков Большой и Малой Лиахвы и Ксани.

Осетинское племя граничит с севера с Малой Кабардой и казенными землями бывшей дачи Бековичей-Черкасских, с востока – с Назрановским сообществом чеченского племени и Тереком, с юга – с уездами Душетский Тифлисской губернии и Рачинский Кутаисской губернии, и с запада – с горскими сообществами Кабарды и Большой Кабардой.

Сама природа разделила осетин на две части: северных (46 802 человека) и южных (19 324 человека). Первые относятся к Владикавказскому округу, а вторые входят в состав Закавказских провинций. По рельефу Осетия делится на горную и равнинную. Из рек, орошающих последнюю, первое место занимают Терек и его притоки – Ардон, Гизель-Дон[137], Фиаг-Дон, Урух и др. Все эти речки, кроме Терека, в обычное время похожи на едва струящиеся ручьи, но во время таяния снегов или дождей в горах вода прибывает за несколько часов, и тогда ее напор так силен, что она срывает мосты, ворочает каменные глыбы и вырывает с корнем огромные деревья. Так, Ардон, или Ара-Дон, на осетинском языке значит бешеная река.

Озер на этой равнине нет, но вдоль подножия Черных гор много гнилых болот, порождающих лихорадку. В Осетии до последнего времени не было никаких дорог, тем более колесных. Каждый сам прокладывает себе дорогу и перевозит тяжести во вьюках там, где нельзя перевезти их на арбе.

Осетины сами себя называют иронами, то есть произошедшими от Ира, но кто был этот Ир, никто объяснить не может. В прежнее время, по словам осетин, к ним переселялось много разных людей – грузин и горцев, бежавших от преследования персов.

Северная часть Кавказского хребта, где поселились осетины, изрезана множеством ущелий, по их названиям обозначаются и жители этих ущелий. Из-за этого и произошло разделение осетин на несколько небольших сообществ[138], имеющих общий язык, но некоторые отличия в привычках и нравах. Все мелкие сообщества могут быть, однако же, сведены к четырем основным типам.

Начиная от Змейской станции, ущелья Уруха и его многочисленных притоков населены Дигорским сообществом, которое делится на собственно Дигор и на Уст-Дигор (или дальний Дигор). Дигор является первым ущельем во Владикавказском округе и, прилегая к Кабарде, служит границей Осетии с Балкарской областью, или южной частью Кабардинской земли, простирающейся до самого хребта Кавказских гор. Горы, образующие это ущелье, извилисто идут на юг и чрезвычайно разнообразны по виду и растительности. Потоки на каждом шагу бороздят склоны и образуют водопады, каменные и снеговые обвалы тут не редкость и бывают и летом, и зимой. Глухой шум в горах их обычный предвестник.

К югу, вверх по течению Терека, по ущельям Ардона и его притоков, обитает Алагирское, или Валаджирское, сообщество. Оно ограничено с юга Снеговым хребтом между горами Стыр и Сонгути-Хог, с запада – прямой линией, если повести ее между горами Сонгути и Хуруха-Хог на хребет Черных гор через реки Курупша и Урустана, а с востока примыкает к Куртатинскому сообществу. Последнее обитает в горах по ущельям рек Суа-Дон и Фиаг-Дон с его притоками. Куртатинское сообщество ограничено с юга Снеговым хребтом, с запада прямой линией, если повести ее между горами Стыр-Хог и Устюг, и Ардоном, с севера Тереком, а с востока Тагаурским сообществом, получившим название от Тагаурского ущелья, образованного слиянием рек Пог и Кизил. Тагаурцы расселены на левом берегу Терека в параллельных ущельях Саниба и Гизель-Дона до Ларской почтовой станции. Сообщество ограничено с юга Снеговым хребтом между Тереком и горой Рез (Хиляк), с запада прямой линией, если повести ее между горами Рез и Табау, рекой Майрама-Адеге (Майремадагом) и Гизел-Доном, с севера Кабардинским хребтом, с востока старой Военно-Грузинской дорогой до Елисаветинского укрепления, рекой Камбилеевка до Владикавказа и Тереком.

До появления на Кавказе русских осетины владели только ущельями, вся же долина Терека до Редантского моста у устья Ларского ущелья принадлежала кабардинцам, которые разрешали осетинам спускаться с гор только за плату. Запертые в своих ущельях, осетины были отрезаны от всего мира и одичали. В народной памяти еще живы времена, когда осетины не смели показываться на равнине, страшась кабардинцев, не только не пускавших их вниз, но врывавшихся даже в их горные владения. Для защиты от таких вторжений осетины строили башни в устьях своих ущелий и, в свою очередь, не пропускали бесплатно кабардинцев в горы. Нарушение этих условий вело к кровавой резне между двумя народами. Русские отодвинули кабардинцев от гор, и некоторые из осетин по предложению нашего правительства спустились с гор и заняли часть так называемой Кабардинской равнины по обоим берегам Терека. Часть эта весьма незначительна, почти все население Осетии обитает в горах.

Вся Осетия состоит из ущелий, образованных высокими отрогами Главного Кавказского хребта. Небольшие плато встречаются в горной Осетии лишь изредка, самое большое не превышает 50 десятин. Почва повсюду глинистая, на возвышенностях желтого, а у подножия гор коричневого цвета, пашня, несколько раз унавоженная, принимает черный цвет. Слой земли, покрывающий каменистые горные кряжи, не превышает 6 вершков. На передних хребтах Кавказа наносный грунт часто усеян булыжником. Там, где нет леса, ближе к Главному хребту и преимущественно по его северному склону, по ручьям, образующим Ардон, земля тверже и плодороднее. На юге же, например в местах, пограничных с Карта-линией и покрытых лесом, земли мягче, но менее плодородны. Холодный климат Главного хребта и значительная возвышенность этой части Осетии не позволяют делать никаких посевов: даже трава растет там только с мая по сентябрь.

С понижением местности и с удалением от снеговых вершин климат постепенно смягчается. Однако климатические условия зависят от направления ущелий и от того, до какой степени они закрыты от северных ветров и открыты для южных.

Несмотря на суровость во многих местах, климат Осетии, кроме болотистых территорий, здоров и хорошо влияет на человеческий организм, что видно по долголетию и крепкости туземца. Столетний возраст считается в Осетии почти обычным делом. Горный воздух оказывает благотворное действие на здоровье жителей.

В верховьях ущелий, подходящих ближе к снеговым пикам, климат суровее, чем в местах, примыкающих к Грузии и Кабарде. Лето в этой части Осетии довольно короткое, температуры едва хватает для созревания ячменя. В самых близких к снеговым вершинам ущельях зима начинается с середины октября и длится до мая. В это время снега и вьюги затрудняют сообщение, во многих местах можно передвигаться только пешком, да и то в ясную погоду.

Так, Дигор закрыт со всех сторон горами и находится вдали от всех путей сообщения. Три четверти года доступ туда или совсем невозможен, или сопряжен с большим риском. Климат там умеренно здоровый, но в нагорном Дигоре средняя температура не превышает 8 градусов, морозы значительны и постоянны. Растительность этой части бедна, климат суров. Это царство зимы, земля повсюду носит печать опустошения и бесплодия.

Лето, длящееся не больше трех месяцев, так коротко, что хлеб не вызревает. Солнце, едва взойдя, погружается в багровый туман – предвестник сильной стужи. «Метели и непогоды свирепствуют в течение девяти месяцев. Осень ужасна, и самая весна принимает вид мрачной осени; потому-то, куда ни обратишь взоры, везде встречаешь одни льдины, покрывающие вершины Черных скалистых гор и всю окрестность, занесенную сугробами глубокого снега».

Суровая природа сделала дигорцев неустрашимыми, физически сильными и отличными ходоками по горам, где они занимаются охотой. Они высоки ростом, обладают даром слова и сообразительностью, природный ум их виден на каждом шагу. Дигорец гостеприимен, честен, горд, верен в слове и клятве, предприимчив, но упрям, мстителен и скрытен. Лицом он смугл, голову бреет, но носит бороду, которую подбривает на нижней челюсти. Дигорцы более опрятны и более трудолюбивы, чем все остальные кланы осетин, и никогда не считались воинственным племенем. Занимаясь больше земледелием и имея немного скота, они почти никогда его не продают, но из овечьей шерсти делают хорошие бурки, которые и продают – или на линии, или в Имеретин. Алагирец, напротив, неповоротлив, глаза у него безжизненные и вялые. Люди этого племени своенравны, в высшей степени вспыльчивы, способны из-за пустяков нашуметь, накричать и наделать разного вздора. Алагирцы чужды, впрочем, кляузничества, характер у них весьма добрый, в особенности если их приласкать.

Тагаурцы отличаются наибольшей гордостью среди всего осетинского народа. Считая своим родоначальником Тагаура, по преданию наследника армянского престола, который будто бы бежал в горы, спасаясь от преследования своих братьев, они причисляют себя к высшему сословию осетин, и потому народ их ненавидит. По утверждению В. Толстого, тагаурцы прежде были старейшинами в осетинских аулах, и это навело его на мысль, что собственно тагаурцев нет, а есть только высшее сословие осетинского народа. В подтверждение последнего он приводит довод, что тагаурцы стоят выше всех остальных по умственному развитию, что они сдержанны, скрытны и наиболее образованны среди осетин.

Куртатинцы глубоко преданы русским и слепо верят, что по отношению к ним не будет допущено несправедливости. Вообще, все осетины преданы нашему правительству и весьма усердные исполнители его распоряжений. Усердие и прилежание не распространяются, однако, на их домашнюю жизнь.

Никто меньше осетина не думает о завтрашнем дне, а текущий день он проводит в праздности и лени, сидит дома у дымящегося очага с трубкой во рту «или спит, бродит по горам, как дикий козел», не желая ничего приобретать и бросив свое незатейливое хозяйство на попечение жены.

Низкая плодородность почв большей части горной Осетии – причина крайней бедности. Осетины всегда испытывали недостаток не только в том, чего нет в их стране, например в соли, но даже в хлебе насущном. Земля, удобная для хлебопашества, до сих пор имеет неслыханную цену: за нее надо отдать животное, которое может на ней поместиться. За кусок земли, который займет лежащая корова, надо отдать корову, где поместится овца – овцу и т. д. Нехватка земли привела к тому, что часть осетин переселилась на южный склон Главного хребта и добровольно отдалась в кабалу грузинским помещикам. Заняв ущелья Кударовское, Большой и Малой Лиахвы, Рехулы, Ксапи и ее притоков, осетины стали крепостными князей Эрнстовых и Мочабеловых. Эти переселенцы и составляют поселения так называемых южных осетин и, в свою очередь, делятся на многие мелкие сообщества, названные по именам ущелий, где они обитают. Так, есть ксанские, кударские, лиахвские, гудошаурские, магладолетские, джамурские и др. Много осетин поселилось в Мтиулетии и Хевском ущелье. За исключением совсем немногих общин южного склона и живущих на равнине, все осетины бедны, до последней степени плохо одеты, живут в землянках или развалившихся башнях и даже в оставленных укреплениях. Несмотря на это, осетин всегда весел и беспечен.

Утесы и горы Осетии непригодны к земледелию, и потому туземное население занимается главным образом скотоводством. Получая хлеб от соседей, осетины дают им взамен рогатый скот, овец, лошадей, известных своей силой и прекрасным ходом по горам. Но это едва удовлетворяет их самые насущные потребности[139].

Правда, на более низких, равнинных местах почва, до чрезвычайности плодородная, могла бы вознаградить труд обильным урожаем, но и там осетин, владея лишь небольшим участком, мало пользуется ее дарами. Хотя в некоторых местах, как, например, в Дигории, у жителей под рукой много способов улучшить свое благосостояние, но по беспечности и лени они ограничиваются изготовлением и запасом лишь самого необходимого в домашнем быту. Единственное, что они производят, – это мед, который сбывают в Моздоке, Владикавказе и по казачьим станицам. Мед дигорских пчел отличается ароматом, вкусом и белизной, но дигорцы оказываются плохими пчеловодами. Плетеный круглой формы улей (батман), обмазанный глиной с примесью коровьего помета, представляет собой жилище для пчел, которых истребляют каждый раз, чтобы добыть мед. Выкопав в земле небольшую яму и положив туда древесный гриб с огнем, хозяин переворачивает улей вверх дном. Пчелы задыхаются от дыма и падают в яму, а улей с медом идет на продажу.

Во многих местах Осетии встречается отличный строевой лес: дуб, вяз, сосна, орешник растут во множестве, а груши, дикая яблоня и вишни видны иногда в значительном количестве в селениях и в поле. Скотоводство составляет единственное занятие осетин, и многие насчитывают до тысячи баранов, но по скупости живут нисколько не лучше своих бедных собратьев.

Все осетины жадны до денег, которые, однако же, стараются заиметь не для употребления, не для улучшения своего быта, а для хранения взаперти, богатый и бедный одинаково ходят почти голые в лохмотьях. Всеобщая бедность царит среди осетин. Праздность неразлучна с ними, неопрятность присуща этому народу. На вопрос о причине этих бедствий осетин глубокомысленно отвечает, что он беден из-за неурожая хлеба, большая часть которого идет при этом на приготовление араки (род водки), без которой они не могут жить. Осетины говорят, что у них нет земли для хлебопашества, это правда, но правда и то, что иногда вблизи аула видны большие поляны, которые могли бы быть возделаны, но остаются необработанными[140].

Глава 2

Осетинский аул. Дом осетина. Одежда. Религия и праздники. Знахари и знахарки. Талисманы. Колдовство. Суеверия. Легенды

На отрогах высоких скал, в суровых оврагах, ущельях и по лощинам лепятся осетинские аулы, обычно обширные и многолюдные. Живописные жилища разбросаны без всякого порядка между рощами и деревьями, под сенью которых находят прохладу обитатели в жаркое время. Впрочем, таким временем осетины пользуются очень недолго.

С приходом сентября в большей части Осетии наступает зима, еще неделя – и зашумели вьюги, все кругом занесено сугробами. Дикая мрачная природа и тут являет величественные картины. Утреннее солнце зажигает бесчисленными огнями ледяные вершины, синий туман, клубящийся по ущельям, напоминает океан, по которому плавают ледяные горы, окутанные фантастическими тенями. Глазу кажется, что все эти исполинские вершины движутся, колеблются, тонут и возникают вновь. Но туман редеет, и остроконечные пики резко обозначаются. «Они поднимаются в высоту один над другим в бесконечных ярусах, окрашенные разнообразными цветами, которые меняются по мере отдаления: сначала зеленые, потом темные, голубые, фиолетовые – но всех цветов не перечесть, так они различны, да и нет им названий! Вправо и влево, словно рамы для этой картины, стоят огромные, неизмеримые скалы, черные, блестящие, как броня вороненая; вот на одной из этих скал, в высоте, упершись ногой в остроконечную вершину, стоит какой-нибудь пастух, как пограничный страж; он резко рисуется на яркой лазури неба, но, равнодушный к красоте окружающей его природы, грубый и дикий, он не сочувствует природе, он занят, он стережет стадо коз, которые, прядая с камня на камень, щиплют тощую зелень, засыпанную снегом…»

В такое время осетинские аулы становятся островами, отделенными от всего мира.

Жилища осетин очень разнообразны. В местах, где нет леса, дома и хозяйственные постройки складывают из плитняка без глины, а в ущельях, изобилующих лесом, строят из дерева.

Каждый каменный дом имеет вид замка в два-три этажа с высокими башнями и плоской земляной крышей. Такой дом, обнесенный каменной оградой и имеющий высокую башню, называется галуана.

Часто дом осетина одним фасадом вделан в гору, так что задняя стена и часть боковых образованы самой горой. В нижнем этаже обычно держат скот, внешняя лестница ведет со двора на площадку, образованную нижним выдающимся вперед этажом, с которой можно войти в жилые помещения. Во втором этаже живут хозяева, а верхний, если он есть, предназначен частью для гостей, частью служит кладовой. Строение имеет две двери: одну посредине, а другую боковую, ведущую на двор, небольшие четырехугольные отверстия без рам заменяют окна.

Большая часть деревянных домов, или сакель, строится в виде сараев и часто состоит из плетня, обмазанного с обеих сторон глиной, с дощатой крышей, опирающейся на два столба, поверх которой настилается очень редко дранка, а чаще солома, поддерживаемая жердями. Внутри такого жилища две комнаты с земляным полом. У богатого хозяина к внешней стене пристроена полукруглая печь, также из плетня, обмазанного глиной, а у бедного очаг в середине сакли между двумя большими камнями.

Если осетин в сакле, то наверняка подле очага, у которого он проводит день и ночь. Раздевшись донага, он ложится на солому, постланную на полу, подложив под себя бурку или грубый войлок. Зимой он спит у очага, а летом под открытым небом. Очаг считается священным местом, в котором стараются сохранить постоянный огонь. Каждая хозяйка поддерживает огонь в своем очаге. Над очагом в потолке – дымное отверстие, рядом к закопченному потолку прикреплена цепь, на которой висит котел для приготовления пищи. Вдоль стен на полках домашняя утварь, посуда – деревянная или глиняная, а если хозяин с достатком, то и медная, составляющая роскошь в домашнем быту осетина. На гвоздях рядом с полкой висят оружие, бурки, башлыки, а в углу едва видна дверь, похожая на лазейку. Дверь ведет в кабин — кладовую со съестными припасами, которыми распоряжается исключительно хозяйка.

В самой комнате стоят в беспорядке кадки с маслом, бурдюки с сыром, длинные скамейки, железные лопатки для углей, клещи, вертел, квашня и рогожи, сплетенные из особой породы болотистого растения и составляющие почти все внутреннее убранство сакли, где вонь, пыль и грязь равноправные с семейством осетина жители.

Осетин не умеет, как другие азиаты, сидеть на полу, поджав под себя ноги, и потому в сакле почти всегда есть нечто вроде кресла о трех ножках с резной спинкой, или скамья, или подобие дивана, или, наконец, просто обрубок, тренога и пр. У некоторых имеются кровати, по устройству похожие на европейские, на которых кучей навалены перины и подушки.

Почти каждая сакля окружена хлевами и курятниками. Обычно у самого дома стоит птичник и хлев для овец, в ограде из хвороста помещается рогатый скот. Все постройки обнесены прочным тыном, рядом огороды, засаженные картофелем, редькой, кукурузой и другою зеленью[141].

Одежда осетина преимущественно черного цвета и сходна по покрою с одеждой черкеса: короткий кафтан чуть ниже колен с пришитыми на груди емкостями для патронов, подпоясывается ремнем, украшенным серебряными или медными пуговицами или змеиными головками, небольшая низкая и круглая шапка с бараньим околышем, шаровары из простого сукна или из некрашеного сукна из козьего пуха составляют костюм мужчины. На ногах он носит чевяки или надевает башмаки некрашеной кожи с подошвами, а чтобы лучше держаться на скалах и льдах, осетин делает подошву из редко плетенных ремней. Главное щегольство осетина составляет оружие: кинжал на поясе, пистолет за поясом, шашка у бедра, ружье за плечами. Осетины, живущие на северном склоне, еще не так давно имели небольшие круглые щиты из кожи, окованные вокруг железом и с металлической бляхой посредине.

Женщины предпочитают синий цвет, их одежда состоит из рубахи до пят, сшитой из хлопчатобумажной материи, шаровар, обычно красного цвета, и ситцевого или нанкового архалука. Летом осетинки ходят босиком, а в остальное время носят мужскую обувь, только из черной кожи, в холода надевают длинный нагольный тулуп. На голове одни носят шапочки или, лучше сказать, ермолки, другие – более бедные – покрываются просто платком, девицы заплетают косы, но без лент[142].

У очага, скинув архалук и чевяки, с трубкой в зубах сидит глава семейства, поучающий потомство, разместившееся вокруг и с жадностью внимающее его фантастическому рассказу. Он рассказывает о живших некогда дивных людях, охотившихся в вековых лесах, похищавших красавиц и не боявшихся колдунов… Не раз говорил он своим детям о Вациле (или Уациле), лесном божестве, говорил и о покровительстве Уастырджи (святой Георгий), спасавшем охотников от козней лесного духа. К последнему рассказчик питает особое уважение, хотя и совершенно отличное от почитания святого истинным христианином, потому что осетин скорее суеверен, чем религиозен.

Трудно сказать, какой именно религии придерживаются осетины, до такой степени у них перемешаны понятия о христианстве, исламе и язычестве. По отчетам Общества восстановления православного христианства на Кавказе, осетины делятся на три категории: христиан (51 590 человек), мусульман (14 434 человека) и язычников (102 человека). Но такое разграничение существует только на бумаге. Хотя осетины имеют свои церкви, священников и разделены на приходы, ни христиане, ни магометане, ни, наконец, язычники не следуют в точности обрядам и установлениям своей религии. Все правила и церковные уставы перемешаны и перепутаны, христиане исполняют многие языческие обряды на свадьбах и похоронах, бреют голову и совершают омовение, мусульмане, принадлежа к суннитам, не следуют законам пророка, едят свинину, пьют вино и смеются над своими обрядами, а язычники отмечают многие праздники вместе с христианами. Считаясь христианином, почитая святых, осетин не ходит в церковь, приносит жертвы кумиру и допускает многоженство. Сколько правительство ни старалось внушить осетинам, что, как христиане, они должны прекратить многоженство, противоречащее уставам православной церкви, туземцы оставались непреклонны и долгое время практиковали многоженство. Из смеси различных верований в народе образовалась собственная религия, одинаково подходящая христианину, мусульманину и язычнику. Причина такого смешения религиозных понятий в том, что осетин попеременно учили разным верованиям, в зависимости от того, под чьею властью они находились. Грузины доносили к ним христианство, кабардинцы – ислам. Осетины взяли за правило не сопротивляться ни тому ни другому, принимать до времени учение победителей, но упорно держаться своего.

Не погружаясь в глубокую древность, следует сказать, что, по свидетельству имеретинского князя Давида, в 1786 году все население Осетии было языческим. Князь Давид, начальник города Рачи, был послан в том году имеретинским царем Давидом к грузинскому царю Ираклию для заключения мирного договора и приглашения его сына, царевича Арчила, в Имеретию. Возвращаясь из Тифлиса, в деревне Авнисах князь Давид был схвачен осетинами и уведен в горы. Переходя из рук в руки, из одной деревни в другую, он прошел всю Осетию и, наконец, был продан в Моздоке, где был потом выкуплен и, по распоряжению Гр. Гудовича, отправлен через Астрахань в Петербург.

Проведя в плену четыре года, присмотревшись к быту осетин, князь писал, что осетины соблюдают Великий пост, «но попов не имеют; они не крестятся и крещения не приемлют, равно и детей своих к тому не приводят, а поклоняются они козловой коже, которую почитают на место Ильи пророка, и ей молятся».

С тех пор прошло почти целое столетие, но осетины весьма мало подвинулись в религиозном отношении. Правда, число лиц, называющих себя христианами, значительно увеличилось, но смешанность верований все та же. Осетины и в настоящее время весьма плохие христиане, так что духовенство вынуждено прибегать к полицейским мерам, чтобы заставить народ ходить в церковь, соблюдать посты, говеть, крестить младенцев и т. п. Но все принудительные меры только восстанавливают туземца против церкви, и после наказания за неисполнение обрядов осетин, не задумываясь, совершенно отступается от религии.

Осетины, довольно равнодушные к православию, придерживаются своей особой религии, представляющей смесь христианства с язычеством. Под именами христианских святых – чаще святой Марии и святого Георгия – у осетин существуют священные места: скалы, леса и даже отдельные деревья. Они почитают Михаила архангела, пророка Илью – как покровителя скотоводства и земледелия, Георгия Победоносца – как покровителя дорог и путешественников. Ему молятся и приносят жертвы, отправляясь на войну, в набег или просто в путь. Мария считается покровительницей супружеского счастья и плодородия. Ей молятся и приносят жертвы после родов, в ее честь осетины назвали пятницу – майрам-бон, и ввели мужское имя – Майрам (Мария).

Точно так же осетины всех вероисповеданий признают многие христианские праздники. Они отмечают Дон-скафан (богоявление) – взятие воды, Кардаг-хасан (сошествие Святого Духа) – сбор трав. У них есть деревья, отмеченные крестом, перед которыми они благоговеют и которых не смеет коснуться топор. Но у них при этом есть свои божества: Вацила — бог грома и молнии,

Уастырджи — покровитель мужчин, особенно охотников, и божество скота, хлеба и богатства, Аларди — богиня оспы и всякого рода болезней, женщины клянутся преимущественно ею.

В церковь осетины ходят по принуждению, когда их гонят, а к священным местам не приходит лишь тот, кто не в силах. Каждый осетин, свято верующий в какой-либо священный предмет, относится к нему с особым благоговением. Проходящий мимо него не забудет снять папаху, едущий сойдет с лошади, никто не откажется внести посильную лепту на постройку жертвенника, который обычно воздвигают в почитаемых и священных местах. Иногда жертвенник заменяет большой шест с привязанными к нему лоскутками. Тут с незапамятных времен осетины складывают свои подношения: пули, кинжалы, железные инструменты, турьи рога, черепа животных, убитых в честь святого, и т. п. Убеждение, что взявшего такую вещь ждет самая мучительная смерть, делает их неприкосновенными. Принося зачастую ложную клятву перед крестом и Евангелием, осетин никогда не решится сделать того же в священном месте и сразу же сознается в преступлении.

Христианство распространено преимущественно среди простого народа, ислама придерживаются старейшины и вообще высшее сословие, так как он допускает многоженство, но все склоняются к той религии, которая дает меньше требований и больше выгод. Мужчины слабо придерживаются религии, а женщины и того меньше. По обычаю, замужние женщины, не имея права показываться постороннему мужчине и обязанные выходить из дома под покрывалом, никогда не бывают в церкви[143]. Осетины отличаются веротерпимостью друг к другу, или, лучше сказать, совершенным равнодушием к религии.

Все племена одинаково верят в Бога, от которого исходит все хорошее и дурное, верят в существование рая и ада. По их понятиям, в будущей жизни все люди, которые отличались на этом свете доброй жизнью, будут жить в своем семействе и соединятся душой и телом, будут жить вечно в раю и, точно так же, как на этом свете, будут наслаждаться многоженством, хорошей пищей и гулянием в роскошных садах.

Поэтому членов одной семьи хоронят на кладбище всегда в одном месте, если кто-то умер вдали от дома, стараются привезти его тело на свое кладбище, чтобы не разъединить с семьей на том свете. Часто скончавшуюся женщину, жившую у родителей после смерти мужа, перевозят на кладбище, где похоронен ее супруг, с полным убеждением, что если уж был заплачен за нее калым, она должна вечно оставаться рабой мужа. Убитый в сражении, по представлениям осетина, попадает прямо в рай, где враги будут ему прислуживать, сверх того, такой человек приобретает право выбрать себе кого-то из родственников в товарищи для совместного проживания в раю. Столь завидная участь заставляет его родственников не плакать, а, напротив, радоваться его счастью.

По представлениям осетина, ад — большое огненное озеро, в котором мучаются грешники, но собственно о грехах народ имеет самое расплывчатое понятие, точно так же не вполне определенны его понятия о муках и наказаниях. Убить человека считается грехом, а кровная месть – добродетелью, украсть и быть пойманным грешно, а украсть ловко, молодецки приносит славу.

Не имея понятия о сотворении мира, осетины сохранили в памяти имена первых людей – Адама и Евы – и верят в существование ангелов и дзуаров — бесчисленных духов, покровителей всего хорошего и доброго. Осетины просят дзуаров о покровительстве и помощи, отходя ко сну, вставая утром, «принимаясь за работу, отправляясь в путь или на охоту», просят их «об урожае, о размножении скота, избавлении от болезней и всех житейских невзгод».

В благодарность за это народ приносит им жертвы. В народных представлениях дзуары существуют отдельно, особняком, независимо от других божеств, не имея с ними никаких отношений. Это не ангелы христианской или мусульманской религии, известные у осетин под именем зед, можно предположить, что это души предков, потерявшие свое исходное значение[144].

– Дзуар пролетел, – говорит осетин, глядя на падающую звезду.

Люди всех вероисповеданий почитают христианских святых и отмечают праздники, большею частью совпадающие с нашими. Я коснусь только тех, которые отличаются особыми обрядами.

Около 25 декабря у осетин бывает Цпурс — чисто христианский праздник в честь Рождества Христова. Дня через два или три после Цпурса народ празднует ночь в честь шайтана — злой силы или сатаны.

Вечером в каждой семье непременно убивают козленка и пекут пышки. Приготовленные из мяса жертвы кушанья и пышки съедаются за один раз и только членами семьи, гости и работники не могут участвовать в трапезе даже в том случае, если у хозяина нет ничего, кроме чурека, чтобы их накормить. Кровь козленка, кости и крошки, оставшиеся от трапезы, зарывают в такую глубокую яму, чтобы кошка или собака не могли попробовать святыни. Часть мяса, пиво и водку ставят для шайтана в пустую комнату или чулан и считают за особое счастье дому, если поставленное будет съедено или выпито. «Что особенно достойно внимания в этом празднике, – замечает Тхостов, – это то, что в молитве перед жертвоприношением умоляется только шайтан, и Боже избави, если произносящий молитву как-нибудь обмолвится и упомянет имя Бога или какого-нибудь святого, тогда всему семейству несдобровать: шайтан целый год будет преследовать его за оскорбление»[145].

Новый год известен у осетин под именем Ног-бон, что в переводе означает новый день, и празднуется одновременно с нами. Год у осетин состоит также из 365 дней, но они знают только два месяца: тенджи-май (январь), первый после нового года, и марти-май (март), для прочих месяцев у них нет названий. Слово «май» (месяц) означает планета, а не часть года. Месяцы они считают по четыре недели, начиная от новолуния. Каждый из семи дней недели имеет свое название, счет начинают с понедельника. Счет годам осетины ведут по костям или рогам животных, которых приносят в жертву в определенные годовые праздники.

Встреча Нового года очень схожа с празднованием его у грузин. Задолго до праздника в каждом доме откармливают баранов, и хозяйка, оставив все обычные дела, гонит араку — водку из проса или ячменя, готовит бузу, варит пиво и печет из теста разные фигурки – баранов, коров, лошадей, кур и других животных и птиц, для украшения втыкает в тесто по нескольку зерен фасоли и кукурузы. Фигурки носят название Басила (Василий).

Мужчины тем временем также прекращают домашние работы и, храня глубокое молчание, начинают чистить оружие: по народному поверью, если на оружии останется грязь, оно станет негодно, без риска для жизни с ним даже нельзя будет отправиться на охоту.

Вечером накануне праздника мальчики раскладывают костры и поддерживают их до самого утра, а аулы всю ночь оглашаются стрельбой из ружей и пистолетов. В каждой сакле перед наступлением Нового года подымается шум, смятение и крик, похожий на тревогу при приближении неприятеля – так действует суеверие осетин, старающихся прогнать как можно дальше арви-калм (небесный змей или дракон). Для этого каждый житель считает необходимым выстрелить вверх, всегда целясь в луну, чистосердечно веря, что раз в году, именно в эту ночь, луне грозит опасность от дракона, угрожающего ей погибелью. При каждом выстреле женщины кричат: Табу-хуцау – помилуй и избави Боже!

С рассветом первого дня нового года в одних аулах и на другой день в других мальчики и молодые парни надевают вывернутую наизнанку одежду и с песнями и приветствиями обходят все сакли аула.

– Домашние, домашние! – поют они. – Желаем, чтобы хозяин ваш убивал оленя, чтобы хозяйка рожала сына, а рука вашего Басила да будет нашей.

При этом указывают на фигурку из теста, как бы прося ее себе в подарок.

В поздравительной песне, говорит Н. Берзенов, «соединены почти все желания, об исполнении которых осетины постоянно молят Бога и почти ни о чем другом. Охоту они считают за самое священное и молодеческое занятие, в котором главным образом действует счастье; тот, кто проворен и удачен на охоте, почитается у них самым счастливым и уважаемым человеком; убить оленя, по их мнению, удается только наперстникам и любимцам фортуны. Окажите осетину какое угодно благодеяние, он в знак благодарности непременно пожелает вам между прочим убить оленя – сам-амар, то есть быть всегда счастливым на охоте и никогда не возвращаться с поля с пустыми руками».

Родить сына, а не дочь – заветное желание осетинки, и потому хозяйка спешит дать гостинца мальчикам, пропевшим столь приятную ей песню.

– Да исполнится над этим домом наше сердечное пожелание, – говорят мальчики, принимая из рук хозяйки несколько фигурок Басила, сыр и бутылку араки, – да свершится оно: милость Бога и милость Пацаха (Государя) над вами.

Обойдя все дворы, получив от хозяев разные лакомства и набрав вдоволь съестного, поздравляющие отправляются куда-нибудь на поляну, где начинается пиршество, кончающееся обычно пьянством и дракой.

Если хозяйка поскупилась и не дала ничего или очень мало, мальчики запевают новую песню, отменяющую прежние пожелания и укоряющую хозяев в скупости.

Некоторые из осетин накануне Нового года гадают. Они собираются на горе или в очень отдаленном доме и избирают жреца, который обязан давать ответы на заданные вопросы. При удачных ответах жрец получает подарки. В первый день нового года пожилые люди, отцы семейств, приходят друг к другу с поздравлением. Обычно гость приносит с собой целую пригоршню соломы или щепок и, входя в саклю, бросает в огонь, выражая тем самым пожелание, чтобы хозяин весь год имел такое же изобилие, как полны были его руки. Обычай требует, чтобы в этот день все перебывали друг у друга с поздравлениями и были угощены всем, что есть лучшего у хозяина, для этого-то, собственно, и откармливаются бараны[146].

Через неделю после Нового года в день Донистафа (Богоявления) осетины отмечают Марти-бадани-бон, день сидения мертвецов. Обряд совершается только в тех семьях, у которых в прошедшем году смерть унесла кого-то из ближайших родственников.

В этот день с утра и до самого вечера собираются родственники и друзья покойного, а хозяева пекут в честь умершего такой огромный пресный хлеб[147], что его хватило бы одному человеку на целый месяц.

К сумеркам все входят в саклю, где ближайший из родственников усопшего стоит в углу с двумя палками в руках и от души рыдает. У плачущего отбирают палки и связывают их крест-накрест.

Затем приносят одежду покойного и надевают ее на палки. Сделанное таким образом чучело олицетворяет покойника, и осетины верят, что в это время в куклу переселяется его душа. Чучело ставят на приготовленную для этого скамейку и раскладывают вокруг любимые покойным вещи: винтовку, шашку, трубку с табаком, фандир, или балалайку с металлическими струнами, и кубган, медный кувшин, если он был мусульманин и совершал омовения. Перед скамьей ставится каша и бутылка араки для угощения покойного.

Собравшиеся вокруг этой скамьи – мужчины по одну сторону, женщины по другую, – начинают плакать и причитать.

– Мы лишились одежды, – начинает старшая по возрасту женщина, обращаясь к родственникам, – и теперь наги, у нас отняты пища и питье, и теперь чахнем от голода и жажды, зашло наше солнце, и мы томимся и будем томиться во мраке, ибо чем он был для нас, как не солнцем, которое светило и согревало нас, как не одеждой, служившей нам покровом и защитой, как не пищей, которая утоляла голод и жажду.

– Веу! Веу! (Увы, увы!), – слышатся жалобные восклицания присутствующих, время от времени прерывающие речь старухи.

Принимающие печаль близко к сердцу при восклицаниях бьют себя по голове, рвут волосы и царапают лицо.

– И вы не без горя! – восклицает старуха, обращаясь к оружию. – Отныне вам остается только ржаветь, участь ваша тление и прах, вас уже некому употреблять… он уже не станет носить вас на охоту, не возьмет, отправляясь в наезд. Овцы и стада наши жалобно стонут: некому призреть их, некому накормить, напоить… ищут своего хозяина и не находят – труды их тщетны, напрасно ищут его, его уже нет здесь, он похищен Азраилом, вома-бон — о, жизнь моя!

Вопли и рыдания при последних словах сливаются в один отчаянный крик.

Совершив обряд оплакивания, осетины развлекаются сказкой барда, которую тот сопровождает аккомпанементом на двухструнной скрипке, затем пьют, едят и так коротают время до утра.

На следующий день происходит скачка, необходимая, по мнению осетин, для спасения души покойного, которая до тех пор будет находиться в джегенеме (аду) в нестерпимых муках, пока не будет выкуплена устроенною на земле в ее честь скачкой. Последняя начинается за 15 или 40 верст в зависимости от значимости усопшего. Охотники скачут к дому, где правили тризну, и первый прискакавший получает коня умершего, второй – корову, третий – чуху (папаху) и т. д.[148]

Осетины соблюдают посты: Великий (мархо), Успенский (майрам-мархо) и две недели перед Рождеством (шанурс-мархо). В день заговенья перед Великим постом они собирают золу с очагов, просеивают, чтобы в ней не оставалось костей, и всю посуду перемывают и перетирают. Первые три дня Великого поста днем ничего не едят, а ночью пируют, в остальное же время питаются хлебом, рыбой, жидким киселем, бобами и другой растительной пищей.

Понедельник и вторник первой недели Великого поста многие осетины посвящают исполнению обряда кеенобы, причем и название праздника, и обряд заимствованы ими от грузин.

Все праздники осетин обычно совершаются на одной из гор, окружающих аул, которая часто получает название от имени того святого, в честь которого на ней приносятся жертвы. Выбирая гору для молитвы и праздничной церемонии, осетины руководствуются убеждением, что чем выше поднимется молящийся, тем скорее дойдет его молитва.

На однажды избранной горе устраивают жертвенник или капище, к которому и собираются в день праздника все жители аула. Каждый жертвенник имел в прежнее время своего деканоза, нечто вроде древнего жреца. В день праздника только его рука, вооруженная священным ножом, могла коснуться животных, приведенных на заклание. Он окроплял кровью жертв стены и преддверия храмов. Деканоз принимал скудные подношения народа, обязан был хранить их, и, наконец, громогласно испрашивал жертвующим небесное благословение.

Некоторые капища славятся до сих пор, в праздник к таким капищам приходят жители соседних и даже отдаленных аулов. Каждая семья припасает к этому дню все, что есть лучшего в доме: варит пиво, араку, готовит мясо и блюда из овощей. Пищу, приготовленную заранее, берут с собой на гору. После положенной молитвы происходит общая трапеза.

Некоторые по обету приносят при этом жертвы, обычно это деньги, металлические сосуды, часто специально отлитые в честь святого, и другие вещи. Они считаются неприкосновенными и сохраняются или при жертвеннике или в пещере, сделанной на горе. Такие места считаются священными, и никто не посещает их иначе, как в праздники. Жрецы стараются поддерживать суеверие, что поднявшегося на гору в обычный день непременно ждут разные несчастья: он умрет или ослепнет или рот у него скривится на сторону и т. п.

В пятницу первой недели Великого поста осетины празднуют Туту-роба в честь святого Феодора Тирона.

В полдень фидиваги (глашатаи) ходят по аулу и громко сзывают народ к пыхасу — постоянному месту сбора, где происходят совещания по каждому вопросу общественной жизни. Жители со всех сторон спешат к месту сбора, причем каждый несет с собой кувшин бузы, три чурека и куски сушеной рыбы (доши). Сложив все съестное в одно место, наговорившись и нашумевшись, собравшиеся садятся кругом, чинно в ряд, один подле другого. На середину круга выходят урдигстаг — те, кто добровольно принял на себя обязанность прислужников на угощении. Один из них, указывая палкой, считает присутствующих, чтобы поровну разделить пищу и питье, до которых никто не может дотронуться без разрешения.

Глава селения встает со своего места и берет в одну руку чурек, в другую коппу — небольшую деревянную чашечку, наполненную бузой, за ним поднимаются все остальные участники праздника.

– Слушай, народ, умолкните, щенки, и внимайте молитве! – кричит блюститель порядка, грозя дубиной мальчишкам, шумящим около и старающимся прорваться туда, где сложено угощение.

– Бог богов! – произносит старейшина, выждав, когда настанет тишина. – Благодарим и хвалим тебя, что опять удостоил нас этого праздника. Благодарим и вас, святой Тутор и Тбав-Вацила (святой Илья) – хранители нашей земли, что вы постоянно благоволите к нам. Надеемся, что вы и впредь не оставите нас своей милостью и защитой, перед которой ничего не значат ни сила врага, ни неприязнь шайтана. Молим вас, не оставляйте нас никогда, дайте нам в доме мир, вне дома – храбрость, умножьте стада наши, чтобы мы почаще приносили во имя ваше жертвы. Святой Бацилла! В твоей власти гром и молнии, град, дождь и снег, пошли же на наши нивы дождь в свое время, дай изобилие просу и ячменю, чтобы побольше гнали из них араку и веселились в вашу честь. Истреби раз и навсегда наших врагов, сохрани нашего государя и дай ему благоденствие, а нам его милость и награду, также всех наших начальников и добрых людей защити от всякого худа.

– Оммен хуцау! Оммен хуцау! (Аминь Боже!) – говорит народ хором при каждом восклицании произносящего молитву.

По окончании молитвы старшина осушает коппу и принимается за пищу. Его примеру следуют остальные, и скоро веселье и пир делаются общими.

Через три дня после этого праздника наступает другой, Рамоп-боп, или хор-хор, отличающийся большим великолепием, потому что в это время осетины уже не постятся. В день праздника там и сям разложены плетни, а на них навалены груды мяса, все праздничное место уставлено хабизджинами — огромными ватрушками или пирогами с сыром (чири), огромными кувшинами с аракой, кадками с бузой и пивом.

Старик, избранный в прошлом году распорядителем праздника, или почтенный старейшина селения начинает обряд празднования с молитвы.

– Боже праведный, – произносит он, – слава тебе! Святые Николай, Георгий, направьте нас на добрые дела! Наш покровитель Никола, спаси нас от вражьего меча и укроти нашу злобу – кровь за кровь! О ты, святой архангел Михаил! Не допусти нас в сети лукавого. Пошли нам, Боже, чтобы начальники, над нами поставленные, были к нам милостивы в этом году. Христос! Не будь строг к нам во время суда. И ты, мать Мария! Молись о нас. А ты, святой Илия, помилуй нас, проси у Бога и дай нам хлеба, дай урожая, отврати от нас огонь громовой. Прости нам наши слабости, и стрелы твои, посылаемые на землю в наказание, отклони и не направляй на нас. Пошли нам вместе с хлебом умножение скота, нас питающего, птиц, нас кормящих, и овец, дающих нам одежду для прикрытия наготы.

– Аминь, аминь, – отвечают присутствующие.

Вообще, смысл и содержание молитв почти на всех праздниках одинаковы. Первым делом обращаются с просьбой к тому святому, которого празднуют, и просят его защиты и покровительства. Затем просят пророка Илию о покровительстве стад, святого Георгия – об успехе набега или путешествия, чтобы грабеж и воровство увенчались успехом, чтобы при нашествии неприятеля он потерпел неудачу, а молящиеся имели успех и могли вовремя его остановить. В заключение молитвы обращаются к Творцу вселенной, прося всех благ на землю их и о ниспослании всех зол на врагов.

– Чего вы хотите? – спрашивает старик, окончив молитву и обращаясь к стоящим.

– Хор-хор (хлеба, урожая), – отвечают те.

После ответа обычно приступают к выбору хозяина праздника на следующий год. Избранный выходит из толпы, подходит к старейшине и принимает от него табаг — довольно большую деревянную чашу. Затем избранный снимает папаху и наклоняет голову, а прежний льет ему на голову бузу из кувшина и при этом шепчет какие-то слова, которых осетины не говорят посторонним, боясь небесного гнева.

– Чего хотите вы в будущем году? – спрашивает поливающий у мальчиков, стоящих напротив.

– Пищи, хлеба и урожая! – кричат они, и их голоса сливаются в один протяжный громовой крик.

«Возлияние, – говорит Н. Берзенов, очевидец этого праздника, – повторялось троекратно, и вся влага, вымывшая священную голову, лилась в чашу, которую скоро приняли из рук старца, немало утомленного в продолжение такого трудного церемониала; бузу из чаши разделили между собой и с видимым благоговением выпили ее, как благословенную, как святыню».

По окончании церемонии турьи рога снова наполняются брагой и разносятся всем по порядку и старшинству, и тогда начинаются попойка и пир, продолжающиеся дня три и больше. За каждым тостом поют песни в честь вновь избранного хозяина, а старый распорядитель праздника напевает стихи вроде следующих.

– Слава избранному нами, – провозглашает старший.

– Возьми на здоровье, пей, – отвечают гости.

– Молись Илии! Он попросит у Бога и даст тебе хлеба, – говорит запевала.

– Возьми, пей, – отвечают гости.

– Проси Николу! Он спасет тебя и нас от вражьих рук.

– Возьми, пей!

– А Михаил Архангел пошлет тебе здоровья.

– Возьми, пей.

– Георгий даст много скота.

– Возьми, пей!

Непосредственно за этой песней следует поминовение умерших, и вновь избранный хозяин, сменив старого, затягивает песню.

– Братцы много веселились ради праздника сего, выпьем, выпьем чару новую!

– Выпьем, выпьем чару новую! – вторит хор.

– Ведь покойники проснулись и смеются все над нами.

– Выпьем, выпьем чару новую!

– Не они ли нас кормили на этом празднике, друзья?

– Выпьем, выпьем чару новую.

– Все остатки от обеда бедным и нагим мы отдадим.

– Выпьем, выпьем чару новую.

– И ты, старый наш хозяин, береги напиток бедным!

– Выпьем, выпьем чару новую.

– Ты ж, земля родная! Сохрани ты нам родных!

– Выпьем, выпьем чару новую.

– А вам, души нам родные, за нас, грешников, молить!

– Выпьем, выпьем чару новую!

По окончании песни все присутствующие просят усопших передать святым, что они исполнили свой долг, а Михаила Архангела сохранить их от болезни – называя его Рыны-барддаг (правитель болезней); Николая Чудотворца и Георгия Победоносца просят защиты и покровительства во время войны и путешествия. Закончив праздник джигитовкой, все присутствующие на нем расходятся[149].

В субботу на третьей или четвертой неделе Великого поста осетины справляют самый важный праздник Лаус-ганан — общие поминки.

Накануне варят говядину, пиво, брагу, фасоль, пекут пироги и чуреки. Набив всем этим мешок, вешают его перед дверью сакли. Туземцы полагают, что их усопшие родственники, истратив свое продовольствие, нуждаются в пище и придут за ней в эту ночь, а потому и вешают мешок на видном месте. Наутро мешок остается полон, хозяева, заключая из этого, что умершие ни в чем не нуждаются, вынимают из мешков съестное и сами употребляют его в пищу. Затем отправляются на кладбище, оплакивают всех умерших, производят суд и расправу по запутанным делам общины и предаются утолению голода и попойке[150].

Ночь со Страстной субботы на Светлое воскресенье каждый осетин старается провести в одиночестве, потому что, по их легенде, Христос ежегодно в эту ночь сходит с неба на пегой лошади и поназывается только одному достойному осетину, который будет после этого счастливейшим из смертных.

Отпраздновав Пасху, осетины ожидают праздника Уастырджи – в честь святого Георгия, или, как называют его женщины, Лагти-Дзуара – святого всех мужчин. Женщина не смеет произносить имени этого святого, вероятно, потому, что, по обычаю, она не должна называть по имени ни мужа, ни родственников и даже избегать говорить о них, следовательно, не должна произносить и имени святого, покровительствующего только мужчинам.

В честь этого святого в Осетии два праздника: один 23 апреля, а другой 10 ноября, они называются Джоргуба и Башкирки. Осетины Кударского, Мамисонского, Джавского, Герского и сопредельных с ними ущелий празднуют Башкирки с 10 ноября и до начала декабря.

Накануне праздника, 9 ноября, каждое осетинское семейство обязано прибыть для всенощного бдения к храму Святого Георгия или же к знакам, установленным в честь этого святого где-нибудь поблизости от аула или на возвышенности. Знаки стоят с незапамятных времен и на видном месте. Тот, кто находится в этот день в дороге, обязан зажечь в честь святого восковую свечу и помолиться ему.

К храму и знакам собирается в этот день множество людей. Каждый приносит с собой пиво, араку и большую хабизджину. Перед священными знаками ставятся восковые свечи, присутствующие усердно молятся, а потом, усевшись вокруг костров, предаются веселому пиршеству.

– Подай нам лучшего, Георгий! (Хорз раги Башкирки!) – слышатся повсюду возгласы пирующих.

Наутро многие отправляются на гору Геры, находящуюся в Герском ущелье Малолияхвского участка Осетинского округа.

По едва проходимым тропинкам, ведущим на гору Геры, проникнутые чувством благоговения, спешат осетины к стоящей на вершине маленькой каменной церкви без купола и обнесенной каменной, но уже развалившейся оградой. Каждый старается опередить другого, чтобы скорее достигнуть церкви и показать свое рвение.

Шум и говор, блеянье баранов, которых привели на заклание, ржание коней, взбирающихся с всадниками на крутой подъем, и плач детей, просящихся от усталости на руки к родителям, – все сливается в один общий гул.

У церкви видны женщины в ситцевых и шелковых платьях самых пестрых расцветок, между ними изредка промелькнет молодая девушка в згвалте — плаще из красного сукна, указывающем, что это невеста, ожидающая счастливого супружества.

Избрав вблизи церкви место стоянки и развернув значки с изображением святого Георгия, каждая семья торжественно шествует в церковь. Шествие сопровождается хвалебными гимнами и множеством зажженных свечей. Каждая семья несет перед собою хабизджину, на которой лежат четвертая часть принесенного в жертву барана, пиво, арак и клочок белого шелка с нанизанными на нем мелкими серебряными монетами. Заходя в церковь с восточной стороны, богомольцы встречают у двери храма священника с образом святого Георгия и старшего деканоза (главного церковного старосту) с хоругвью того же святого. Рядом стоит младший деканоз и принимает приношения. Приложившись к иконе и хоругви, богомольцы передают свои пожертвования.

Затем одни богомольцы входят в храм, молятся и ставят свечи перед иконами, другие считают обряд оконченным и гуляют по развалинам ограды, а третьи идут к священному дубу.

Осетины верят, что дуб этот имеет способность изгонять нечистую силу, вселившуюся в человека. Поэтому весь год, а не только в праздничный день они обращаются к дубу, находящемуся при храме Святого Георгия Герского. Как только в ком-либо замечают помрачение ума или падучую, больного тотчас же отвозят в эту церковь и, оставив там на несколько дней, приводят потом к священному дубу. Привязав один конец веревки к стволу, а другим опоясав больного, спускают его вниз до середины скалы, угрожая сбросить в пропасть, если он не назовет имени беса, который в нем сидит. Осетины уверяют, что названный по имени дух сразу исчезает и больной выздоравливает. Случается, что больной так и не называет имени своего мучителя, туземцы объясняют его упорство тем, что больше людских угроз он боится чудовищ, которые пугают его во время спуска. Такие больные считаются в народе неизлечимыми.

По окончании обедни с восточной стороны церкви на прекрасной поляне размещаются богомольцы, мужчины отдельно от женщин. На траве лежат съестные припасы и напитки.

Прислуживающий, налив в большой деревянный кубок пива, а в маленький рожок вина, подносит их старшему из присутствующих. Тот встает, за ним встают и все богомольцы. Старший произносит молитву, а остальные повторяют омен.Благословив трапезу и присутствующих от имени Башкирки, читавший молитву садится на свое место. Остальные следуют его примеру и принимаются за трапезу, сопровождающуюся частыми пистолетными выстрелами. Сосуды с пивом и вином переходят из рук в руки, начинаются танцы, джигитовка и игры.

С закатом солнца осетины с женами и детьми, приложившись еще раз к наружной стене храма, отправляются по домам, поручая себя покровительству святого Георгия.

Две недели, следующие за праздником, посвящены исключительно обручениям (усракорта) и свадьбам (кинджахсап). Свадьбы, сыгранные в эти две недели, пользуются особым уважением, разводы после них наступают не так скоро, как после тех, которые играют в иное время.

Вообще, к святому Георгию простой народ питает не только уважение, но и благоговейное обожание.

Осетины верят, что, если человек забывает Бога и впадает в грех, великомученик принимает строгие меры к его исправлению, избирая орудием для этого кадаги (вещуна). Святой Георгий не обращает внимания на то, порочен или праведен сам кадаги, лишь бы через него достичь цели. Кадаги, обычно больной, получивший неведомым образом призвание свыше, начинает свое пророчество, или, как говорят в народе, «всегда верное» предсказание. Судорожно дергаясь и кривляясь, под страхом наказания от святого Георгия он громко требует всеобщего покаяния.

Слова кадаги скоро разносятся по всем селениям. Толпа валит к нему со всех сторон и смиренно преклоняет колена. Громовые речи слушают точно указания ангела и исполняют беспрекословно. Те, кому он указал предпринять паломничество или покаяться перед какой-либо иконой, надевают белую одежду и отправляются босиком к месту назначения, на шею надевают медную проволоку, унизанную просверленными монетами с прилепленными к ним кусками воска. Достигнув места покаяния, закалывают жертвенных животных, а священники, пользуясь суеверием народа, читают над пришедшими очистительные молитвы, выстригают крестом волосы на голове и снимают знаки обета, как доказательство, что он исполнен.

В 1840 году в Карталинской Осетии образовалась целая секта георгианцев, в которой были по преимуществу женщины. Они расхаживали по деревням и проповедовали от имени святого Георгия разные нелепости. Уверяя, что святой приказал христианам работать только три дня в неделю, сектанты сочинили в его честь особую молитву и установили новые обряды.

Поводом к этому была молодая женщина, жена зажиточного осетина. Марине – так звали женщину – была бездетна, и, видя в этом испытание, ниспосланное Богом, она стала прилежно посещать церковь. Стоя на коленях, Марине била себя в грудь и просила Матерь Божию ее оплодотворить. Но оставалась по-прежнему бездетной. Ей пришло в голову, что наказание ниспослано ей Господом за грехи людей и что она до тех пор останется бесплодной, пока не вернет людей на путь истины. Распаленное воображение рисовало ей Бога, окруженного на облаках сонмом ангелов, или Матерь Божию с младенцем.

– Марине! – слышался ей каждый раз неведомый голос. – Потерпи еще, и будет по желанию твоему.

Постоянное напряжение душевных сил помрачило ее рассудок. Лицо сделалось болезненно, глаза блуждали, она прервала всякую связь с миром, общение с мужем. День Марине проводила в пещере, а ночью бродила по лесам и горам. Белая одежда, распущенные волосы делали ее похожей на привидение, прохожие видели, что она постоянно бормочет что-то про себя…

Наступило 23 апреля, когда осетины празднуют День святого Георгия. Толпы с раннего утра собрались около древнего храма неподалеку от селения Дзагин. Из дальних краев шли богомольцы, чтобы принести жертву святому. Пришла и Марине. Она смиренно стояла в храме впереди всех и молилась. Обедня подходила к концу, и вдруг она пронзительно вскрикнула и упала в корчах.

– Грехи ваши, грехи, – кричала она, – оскорбляют Бога! Вы человекоубийцы и воры, вы забыли Господа и святого Георгия и уже не приносите им тучных волов и овец. Покаяния! Покаяния требует от вас небо. Иначе, если не послушаетесь, погибнете: меч Божий уже изощрен! Скоро голод и всякие язвы распространятся между людьми, земля с ревом раскроет свою пасть и извергнет огненные потоки, горные ручьи образуют потоп. Кто избегнет всего этого, того поразит свой же ближний…

Глухой шум от ударов в грудь и рыдания огласили церковь. Пораженные осетины, не зная, что делать, обратились к Георгию с просьбой о прощении.

– Сделаем все, все, что от нас потребуешь, святой Георгий, – говорил народ.

– Нет, вы обманщики, – слышался голос неумолимой Марине. – Вам не верит святой Георгий, вы должны дать ему письменное обязательство.

– Согласны, согласны! – кричал народ.

Д. Бокрадзе приводит перевод письменного обязательства, подписанного осетинами и переданного на хранение священнику. Мужчины, женщины и дети обещали святому, если он простит их грехи, воздерживаться от пороков. Они клялись не заниматься убийством, разбоем, не делать набегов, не портить чужих сенокосов, не воровать скота, хлеба и овощей. Обещали отказаться от греховных связей с мачехами, родными и двоюродными сестрами, невестками и кумами.

В посты не есть мясного, а в Великий пост говеть и приобщаться святых тайн, не только отмечать праздники, но и не работать по понедельникам, средам и пятницам, не есть падали, любить ближнего и не жаловаться ни на кого. Кто изменит клятве, на того народ призывал строжайшее наказание святого Георгия.

С крестом в руке Марине переходила из деревни в деревню, проповедуя покаяние. Ее раздраженное состояние проходило, лицо и глаза блестели внутренним торжеством. Недуг, от которого она исцелилась, заразил других, появилось множество ее последователей, старавшихся перещеголять друг друга. В будние и праздничные дни, в деревне и в церкви, где только собирался народ, появлялись кадаги и преследовали его своими проповедями.

Кадаги распространились повсюду. Одна видит святого Георгия на белом коне с пылающим от гнева лицом и держащего живого дракона, связанного веревкой, другой мерещатся черти со страшными рогами, длинными зубами и когтями на пальцах ног. Тот проповедует покаяние и отрешение от плоти, а этот, напротив, удовольствие и любовь. Одни карабкаются на деревья, другие взбираются на кровлю церкви и, падая оттуда с довольно большой высоты, не разбиваются. От бесчисленных и противоречивых требований у народа становились дыбом волосы, он не знал, что делать. Считая необходимым исполнять требования предсказателей, народ то ходил целый месяц босиком, то привязывал к руке many[151] и носил ее до определенного срока.

В таком неспокойном настроении, ожидая ежеминутно небесной кары, собирались осетины на праздник в местечко Корниси, на довольно обширную луговину, вокруг поросшую дремучим лесом. Глухой говор оглашал окрестности. Горело несколько костров, над которыми в больших котлах кипятили воду, рядом лежали огромные деревянные вертела для шашлыков. По всему пространству сновал босой народ, едва прикрытый лохмотьями. Толпа переходила от одной кадаги к другой с потупленными взорами и просила прощения святого Георгия.

– Все, все сделаем, святой Георгий, – говорили со страхом собравшиеся на праздник, – требуй от нас чего хочешь, только не губи нас!

Заколотые и сваренные в честь святого жертвы призывали к трапезе. Все принялись за еду: дерн служил для них супрой (скатертью), небольшие плетенки – подносами, на которых подавались черствые чуреки, сыр и большие куски недоваренной говядины. Поблизости стояли бочки араки и луды (пива из ячменя с хмелем). Кадаги успокоились, и только окровавленные лица и блуждающие глаза свидетельствовали об их недавнем недуге.

Перед началом обеда старейшина поднялся на ноги, за ним поднялись все. Он взял кубок или ковш с аракой и обратился к присутствующим:

– Слушайте, почтенные старцы, и умолкните, неразумные щенки. Я буду говорить вам дело. Пейте и ешьте во славу святого Георгия. Великий муж! Помирись с нами, и будем по-прежнему друзьями. Мы будем выполнять все, что приказываешь через кадагов: соблюдать посты, праздновать всегда три дня в неделю, не станем заниматься ни воровством, ни убийством.

После такой речи началась попойка. Поднялся шум, и религиозный страх мало-помалу исчез. Мужчины и женщины плясали вместе, несколько раз затевалась драка, противники хватались за кинжалы, и только появление кадаг, их кривляние и посредничество заставляло противников вспомнить о тяготеющем над ними небесном гневе и удержаться от кровавой резни…

Требования кадаг дурно влияли на осетин. По одному их приказанию они приносили в жертву последних быков и баранов, частые попойки разоряли поселян, постановивших к тому же не работать по понедельникам, средам и пятницам. Все это не могло не привлечь внимания правительства, стараниями которого осетины были успокоены, секты георгианцев «не существует, но Марине, – говорит Д. Бокрадзе, – доселе жива: она совершенно здорова умственно и физически и имеет детей»[152].

Троицын день, известный у осетин под именем Кардаг-Хасап – сбор трав, считается одним из главных праздников и отмечается с особенной пышностью в аулах осетинского ущелья Санебан. Гора, на которой приносятся жертвы, называется Реком. Жрец для исполнения церемонии выбирается по очереди из почетнейших стариков. Жертвоприношение оканчивается пиром, а куски пищи, предназначенные на жертву, складываются в стороне на какое-нибудь дерево, посвященное Кардаг-Хасан, то есть Троице[153].

Через две недели после Кардаг-Хасана у осетин бывает праздник Уацила в честь пророка Илии. Под именем Уацилы или Вацилы осетины почитают пророка Илию, которого считают управляющим громом и молнией и представляют сидящим в огненной колеснице, которую везут огненные крылатые кони. Во время засухи или продолжительной непогоды осетины обращаются к нему с молитвой, прося пощадить их нивы, полевые и огородные растения. Жертвоприношение в этом случае совершается под дубом, обычно старым и мощным.

Громовой удар осетины считают проявлением гнева Вацилы. Почти в каждом ауле найдется старуха, которая после удара грома и молнии падает в обморок, рвет на себе волосы, бьет по лицу, скрежещет зубами, кривляется и гримасничает – словом, проявляет себя как бы новожденной. Распевая непонятные песни, она особенно часто повторяет: «Цопай во елдари цоппай. Народ считает таких пророчицами святого Илии и спрашивает у нее, чего требует Вацила для удовлетворения своего гнева. Та обычно требует принести в жертву несколько волов и баранов, что доставляет радость жителям, получающим шанс лишний раз насытиться и повеселиться[154].

В праздник каждый хозяин должен принести жертву. Зарезав корову, барана или козла и помолившись Богу, начинают пировать, приглашая соседей, с тем, однако же, чтобы каждый пришел со своими кушаньями, приготовленными из жертвы, принесенной по случаю этого дня. Напившись и наевшись досыта, хозяин вместе с ближайшими родственниками относит в лес шкуру животного, принесенного в жертву и, повесив на дерево, произносит при этом слова, приличествующие празднику. Шкура остается на дереве, как свидетельство точного исполнения праздника.

Главное же место празднования – в ауле Какадур в Тагаурских горах, где одна из гор посвящена пророку Илии, и там живет главный жрец дзуар-лаг (святой человек) – распорядитель святого Илии. Дзуар-лаг один посвящен в таинство приношения жертв и избирается из числа самых почтенных стариков, как правило из одной и той же семьи. Только он может всходить на священную гору, получать подарки в день праздника, ходить в белой одежде, гадать и приносить жертвы.

В пещере на горе устроен жертвенник, в котором хранятся приношения и священная чаша. За три дня до праздника дзуар-лаг должен приготовиться к совершению таинств. Для этого три последних дня он моется молоком, чтобы чище явиться перед святым, надевает белые одежды и готовит специально для праздника пиво. Накануне праздника дзуар-лаг, взяв с собой пиво, вечером отправляется на гору. Подойдя к жертвеннику, наливает пиво в чашу и, поставив ее на самом высоком и видном месте горы, ложится рядом с ней спать на всю ночь.

По народным верованиям, в эту ночь Вацила спускается с неба и опрокидывает чашу. Дзуар-лаг, проснувшись на утро праздника, смотрит, в какую сторону пролито пиво, и сообразно этому делает предсказания о благополучии текущего года, об урожае и пр. Пиво, пролитое в сторону гор, предвещает урожай Осетии, к Кабарде и Чечне – урожай тем народам. Затем гадатель спускается с горы и за хорошее предзнаменование получает подарки съестным или вещами, кто что может и кому что вздумается ему подарить.

Здесь празднование отличается от прочих мест тем, что на горе жертвы не приносят, а во время молитвы жреца народ стоит на почтительном отдалении от горы и потом едят не в общей трапезе, а каждый свое.

Дзуар-лаг занимается гаданием и в прочие дни года. Больной приглашает его открыть истинную причину болезни. Дзуар-лаг берет четыре палочки длиной в пол-аршина, скрепляет попарно и делает на обоих концах расщепы. Положив их на стол так, чтобы пара от пары отстояла на пол-аршина, покрывает овчиной или кожей. И приступает к заклинаниям и молитвам, прося, чтобы тайна открылась.

– Не сердится ли Тбав-Вацила (пророк Илия) за что-нибудь на больного? – спрашивает жрец, окончив молитву и обращаясь к таинственному покрывалу. – Если сердится, пусть левая пара приподнимется.

Тбав-Вацила, конечно, прогневался на больного, вот левая пара начинает приподниматься в виде стропил.

– Чем ты провинился против святого? – спрашивает гадающий больного.

– В праздник святого Илии, – говорит обычно больной, желающий поскорее выздороветь, – не принес я в жертву лучшего, не исполнил обещания и не варил пива.

– Не угодны ли будут новые жертвы больного? – спрашивает гадающий, обращаясь к пророку Илии.

За таким вопросом всегда следует согласие, в знак его правая пара палочек также начинает подниматься, и, достигнув одной высоты с левой, обе пары соединяются.

Дзуар-лаг получает подарки, Вацила – новые жертвы, а больной должен выздороветь, если же умрет – сам виноват, вероятно, снова прогневил святого[155].

Кроме гаданий дзуар-лага, осетины имеют своих дасныте — знахарей и знахарок. Первые, по замечанию Ип. Тхостова, служат посредниками между людьми и святыми, а главное – между нечистыми силами, а вторые – между Богом, святыми и людьми. Те и другие пользуются громадным влиянием. Предсказания их считаются пророчеством, их нашептывание целительным средством, их хождение вокруг дома – предохранением от несчастья и изгнанием из сакли шайтана.

Слава некоторых знахарей идет по всей Осетии, и нуждающиеся призывают такого знахаря часто за несколько десятков верст. Знахарь приступает к делу, только когда ему принесут на кругленьком столике уалибыхту — пышку.

Все время своего пребывания в доме призвавшего знахарь то нашептывает что-то, делая вид, что не обращает внимания на присутствующих, то громко молится, призывая на помощь святых и нечистую силу. Откушав уалибыхту и разговаривая с хозяевами, знахарь нарочно как бы заговаривается, говорит на языке, непонятном для окружающих, и старается показать, что беседует с невидимыми сущностями. Вечером он ложится спать очень рано, а призвавшие кладут ему под подушку серебряную монету, без которой духи ничего не сообщают даже знахарю. «Тут-то в тиши ночной к нему являются на помощь силы небесные и подземные, и происходит потеха. Знахарь то спорит с духами, то умоляет их, говоря, что страждущий прекраснейший человек в мире, а семейство его и родные – самые праведные».

Наутро, съев новую пышку и помолившись, знахарь объявляет, чем может помочь больному, режет быка или барана в жертву тому святому, который, по его словам, причинил болезнь, наговаривает, нашептывает и, захватив с собой все, что успел набрать или выпросить, отправляется домой.

Знахарка действует несколько иначе. Она начинает с расспросов больного: не святотатствовал ли он, не обманул ли какого-то святого, обещав принести жертву, и, наконец, не отлучался ли из дому во время аульного праздника. Узнав, что ей нужно, она берет чистый кардан — белое покрывало, завязывает в один конец уголек и от него начинает отмеривать локтем, обозначая границы каждого локтя булавкой или иголкой. Затем объявляет, что святой, например Вацила, который, и по мнению родных больного, больше других обижен, прогневался на страждущего. Для большего эффекта она перебирает нескольких святых, непричастных к делу.

– Если причиной болезни, – говорит она, – такой-то святой, пусть кардан увеличится или уменьшится.

Кардан не увеличивается до тех пор, пока не дойдет до Вацилы: тогда гадальщица ловко вытягивает кардан или переходит через границу, обозначенную иголкой.

– Смотрите, смотрите, как озлоблен Вацила, – говорит она, – кардан увеличился на целый локоть.

Окружающие, занятые мольбой о снисхождении к больному и всему его семейству, не замечают обмана знахарки, которая, чтобы умилостивить святого, назначает двойную жертву, «уверяя, что больной поправится, потому что святой, открывшись, что он причина болезни, согласился снизойти к его ошибкам и простить их».

Другой способ лечения заключается в привязывании на шею больного камня «чертовы когти» и клочка черной материи, которые должны быть всегда при нем.

Эти вещи знахарки дают и здоровым людям для предохранения от недоброго случая.

Талисманы – не последнее дело в жизни народа. Осетины зашивают в кожу небольшой треугольник из листового железа с вырезанным в середине крестом. В такую ладанку насыпают толченого угля и серы, а иногда, кроме того, кладут сплюснутые пули, бывшие на жертвенниках, или землю, траву, листья и считают, что предохранились от нечистой силы и смерти в бою. Такие ладанки носят на шее, а детям надевают их в первый раз в понедельник и вторник первой недели Великого поста.

Некоторые носят мусульманские молитвы, написанные по-арабски на длинной полоске бумаги в вершок шириной с подписью и печатью муллы. Если бумага точно соответствует росту носящего молитву, он считает, что обезопасил себя от пуль, шашек и дьявольского наваждения.

Последнее может быть наведено на человека колдовством. Колдуны и колдуньи, в особенности последние, существуют и в Осетии, но находятся в постоянной вражде с дасныте – знахарями, знающими средство избавлять честной народ от их порчи.

Подозреваемого в колдовстве знахарь ведет к калитке околдованного, надевает на него передник, в котором завязаны отруби, так, чтобы они не рассыпались без поддержки. «Когда все это готово, – говорит Тхостов, – знахарь у ног предполагаемого колдуна режет черную курицу и затем начинает водить его вокруг сакли, нашептывая что-то и ощипывая курицу, пух которой разбрасывает во все стороны. Обойдя таким образом трижды кругом сакли, он останавливается у калитки, говорит какие-то фразы вроде молитвы и потом, отпустивши подозреваемого колдуна, начинает уверять призвавших его, что колдовства уже нет и не будет. Бывают случаи, когда на эту церемонию трудно уговорить заподозренное лицо; тогда знахарь приказывает секретно отрезать у него что-нибудь из платья и достать клочок из его волос и с ними уже совершает описанную процедуру, по окончании которой лоскут и волосы зарываются в землю близ сакли лица, потерпевшего от колдовства»[156].

Вера в духов, разного рода покровителей, защитников и угнетателей рода человеческого и боязнь их прогневить толкали народ отмечать многие праздники, про которые и сами осетины не знают, в честь кого их празднуют.

Никто из осетин не смеет сам приступить к сенокосу, а должен выйти непременно вместе со всеми жителями аула, округа или целого ущелья. Хотя трава давно поспела, горские осетины не решаются косить ее раньше июля до праздника атинага. Тот, кто до этого времени возьмет в руку что-нибудь острое – циргаг, считается причиной дурной погоды. От этого и самый день праздника атинаг носит название циргисани-бон, а торжество – циргисани-кувд, то есть молитва по случаю взятия в руки острого.

Если начать косить слишком рано, по сказанию осетин, это повлечет гнев святых, насылающих дождь, непогоду, иссушающую жару и прочие невзгоды, вредные для сенокоса или жатвы. Кто хочет начать сенокос раньше празднования атинага, тот платит в пользу аула штраф – тар или коды, состоящий иногда из двух быков, которых приносят в жертву богам, а шкуры меняют на сыр или отдают кузнецам для мехов.

В начале июля старейшины на совете решают, когда быть атинагу, и посылают по аулу фидивага — глашатая, который кричит о решении совета.

– Ва-уй! – прибавляет он при этом от себя. – Никто да не скажет, что он не слышит: кто имеет уши, да слышит!

В ауле в это время начинается приготовление араки, пива, браги и пр.

В назначенный день по приглашению того же фидивага жители собираются в чьем-нибудь доме, сарае или просто на открытом поле и приносят с собой чирта — пироги и напитки. В складчину покупают несколько баранов или быка. После молитвы одного из старейших над жертвой ее передают на заклание, рассекают потом тушу на части так, чтобы кости остались непременно целыми, и бросают их в большой медный котел, поставленный на огне, сердце, легкие и печень идут на приготовление шашлыка, а кишки и брюшина – на турбас, или либзу, особое блюдо, к которому добавляют немного копченого сала, блюдо это является лакомством для осетин.

По крику фидивага, что обед готов, все садятся по порядку, уступая почетные места старшим. Ловкие и опытные люди, по выбору общества, служат во время обеда. Мясо вынимается из котла, пироги собираются в одну кучу, а почетным старейшинам подаются турьи рога, наполненные аракой, вином или брагой. Самый старший в ауле встает и снимает шапку, его примеру следуют все присутствующие, и начинается молитва. В ней перечисляют имена святых, прося их милости и защиты.

– Слава Тебе, Боже, слава Тебе! (Хуцау табу – дон, Хуцау!) – произносит старейшина и просит затем Саризад (ангела головы) охранить каждого от всех зол, Уастырджи помочь путникам и избавить от всяких напастей, Дони-чизджиту (деву воды) охранить от утопления, и, наконец, молящиеся предают себя воле Саниба (Троице).

Перечислив всех святых, известных осетинам, присутствующие обращаются с особой молитвой к Илие и Вациле.

– Илия! – говорит старик. – Ты обладаешь громом, молнией и дождем, смилуйся над людьми твоими, усердно тебе молящимися, и пошли с неба столько дождя и света, сколько нужно, да не засохнут и не сгниют хлеба наши, да не потерпит народ твой голода и жажды, каждый да принесет тебе жертву от плодов своих!.. Вацила! Да будут тебе угодны наши жертвы и молитвы, охраняй наши хлеба и поля от засухи и непогоды, так как тебе от Бога дана эта сила и благодать.

– Оммен Хуцау (аминь, Боже)! – рефреном повторяет народ за каждой фразой молитвы, произносимой старейшиной.

Старейшина передает затем одному из стоящих стакан с аракой или пивом и шашлык.

– Да пребудет с тобой благодать, – говорит тогда ему народ, – как тех святых, которых ты призвал, так и тех, о которых умолчал.

Присутствующие берут стаканы, полные вина, и шашлыки. Откусив от шашлыка и хлебнув вина, передают следующим, а в это время вся пища делится поровну и раздается по рукам. После обеда бывают прыжки, бег наперегонки, пляска, борьба и тому подобные увеселения.

Ежегодно в конце июля или начале августа жители осетинских селений верхнего и нижнего Кани, Тмени, Кау и переселенцы из этих мест празднуют Ног-Дзуара, что значит новый святой. Ног-Дзуар пользуется не меньшим уважением у осетин этой местности, чем святой Георгий, и ему приносят в жертву барана, рога которого обвивают серебряной ниткой и куском ваты. Богатые делают серебряный колокольчик, считающийся самой лучшей жертвой.

По народным верованиям, святой этот так строг, что не позволяет без особого благоговения подходить к своему жертвеннику и запрещает говорить громко. Жертвенник находится на горе в пяти верстах на юго-запад от селения Канн. Осмелившийся нарушить эти правила и ведущий себя неприлично во время жертвоприношения лишается языка, или ему свернет рот на сторону, а главное, все время пиршества он пролежит полумертвым (в обмороке). Человек, желающий угодить святому, должен с непокрытой головой поднять жертву на своих плечах или спине на довольно высокую гору, и для этого следует выбрать самый жаркий день, чтобы больше утомиться.

За несколько дней до праздника осетины выбирают двух распорядителей. Они получают название дзуар-лаг и обязаны накануне праздника выкупаться и надеть чистое белье. В день торжества они раньше всех являются к жертвеннику и ожидают богомольцев. Когда все соберутся, старший из дзуаров поручает одному из присутствующих стариков прочесть молитву, всегда импровизированную. После молитвы жрецы собирают на чистую бурку вещи, принесенные в дар Ног-Дзуару, и относят на жертвенник. «Молча и с особенным благоговением ждет их возвращения собравшаяся на праздник толпа; начинаются радостные поздравления с праздником и вслед за тем самое разгульное пиршество». Осетины не возвращаются домой до тех пор, пока не перепьются и не передерутся. Через три дня после праздника многие закалывают быка, специально для этого откормленного, и, пригласив соседей, пируют. Этот пир называется Ног-Дзуари арви-топи бон – день проводов Ног-Дзуара[157].

Кроме святых каждый аул или отдельное племя имеет своих идолов, покровителей и священные места, которые по большей части не уважаются и не признаются другими аулами и племенами[158]. Только немногие идолы, как, например, Хцау-дзуар (образ Божий), Фыры-дзуар (образ барана) и священное место Цошдикавзад, пользуются уважением многих аулов и даже племен. Каждый аул сам по себе празднует местный праздник в честь своего идола или священного места. Так, в ауле Владикавказский летом бывает праздник Гуд-дзуар (образ Гуда), который отмечают на Гуд-Горе в семи верстах выше аула по реке Терек. В ауле Даргавс отмечаются праздники в честь Хцау-дзуар и Фыры-дзуар, причем кумир последнего, сделанный из меди, стоял посреди улицы в конце аула[159]. У алагирцев священное место Цомадивкавзад, и у тагурцев в Санебанском ущелье пещера Фарнегадаг (благодатная пещера).

В этом ущелье, по свидетельству академика Шегрена, в числе даров, принесенных в разное время и хранящихся в пещере, находится сундук с неизвестно чьими костями. Эти кости вынимают из сундука во время засухи, и собравшиеся женщины и девушки относят их к речке, окунают в воду, прося орошения полей, а потом опять складывают в сундук. Туземцы уверяют, что после такого обряда всегда начинается дождь.

Аульные божества, или патроны местности, по понятиям туземцев, оберегают каждый свой край от всякого зла, направляют людей на добрые дела, помогают им во всех делах, заступаются за них перед другими божествами и даже злыми духами. Радея о водворении в покровительствуемом крае спокойствия, здравия его обитателей и их процветания, божества эти, по понятиям осетин, не могли обойтись без битвы с другими божествами, в особенности со злыми духами. Рассказ об одном из таких столкновений ходит среди осетин и нашел отражение в поверье, известном как «идущие за снопом».

Раз в год, говорят осетины, знахари отправляются за снопом в место, неизвестное обычным смертным. Перед дорогой они крепко засыпают, и во время сна души их, оставив тело, отправляются на битву. Обычно засыпающий, будь то мужчина или женщина, объявляет о своем походе близким родственникам, и они его не будят. Души, кто на метле, кто на кошке, собаке или в ступке, отправляются на сборный пункт, откуда под предводительством своего горного духа или божества с подчиненными последнему ангелами идут в поход против Татар-тупа — известного божества, почитаемого как осетинами, так и кабардинцами. Покровительствуя преимущественно последним, Татар-туп настроил против себя все горные божества Осетии, которые, объединившись, ведут с ним войну из-за горсти хлебных зерен – из-за одного снопа.

После довольно продолжительного сражения, в котором не последнюю роль играют стрелы, одна из сторон обычно уступает поле битвы. Тогда победители с криком радости бросаются на сноп, хватают из него горсть зерен и рассыпают их в направлении своего края, и тогда в предстоящем году урожай для победителей несомненен.

«Затем, – пишет Джантемир Шанаев, – обе стороны расходятся по домам. Многие из участвовавших получают раны, которые для обыкновенных людей не могут быть заметны, а заметны только для участвовавших в божественной войне. Участвовавшие затем просыпаются от тяжкого сна и объявляют своим домашним и односельцам о будущем урожае».

– Я сам знавал такого, – говорил Шанаеву один из осетин, рассказывавших об этой войне, – который участвовал в таком походе, да и люди указывали на него. Звали его Дара, жил он за перевалом, в Дзомах, и теперь, кажется, он еще жив. Он участвовал в походе со своим конем, знай, что и животные участвуют в таком походе. Всякий раз перед походом он засыпал, жена, разумеется, зная про это, никогда не тревожила его до тех пор, пока он сам не просыпался. Раз он, по своему обыкновению, собирался в поход за снопом. Долго он спал и, наконец, не просыпаясь, вскричал: «Эй, гнедая, догоняй, догоняй его!..» Это он звал так своего коня. В это время конь в конюшне громко заржал. От сильного ли ржания или так уж следовало, один Бог знает, – только он проснулся. Приподнявшись с кровати, улыбнулся и сказал: «Ну, слава богу, победа на нашей стороне! Надейтесь на хороший урожай». Потом послал мальчика, чтобы тот осмотрел коня, мальчик, возвратившись в саклю, сказал, что конь чрезвычайно вспотел, как будто сто верст проскакал. Пришли и другие осмотреть коня – и что же? Как будто его выкупали, так сильно вспотел!

Многие леса и рощи посвящены различным святым, и примечательно, что таких рощ обычно тем больше, чем безлеснее местность и чем дороже там древесина. Деревья таких рощ неприкосновенны, их можно рубить только для варки пива в честь святого. Некоторые леса имеют свою историю. Таков, например, ореховый лесок в Тагаурском ущелье в долине Суадаг (черный овраг). Лесок этот стоит одиноко в безлесном пространстве и как будто забрел сюда случайно. Он представляет собой нечто вроде небольшого совершенно круглого острова версты три в окружности. Рассказывают, что когда-то давно жил на свете горец Хетаг (по орфографии академика Шегрена Кхета), славившийся набожностью, храбростью и удальством. Но поскольку храбрость в глазах осетина неразлучна с грабежом, не считающимся грехом, а, напротив, делом богоугодным, однажды Хетаг, или Кхета, отправился на дело, однако его заметили и погнались за ним. Хетаг несется от преследователей и достигает долины Суадаг[160]. Неприятели начинают настигать Хетага, скрыться ему негде, и Хетаг решает умереть с оружием в руках, но вдруг слышит из ближайшего леса голос, приглашающий его скрыться в чаще.

– В лес, Хетаг, в лес! – кричал ему неведомый голос.

Лес, однако, был далеко. Хетаг понял, что не успеет добраться до него и не спасет своей головы. Изнемогая от усталости, он предложил лесу, если угодно, выйти к нему навстречу.

– Хетаг уже не поспеет в лес, – крикнул он, – так пускай лес поспеет к Хетагу!

И вот часть орехового леса, отделившись, выступила вперед и укрыла храброго витязя и ловкого вора. Лесок этот, остановившись на том самом месте, где и теперь стоит, назван по имени спасенного Хетаг и получил священные права в честь Хетаджи-дзуара (патрон, святой Хетага). Легенда говорит, что и теперь еще то место, откуда ушел лес, осталось голым посреди дремучего леса. Поляна эта в трех верстах от Алагирской станицы известна под именем Бираги-дзенджи-цагат (волчья голень).

Деревья этого леска считаются неприкосновенными, их никто не смеет ни рубить, ни собирать плодов, убивший в этом лесу зверя должен бросить его там же, если он непригоден в пищу, в противном случае обязан созвать всех своих односельчан, и на том самом месте, где зверь был убит, они вместе должны его съесть. Выносить из леса ничего не разрешается, любой, кто нарушит запрет, ослепнет или умрет. Суеверие это имеет такую силу в народе, что, если положить в лесу самые привлекательные для осетина вещи, они останутся неприкосновенными, равно как и люди, скрывающиеся в нем от преследования. Раз в год жители собираются в лесок на праздник и приносят жертвы, которые называются пывондами.

У осетин в прежнее время существовал даже сау-бареджи-дзуар, или святой Черного всадника, покровительствующий воровству. Каждый туземец, собираясь на грабеж и вообще в ночные разъезды, просил содействия этого святого. Хозяйка напекала пышек, старший член семьи клал эти пышки около себя и, взяв одну и обнажив голову, призывал на помощь своего патрона. Уверенный, что подобным подношением расположил святого к себе, осетин смело отправлялся в путь и был убежден, что впереди едет Черный всадник на своем вороном коне и способствует успеху и удаче в его разбое. Если наезд был неудачен и грабитель поплатился жизнью, народ говорил, что он был оставлен святым. Обитает этот святой, по словам туземцев, в пещере Бзи в Алагирском ущелье, в 16 верстах от Алагирской станицы.

Слепая вера в непреодолимую силу некоторых вещей также очень сильна среди осетин. Каждое семейство втайне от других поклоняется какому-нибудь предмету, в силу которого верит и боится его прогневить, полагая, что эта неодушевленная вещь отомстит за оскорбление в случае ложной клятвы. Почтение к неодушевленным предметам и даже животным так велико, что не было случая, «чтобы кто-нибудь не сознавался в воровстве или даже убийстве, ежели от него потребуют признания над предметами или животными, втайне им уважаемыми».

Лица, поставленные во главе управления осетинами, нередко прибегали к такого рода клятве и пользовались суеверием народа при разборе тяжб между осетинами. Так, однажды помощнику уездного начальника была подана осетином жалоба, что сосед украл у него отличного барана, за что просил приказать вору возвратить, по их обычаю, четырех баранов. Обвиняемый отпирался и уверял, что никогда не только не крал, но и не видел барана. В доказательство своих слов он клялся семейством, призывая на него все несчастья, беды, чуму и холеру. От жалобщика потребовали более убедительных доказательств. Тогда он снял с себя мешок, вытащил из него кошку со связанными лапами и подал обвиняемому палку.

– Если ты не крал у меня барана, – проговорил он, – убей эту кошку.

Обвиняемый отказался, уверяя, что ни отец его, ни дед, ни прадед никогда не убивали кошек, и потому он отдает истцу четырех баранов, не желая марать руки кошачьей кровью. Казалось, дело было кончено: виновный найден и удовлетворил истца, но едва истец тронулся с места, как обвиняемый его остановил.

– Постой, сосед, – проговорил он, – мы еще не кончили дела. Начальник, будь справедлив: я действительно взял у него то, что он говорил, но и он согрешил против меня. Когда я зарезал барана, то шкуру спрятал под камень и ушел домой, но издали видел, что сосед украл у меня эту шкуру.

Истец, сделавшись теперь ответчиком, стал запираться точно так же, как за несколько минут перед тем запирался его противник.

Он клялся, что не брал шкуры, и говорил, что готов присягнуть в доказательство своей невиновности.

– Присягнув, ты обманешь, – сказал ему истец, – потому что ваша семья верит только в святого Константина и Давида Гелатского, а вот погоди…

С этими словами он побежал на пригорок к развалинам древней башни и принес оттуда довольно большой камень.

– Переступи через этот камень, если ты не брал шкуру моего барана.

– Зачем мне переступать через камень? – с видимым отвращением сказал обвиняемый. – Не надо мне твоих баранов, и пусть мясо моего пропадает.

Разбирательство кончилось, и вскоре оба тяжущихся дружелюбно сидели под деревом и вместе обедали.

Объектами поклонения могут служить ружье, просто ветка, сорванная с дерева, какой-нибудь клок одежды и т. п. Каждая семья имеет свой особый предмет, которого втайне боится и которому оказывает глубокое уважение[161].

Суеверию осетин нет пределов, нет ничего легче, чем прослыть среди них пророком. Любой умалишенный почитается у них за сверхъестественное существо. Народ верит в добрых и злых духов и сатану, по его понятию, в каждом месте есть злой дух, старающийся напортить людям, в одном месте он напускает по ночам тени, в другом поджигает сено, а в третьем забавляется переноской сена с одного места на другое. Многие из осетин уверяют, что сами видели дьявола.

Осетины верят в существование допи-чизг, богини воды, водяных девушек или наяд. Если кто-то утонет, говорят, что он рассердил допи-чизг и они его наказали. Талисманы, колдуны и колдуньи играют также не последнюю роль в суеверии. В представлении народа колдунья – это дряхлая старуха, обычно злая, которой зарватик (ласточка) щебечет, где лежит клад, где растет живая трава, и знает та старуха все, что делается на свете[162].

Это чародейка, хуже и страшнее которой народ представляет себе только черта. К такой женщине осетины питают отвращение и страх и верят, что она умеет превращаться в хищных зверей и приносить несчастья тому, на кого рассердится.

Воображение народа создало древнего Гуда, горного духа, обитающего на горе Гуд, высшей точке перевала новой Военно-Грузинской дороги, и повелевающего окрестными горами. Дух этот имеет свои склонности и страсти: может любить, ревновать, а в случае неудачи не на шутку рассердиться. Одна из его проделок описана в народной легенде.

При спуске с горы Гуд в Чертову долину – небольшую поляну, находящуюся между горами Гуд и Крестовая, из глубокой расщелины на дне ущелья вытекает речка Арагва, на берегу которой стоит осетинский аул.

По преданию, давным-давно в этом ауле жила бедная семья. Но Бог, милосердый к беднякам, благословил их рождением дочери Нины, красивее которой не было ребенка во всей Осетии. Глаза ее, волосы и стан были полны столь неизъяснимой красоты, что все население аула любовалось Ниной, далекий путник, горцы и курьеры, видя малютку, останавливались, любовались ею и забывали о своих обязанностях, купцы, проходившие с караванами, дарили ее блестящими безделушками и кусками яркой ткани.

Мог ли не восхищаться ею старый Гуд, за всю свою долгую жизнь не видавший подобной красавицы? Он стал постоянным ее обожателем, следил за ней со дня ее рождения и полюбил ее с пылкостью юноши. День и ночь он ухаживал за ней: хотела ли Нина подняться на гору, тропинка, ведущая туда, выравнивалась под ее ножкой, а «на отвесных боках скал камни покорно складывались для нее в удобную и пологую лестницу. Искала ли Нина с подругами своими цветов и трав – Гуд собирал и прятал лучшие цветы и травы под сводом камней, рассыпавшихся при приближении красавицы. Никогда ни один из пяти баранов, принадлежавших отцу Нины, не падал с кручи и не делался добычей злых волков. Одним словом, Нина была царицей всего пространства, где царствовал древний Гуд» – так любил ее могучий старец.

Прошло пятнадцать лет. Из хорошенького ребенка Нина сделалась красавицей, какой не было ни при одном царском дворе, где сияют красотой стройные женские фигуры. Любовь старого духа разгоралась все сильнее и сильнее. Для Гуда не было жизни без Нины: он стал тяготиться своим могуществом и помышлял теперь, как бы сделаться смертным человеком, хотя бы бедным осетином, лишь бы только обратить на себя внимание красавицы.

Девушка не замечала забот Гуда, не видела его ухаживаний, она засматривалась на Сасико, сына старого Дохтуро, чья сакля стояла рядом с саклей ее отца. Сасико был молод, статен, славился во всем ауле силой и ловкостью, отлично стрелял из винтовки и умел танцевать не только осетинский танец, но и лезгинку, что умели немногие. Старый Гуд стал ревновать Нину к Сасико, тем более что заметил в юноше взаимную склонность к Нине. Боясь, что Сасико женится на Нине, Гуд начал его преследовать. Заводил Сасико в трущобы, когда тот гонялся с винтовкой за газелью, застилал пропасти туманом или неожиданно осыпал его метелью. Однако же тщетно. Скоро наступила зима, Гуд лишился возможности часто видеть любимицу, зато Нина и Сасико виделись чаще и свидания их были продолжительнее.

Гуд все это видел, ревновал и бесился. Наконец ярость его достигла предела. Однажды, когда Нина и Сасико, оставшись одни, в сакле, не могли наговориться, Гуд сбросил на них огромную снежную лавину. Но обвал скорее обрадовал, чем испугал их: влюбленные были рады, что остались одни, без посторонних глаз. Они развели огонь, уселись у очага и беспечно предались мечтам и разговорам. Так прошло несколько часов, сердца их были полны любовью, а желудки просили пищи, две лепешки и небольшой кусок сыра утолили, но ненадолго, голод пленников.

Прошел еще день, и вместо веселого разговора в сакле послышались вопли отчаяния, узники уже не думали о любви – а только о хлебе. Минул третий день – голод еще усилился, а надежды на спасение не было. На четвертый день голодная смерть казалась неминуемой. Сасико метался из угла в угол, но вдруг его впалые глаза уставились на Нину, он бросился к ней, крепко схватил и впился зубами ей в плечо… Девушка вскрикнула, упала на пол, но в это время послышались голоса, и дверь, расчищенная от завала, открылась. Нина и Сасико бросились к избавителям, испытывая друг к другу лишь отвращение и ненависть.

Обрадовался старый Гуд, узнав об этом, не утерпел и разразился таким смехом, что целая груда камней посыпалась с горы в Чертову долину. И до сих пор она густо усеяна осколками гранита.

– Вот как смеется наш могучий Гуд, – прибавляет осетин, рассказывая эту легенду[163].

Не менее любопытна легенда о Прометее. По тропинке дикого ущелья на северном склоне Кавказских гор, выходящего широким устьем на Кабардинскую равнину, шло небольшое стадо. Пастух Бессо Симоно-Швили гнал перед собой несколько коз, принадлежавших семье, поручившей ему, как младшему, уход и надзор за ними. Бессо легко шагал по горной тропе, он был в хорошем настроении не потому, что запасся большими кусками свежего хлеба и сыра, а потому, что на нем были новые, крепкие и искусно сшитые калабапы — обувь, выкроенная из цельного куска сыромятной кожи. Он поминутно смотрел на свои ноги, любовался калабанами и не обращал внимания на живописные окрестности, которые знал как свои пять пальцев. Он шел весь день, солнце давно уже спряталось за горы, и наступили сумерки. Тропинка, извиваясь по скалам, свернула в боковое ущелье, спустилась к ручью, заставила Бессо перейти через него по камням и вывела в совершенно незнакомую местность между голыми и дикими горами с зубчатыми вершинами. Но это не беспокоило пастуха. Собрав свое маленькое стадо, он спокойно сел у первого попавшегося ему камня, обросшего мхом, и принялся утолять голод. После ужина преспокойно лег спать «и через несколько минут захрапел, на удивление и зависть всем горным духам». Первый солнечный луч разбудил пастуха, он встал, огляделся по сторонам и, заметив свое стадо, давно ушедшее вперед, пошел за ним по извилистой тропе и остановился, только когда было уже далеко за полдень.

Бессо внимательно осмотрелся. Местность была скалистее и глуше ущелий, в которых он до этого бывал, снежная вершина Эльбруса, позолоченая лучами солнца, казалось, была так близко, что, стоило только подобрать камень по руке, посильнее бросить, и он, наверное, врезался бы в толщу покрывающего ее снега. Кругом толпились утесы и, странное дело, как будто перешептывались друг с другом. Бессо услыхал крик и грустный голос, идущий из средней скалы. Не испугавшись, Бессо обогнул утес и пошел на голос. Какая-то неведомая сила тянула его к глубокой расселине, в которую он вошел, хотя она была мрачна, как жилище демона.

«Едва он вошел в пещеру, как крик невольного изумления вырвался из груди его. Прямо против света к громадному камню был прикован толстыми цепями красивый полунагой юноша. Прекрасные голубые глаза его выражали отчаяние, а от стонов и рыданий дрожал воздух темной пещеры, шелковистые золотые кудри в беспорядке лежали тучей на широких плечах, с которых висели обрывки пурпурной мантии, испещренной золотыми узорами; напряженные мускулы лица, рук и груди доказывали сверхъестественные усилия вырваться из цепей, а глаза, горящие отчаянием и злобой, выражали муки, которые терпел этот странный узник. Придя в себя от испуга, оправившись от удивления, Бессо увидал, что весь пол пещеры был усыпан монетами, золотыми и серебряными слитками, оружием и драгоценными вещами, а в стене, против той скалы, к которой был прикован несчастный, был ввинчен обрывок толстой железной цепи, схватить конец которой напрасно старался бедный узник. Страдалец обрадовался пришельцу: луч счастья и надежды блеснул в прекрасных глазах его; он прервал свой стон, голос его затих…

– Боги да благословят тебя, добрый юноша! – проговорил он, обращаясь к Бессо. – Приход твой, возможно, избавит меня от мук, а тебе даст богатство и счастье.

– Приказывай, батоно (господин), – отвечал пастух, почувствовавший к узнику неизъяснимую симпатию. – Все, что может сделать для тебя бедный Бессо, он сделает. Если тебе даже угодно надеть мои новые калабаны, я и их отдам тебе.

– Нет, мой милый, – отвечал узник, – услуга, которую я прошу, займет меньше времени, чем снять обувь с ноги: подай мне конец цепи, которая висит передо мной.

Бессо бросился к цепи, с усилием поднял ее и хотел передать узнику, но, увы! – она оказалась короткой.

– Духи злобы! – в бешенстве закричал узник. – Неужели века адских мучений недостаточно, чтобы искупить мой проступок! Слушай, Бессо, и затверди хорошенько мои слова: я могу избавиться от оков, схватясь за конец этой цепи, тогда я легко разорву узы и буду свободен, да, свободен! И уничтожу злого коршуна, грызущего мои внутренности. Но цепь должна быть, как и этот обрывок, из старого железа, не жалей трудов и усилий, собери столько металла, сколько нужно для полуаршина цепи, скуй ее и принеси сюда, тогда я спасен, и все богатства, которые ты здесь видишь, – твои, я сам помогу тебе перенести их в твой дом. Но до моего освобождения ничей глаз не должен видеть не только меня, но даже утеса, в котором я погребен уже несколько веков.

Выслушав все со вниманием и поклонившись узнику, Бессо покинул пещеру, собрал свое стадо и погнал обратно. На третий день он возвратился в свой аул и, не говоря никому ни слова, принялся за порученное ему дело. По кусочкам стал собирать железо: старые гвозди, обломки подков. Прошло много месяцев, но могли бы пройти и годы, если бы Бессо случайно не наткнулся на кусок сломанного плуга, торчавшего в земле. Он сковал цепь и решил на следующее утро отправиться в горы, чтобы освободить узника, но судьба судила иначе. Односельчане давно заметили странную возню пастуха с железом и заподозрили, что Бессо нашел в горах серебро, а чтобы сохранить свое открытие в тайне, будет доставать дорогой металл понемногу. Пятеро самых корыстных односельчан стали следить за пастухом. «А бедный Бессо, ничего не подозревая и изгибаясь под тяжелой ношей, побрел на другой день по знакомой тропинке. Не успел он пройти несколько верст, как его окружили охотники до чужого богатства, с криком и толчками требовавшие доли в находке. Бессо умолял их оставить его в покое, обещал им золотые горы, но все было напрасно: жадные люди не поверили словам и заставили его идти к пещере, не отставая от него ни на шаг. Как приговоренный к смерти, шел бедняк к месту, о котором мечтал столько времени; вот уже показался Эльбрус, такой же величавый и сверкающий, как в день свидания его с узником; вот виднеются дикие скалы, которые как будто столпились и шепчут о скрытой в недрах их тайне; вот и грот. Бессо вздрогнул и протянул к нему руки… Вдруг раздался страшный треск, и целая громадная скала с отверстием грота пошатнулась и повалилась в бездну. Бессо вскрикнул и без чувств упал на землю.

Прошли годы; по горным тропинкам, бледный, худой, с всклокоченными волосами, в изорванной чухе, бродил сумасшедший Бессо, с хохотом и безумной радостью поглядывая на свои исцарапанные ноги, все думал, что на них надеты новые и хорошие калабаны»[164].

Глава 3

Свадебные обряды осетин. Еда. Семейный быт. Рождение и похороны. Хвалебные песни и импровизация

Многоженство в обычае у осетин. Если мужчина в состоянии прокормить трех или более жен, то не преминет воспользоваться своим положением. Жених прежде всего должен внести за невесту выкуп, или, по-осетински, ирад, и быть равного с ней положения. Равенство браков соблюдается очень строго, старейшина (дворянин) ни за что не выдаст дочь за фарсалака (однодворца).

Любой женившийся на девушке более низкого происхождения делает ее незаконной женой, и дети, родившиеся от такого брака, получают название кавдасардов — нечто вроде крестьян. Такие жены считались раньше простыми работницами в доме, а прижитые дети со всем их будущим потомством оставались у отца и могли переходить по наследству к его законным детям.

Сватовство происходит между родителями и часто начинается с колыбели. Выкуп платится родителями жениха родителям невесты или постепенно, пока девушка растет, или сразу перед свадьбой.

Осетинские свадьбы большей частью играют во время празднования Башкирки, с 15 ноября по 1 декабря.

За неделю до праздника родители жениха посылают к родителям невесты ирад и, если он принят, снаряжают трех или более сватов, которые во время праздника отправляются вместе с женихом в селение, где живет его будущая супруга, и, остановившись в доме ближайшего родственника или хорошего знакомого, не смеют показываться даже у дверей сакли невесты.

За час до рассвета хозяин дома, где нашел приют жених со сватами, будит своих гостей и подает им в постель араку, пиво (багапи), шашлык и пирог с сыром (хабизджица). Наевшись, гости снова спят до обеда, который устраивается для них в доме невесты. На этом обеде жених не смеет сесть, стоит у порога и ест только то, что передадут ему сваты. Невеста на этом пиршестве не присутствует. В некоторых общинах все время, пока длится обед, жених стоит перед пирующими с восковой свечой, сальной плошкой или лучиной в руках.

До еды все присутствующие должны выпить три тяжелых тоста, без чего сваты не вправе взять в рот ни куска мяса. В деревянные стаканы (ноазен) наливается арака, а в большие турьи и маленькие козлиные рога (по-осетински сика) – пиво. Каждый сват обязан взять в руки четыре стакана, а под мышки два больших турьих рога. Хозяин дома берет такое же число сосудов, и начинаются тосты.

– За здоровье жениха, – произносит один из присутствующих, – и исполнение его намерения приобрести хорошую невесту, богатый ирад от отца невесты и счастливую жизнь!

Сваты и хозяин опорожняют стаканы.

– За здоровье невесты и счастье в замужестве.

Опорожняются оба больших турьих рога.

– За здоровье сватов! Желаем им благополучно закончить сватовство!..

Выпиваются козлиные рога.

Обязанность сватов нелегка, и пожелание благополучного окончания поручения имеет основания, потому что часто, неловко передав желание родителей жениха о приданом, которое должны дать родители за своей дочерью, сваты служат причиной расстройства свадьбы, ссоры, драки и иногда возвращаются домой, отказавшись от сватовства.

За тостами следует обед, который должен быть настолько обилен, чтобы приготовленных кушаний хватило на отправку их в тот дом, где ночевали жених и сваты и где потом они будут ужинать. Обеды и ужины в честь жениха и сватов часто бывают у всех по очереди жителей селения и тянутся все две недели праздника Башкирки.

Перед началом каждого обеда читают особую молитву, призывая благословение на сватов и жениха.

– О, святой Георгий! – произносит кто-то из старших. – Мы тебя молим, даруй нам милость твою, да будут дни эти благоприятны для сватов, женихов и невест! Пошли молодым счастливую супружескую жизнь, невозмутимую, не расторгаемую разводом.

Разгул и общее веселье, характерные для этих обедов, нашли выражение в народной песне:

 

Никогда не гуляли так,

Как теперь гуляем!

Ой, тайрира! Ой, рира!

 

 

Но слишком мы пьем,

И себе и хозяину мы в тягость!

Ой, тайрира! Ой, рира!

 

 

Как рекой напиток льется, а все просят нас пить!

Грешен, грешен с нами и наш почтенный хозяин.

Ой, тайрира! Ой, рира!

 

 

Не знаем сами, что делать?

Должно ли тягу дать?

Ой, тайрира! Ой, рира!

 

 

Две недели, сроку много! Все гуляй да гуляй!..

Но расплата за невесту будет очень тяжела.

Ой, тайрира! Ой рира!

 

 

Для чего же, для чего же

Много просим мы?

Ой, тайрира! Ой рира!

 

 

Отец невесты нам столько не даст, с нами подерется

И хорошенько нас побьет!

Ой, тайрира! Ой рира![165]

 

С окончанием праздника 1 декабря сваты отправляются к родителям невесты и объявляют, какое приданое те должны дать за дочерью. Получив согласие, сваты ночью берут невесту за руку и выводят за дверь, где ее ждет жених. Руку невесты молча передают в руку жениху, тот целует ее, бежит к хозяину, у которого ночевал, благодарит за хлеб-соль, садится на коня и скачет домой с приятным известием. Сваты остаются в доме невесты и пируют еще два дня.

Выкуп бывает разный, в зависимости от происхождения и достатка невесты: за дочь старшины платят от тридцати до ста коров и сверх того 50 рублей деньгами. За дочь фарсалака (однодворца) 15 коров. Выкуп может состоять и из разнородных предметов, например 20 быков, 10 коров, ружье, котел для пива и пр. В настоящее время по большей части выкуп платят деньгами. Выкуп должен быть непременно определенный, иначе жена будет незаконной. Девушки, купленные за уменьшенный ирад, и пленные, купленные у хозяина, считаются незаконными.

При полной выплате выкупа, независимо от того, платился он по частям или за один раз, родители невесты обязаны были задать в этот день пир для всех родных и знакомых с обеих сторон, притом такой же роскошный, как и в день свадьбы.

Угощение у осетин происходит, если хороший день, на дворе, если дурной – в сакле. Разместившись у стен домов, гости принимаются за еду. Женщины пируют отдельно от мужчин, но и те и другие не ожидают угощения и просьб хозяина. Каждый сам черпает себе водку и берет руками нарезанную на доске говядину.

Богат или беден осетин, его ахсавар (ужин) всегда одинаков и состоит из нескольких лепешек, испеченных без дрожжей, которые он ест с крупной солью, басу (супа из фасоли и кукурузы) и цахдон (соленой воды с чесноком), которой приправляют кардзин (чурек из просяного теста) или хлеб из того же проса. Едят осетины не в определенное время, а когда кто хочет и порознь, отец в одном углу, мать в другом, а дети – где придется. Осетины едят дурно и мало. Только в праздники и в важных случаях, во время пиров, они узнают вкус говядины, которую подают вареной или жаренной на вертеле, едят хабизджину (пирожки с сыром) и дзикка (крошеный сыр, сваренный в масле). В праздники они готовят также уаллибих-та (пышки). Пышки делают из пшеничной муки, начиняют сыром, жарят в масле, а если его нет, пекут прямо в золе.

Необходимую принадлежность званых обедов составляют буза, пиво, арака и кумала — беловатая жидкость, похожая на квас, которая служит прохладительным напитком в жару. Ее обычно держат в лалуме — бурдюке из козьей шкуры. Богатые пьют кобылье молоко, считая его вкусным и здоровым. Чеснок, редька, красный стручковый перец и в особенности лук – это особое лакомство и верх гастрономических наслаждений туземца.

Свадьбы по любви у осетин не существуют, да и самое слово «любовь» им непонятно. Жених берет в жены ту девушку, которую хотят его родители, и смотрит на нее не как на подругу жизни, а как на рабу или прислугу, обязанную вечно работать для него. Жених может видеть невесту только украдкой, мимоходом или в доме своих родных, и спросить жениха: здорова ли невеста или когда свадьба? – считается жестоким оскорблением.

Не всякий осетин в состоянии заплатить выкуп за невесту, а потому более ловкие молодые люди крадут невест – что считается особою честью и достоинством для жениха, тогда похищенная девушка бесспорно принадлежит похитителю, который или совсем не платит выкупа, или платит значительно меньше установленного. Похищение должно быть, однако же совершено с согласия невесты и пройти с большим удальством, иначе пойманный рискует поплатиться жизнью. Те же, кто не мог похитить невесту и не имел средств заплатить выкуп, поступали в дом невесты работниками, и часто лишь после восьми лет служения жених получал право вступить в брак с избранницей. Из-за этого среди осетин встречается очень много взрослых и перезрелых холостяков.

Бедность, с одной стороны, и значительная величина ирада – с другой, лишали осетина возможности заплатить законный калым за нескольких жен, поэтому вместе с законной женой он обычно обзаводился и несколькими незаконными – и дешево, и выгодно из-за приобретения впоследствии значительного числа кавдасардов. Последние составляли в Осетии целое особое племя, лишенное многих гражданских прав в сравнении с остальным населением. Они со всем своим потомством сначала были достоянием своего отца, а потом переходили по наследству к его детям. Отец мог дарить их, продавать, закладывать, выдавать девушек замуж, а выкуп брать себе. Свадьба кавдасарда происходила без всякой церемонии: женщина просто переходила из родительского дома к мужу. Другими словами, осетины собственными силами увеличивали число рабочих рук в семье, приобретая в лице незаконной жены прислугу, дарившую их одновременно и сыном, и крестьянином. К тому же такую жену можно было взять на время или с условием, которое оговаривалось при женитьбе, что, если она окажется неспособной или дурного поведения, муж отошлет ее обратно к родителям, а детей оставит у себя в услужении.

В прежнее время осетины женились очень рано. Мальчик, достигший восьмилетнего возраста, вступал в брак, если был в состоянии заплатить выкуп, но теперь наше правительство запрещает столь ранние браки, жениться можно только по достижении четырнадцати лет. Ограничение возраста и до сих пор сопряжено с большими затруднениями.

Так, в 1862 году восьмилетняя дочь жителя селения Четорси Дзигви Цалогови была просватана за десятилетнего мальчика, жителя того же селения, Михаила Хубегова. Родители невесты, несмотря на неоднократное запрещение священника, приготовились к свадьбе, и три брата Цалогови явились к священнику и принуждали его обвенчать сговоренных. Священник просил их обождать до совершеннолетия и, видя, что его увещевания тщетны, объявил, что передаст дело на рассмотрение благочинного. Но пока священник писал донесение благочинному, один из братьев ворвался в дом с кинжалом и убил священника. Злодей убил и церковного старосту, дряхлого старика, который был только свидетелем их переговоров.

Вечером в дни отдачи выкупа и свадьбы у невесты собираются гости: ее подруги и знакомые молодые люди. Туда же приезжают и люди, сопровождающие жениха, называемые макари, которые пируют за счет родственников невесты целую неделю. Эти дни – единственное время, когда обычай допускает в обществе смешение полов и присутствие на подобных вечеринках молодых парней. Смешавшись как бы нечаянно, молодежь поет, пляшет, веселится и высматривает себе невест, видится со своими сужеными, любезничает и затевает любовные похождения. За ними, впрочем, очень строго наблюдают, и любовная интрига между замужней женщиной и мужчиной бывает иногда причиной кровавой сцены. За бесчестье же девушки платится штраф деньгами или вещами, по условию родителей, или же обольститель должен на ней жениться.

В день свадьбы у жениха тоже собираются гости, которые пируют день и ночь. Вечером из числа гостей жених выбирает от десяти до тридцати лучших друзей для исполнения функций дружек и едет с ними в аул или к дому невесты, делая вид, что хочет ее похитить. Родственники, собравшиеся тем временем у невесты, передают ее посаженому отцу и отбирают у дружек все, что им понравится. Последние не только не могут не отдать того, что нравится родственникам невесты, а, напротив, раздают деньги как бы в придачу к выкупу жениха. К жениху выводят невесту в брачном одеянии, и родители, подведя их к домашнему очагу, соединяют над ним руки новобрачных.

– Будьте счастливы! счастливы! счастливы! – кричат при этом присутствующие. – И да родится у вас девять сынов и одна дочь.

В это самое время молодые люди, не приглашенные на брачное пиршество, взбираются на крышу сакли родителей невесты и через отдушину над очагом спускают на веревке крестообразно связанные палки, облепленные восковыми свечами, повторяя то же пожелание брачующимся. Родители невесты в благодарность за спущенный к ним крест навешивают на него куски мяса, сыра и хлеба.

Затем шафер подходит к невесте, берет ее за руки и вместе с ней обходит три раза вокруг огня и при каждом обходе бьет шашкой по цепи, на которой висит котелок с гомией.

Попрощавшись на глазах всей семьи с родным очагом и прикоснувшись рукой к железной цепи, на которой висит котел, невеста идет к дверям, где молодые девушки бросают в глаза сватам заранее приготовленные жидко разведенные в воде отруби, как будто в отмщение за то, что они похищают их подругу. При выходе невесты за дверь гости палят из ружей.

Усадив невесту верхом позади посаженого отца или на арбу, ее отвозят в аул жениха. Писк дудок, удары в кадушки и медные тазы, песни и крик веселой толпы, зарево от факелов и лучинок дают знать, что брачный поезд с невестой уже недалеко. Жених скачет вперед, чтобы встретить в своей сакле молодую, которую окружают пешие и конные, мужчины и женщины в новой пестрой одежде.

Лицо молодой покрыто шелковой вуалью, на шее нитка с серебряными побрякушками и цветным стеклярусом. На ней длинный архалух из красного канауса, подпоясанный кожаным поясом, украшенным серебряными пуговками и монетами.

Ружейные выстрелы, приветственные крики и восклицания гремят со всех сторон, ведь чипз-ахсав (свадьба) – праздник для всего аула.

Арба подъехала к дому жениха. Поддерживаемая шафером (кухил-хацаг, или кухиль-кашени), невеста вводится в главную комнату, там ее с радостью ждут жених, свекор и все домашние.

– Посторонитесь, отойдите, ишачьи ноги! – кричит шафер, входя в сени, полные народа.

Шафер трижды обводит невесту вокруг очага и останавливается лицом к лицу с женихом. Невесте подают кусочек хлеба с медом для закуски.

– Вот тебе, – говорит он жениху, – невеста хорошая, здоровая, целая – нет в ней никакого недостатка, увидишь сам! Поступай с ней как ирон (осетин), не ругай ее, а то дорого заплатишь. Если будешь ругать ее отца, пусть ругательство падет на твоего отца, если мать – на твою мать, если будешь позорить мертвого родственника, да опозорятся все твои прадеды.

Свои слова шафер заключает громким смехом и выстрелом из пистолета.

Молодые преклоняются перед мальчиком, или невесте кладут на колени младенца мужского пола, чтобы провидение даровало им первенца-сына.

Невесту отводят на женскую половину, а жениха выгоняют из сакли недели на две. Все это время жених скитается или вне селения, или прячется у кого-то из соседей, не может никому показываться на глаза и только ночью, тайком пробирается к своей супруге.

Между тем в сакле начинается пир и веселье. После попойки затягивают песню. Один импровизирует, остальные подпевают: вай-алай, чинз-алай.

«В эту ночь, – поет запевала, – чем накормим нашу новобрачную? Чем, как не красным шашлыком из мяса зайца. На небе летит ворона, у нее во рту солома. К чему эта солома? К тому, чтобы устроить гнездо и вывести в нем пташек. А пташки на что? На то, чтоб они выросли и предвещали смерть людям[166]. Выпьем же, пока не отошли в ту сторону, откуда не возвращаются. Кони наши быстры, мечи остры – ломай их о грудь врагов!..»[167]

В некоторых общинах невесту не вводят в дом жениха, а отвозят к кому-нибудь из соседей, где она и поступает в распоряжение молодого супруга. В таких общинах молодые в течение нескольких месяцев и никак не меньше трех дней должны жить не у себя в доме, а у соседа.

«В продолжение первого и второго дня свадьбы палят из ружей, поздравляют молодых и дарят их; невеста во время этих обрядов стоит одна, вдалеке от домашних и на каждое приветствие поздравляющих отвечает поклоном; по окончании двух дней она приближается к домашним, прислуживая им, но отнюдь не смея садиться с ними, считаясь в доме младшей из всех. Пока молодая жена не родит дитяти, не смеет говорить ни с родителями своего мужа, ни с другими старшими в доме, и о всех нуждах, какие ей встретятся, просит мужа через других. Лицо свое до первых родов она не смеет показывать никому постороннему: постоянно оно у нее закрыто платком (калмарцани), из-под которого виднеются только нос и глаза»[168].

Богатые и имеющие большое семейство проводят больше времени у соседей, чем бедные и малосемейные. Все время пребывания в чужом доме молодые видятся только тайком. Осетины считают не только пороком, но даже бесчестьем, если посторонние увидят мужа с женой, в особенности молодых. Спросить у мужчины, женат ли он или что-нибудь про жену, значит обидеть его. Подобные вопросы могут задавать только уважаемые обществом старики.

Свадьбу, по обычаю осетин, можно играть во все дни года, но магометане не женятся в феврале, а христиане – женятся в установленное для того время. На третий день после свадьбы соседи, у которых жили молодые, устраивают пир вместе с родителями молодых, на который приглашают всю родню, знакомых и дружек. Молодая отдаривает своих дружек разными вещами своего изделия. После пира, если молодые не могут строго соблюдать приличия, они переходят в дом родителей[169].

В основе семейного быта осетин лежит уважение к старикам и вообще людям преклонных лет. Уважение это простирается до того, что каждый считает непременной обязанностью встать при входе старшего и приветствовать его, даже если он более низкого происхождения. Такая учтивость соблюдается в семье с особой строгостью.

Женившись, осетин сразу сдает хозяйство на руки жене. Сами мужчины не занимаются хозяйством, и если работают, то не больше трех дней в неделю: вторник, среду и четверг. В пятницу осетин не работает, потому что это Майрам-бон,День святой Марии (Богоматери), в понедельник – потому что это начальный день недели, в воскресенье – потому что это день Божий. В субботу осетины торжественно снимают шапки и в течение целых суток остаются с непокрытой головой. Лишь крайняя необходимость может заставить работать в пятницу и субботу, и разрешение на это осетин должен купить кровью тучного барана, которого он приносит в жертву, а его мясом угощает ближайших соседей.

Впрочем, в субботу разрешается только зиу — работа по приглашению, без оплаты: женщин на жатву, мужчин на покос. Такие приглашения делаются людьми зажиточными, и только когда свои руки не успевают. Пригласивший готовит много араки, пива и вина. Рано утром в субботу хозяин идет по домам приглашенных и будит их. Те приходят и начинают с насыщения желудков, а уже потом работают. На восходе солнца поют песнь весне, в которой хвалят весенние дни. В ожидании хорошего обеда осетины работают неутомимо. Пироги с сыром и маслом, вареники, подслащенные медом, и напитки вознаграждают работников за труд. Ужин еще изысканнее: закалывают одного или нескольких баранов. Накормив работавших досыта и поблагодарив, хозяин рассылает остатки ужина по домам трудившихся[170].

Неутомимо трудясь ради угощения, осетин ничего не делает у себя дома. Развлекается верховой ездой, джигитовкой или, куря трубку, стругает палочку. Мужчина любит рассказывать сыну о своих подвигах и воровстве в молодые годы, хвалится награбленной добычей и числом пленных, проданных им в неволю, наконец, внушает ему преследовать кровной местью род, издревле ему враждебный. О труде и хозяйстве он не думает сам и не учит думать детей. Все хозяйство лежит на женщине. Женщина с утра и до вечера занимается изготовлением того, что необходимо в хозяйстве: ткет сукно на чуху мужу, шьет башмаки, делает бурки, чехлы на ружья, ножны для шашек и т. п. Она же исполняет все полевые работы.

В награду за пользу, которую она приносит семье, женщина не имеет не только уважения, но и благодарности. «Женщина, – говорит осетин, – проклята Богом и на этом свете никакой пользы не приносит, как ни к чему не годная. Мужчина, напротив, это краса природы: он сильное и свободное существо, все может произвести, все приобрести, все сделать».

Там, где сила и ловкость, удальство и грабеж с оружием в руках составляют основу жизни, женщина, конечно, теряет в глазах мужчины и находится в рабской зависимости от него. Осетин покупает жену как товар, может купить себе две или три жены, если имеет на это средства, и потому обращается с ними сурово, стараясь на каждом шагу показать свое превосходство и презрение к женщине. Мужчину можно обругать как угодно, сравнить с каким бы то ни было животным – он не обидится, но назовите его ус — женщина, он примет это за тяжкое оскорбление. Чтобы предохранить себя от этого ужасного прозвища, он не носит красного цвета – принадлежности женского пола. Исключение составляют только старики – они одни могут носить одежду какого угодно цвета.

Жена не называет по имени не только мужа, но даже братьев и других родственников. Имея в виду мужа, она говорит обычно на лаг — что означает наш господин, наш муж. Если женщина в присутствии других женщин по ошибке назовет по имени мужа или одного из его родственников, то подвергнется общему осмеянию.

Осетинская женщина быстро стареет: в двадцать, много в двадцать пять лет она уже совсем старуха. Лицо ее обрюзгло и покрыто морщинами, груди отвисают до пояса, живот опущен, впрочем, последнее считается признаком красоты. Осетинская женщина любит посплетничать, в особенности во время полевых работ, на которые сходятся все соседки. В разговорах они очень часто называют друг друга не собственными, а нарицательными именами: сав-гиз (черная девка, одно из почетных имен), бабиз (утка) и пр. Осетинки не прячутся от глаз мужчины – ни своего, ни постороннего и при всей дикости их мужей пользуются известной свободой действий – в некоторых местах даже с излишеством, не возбуждая ревности мужа. Последний, будучи полновластным господином своей жены, может прогнать ее от себя когда вздумается.

В прежнее время муж имел право убить жену за неверность, но должен был ясно доказать, что она виновна в прелюбодеянии, в противном случае ему грозила кровная месть ее родственников. Соблазнитель редко испытывал на себе мщение мужа – если он брал в рот обнаженную грудь женщины, называл себя ее сыном и клялся, что не будет в дальнейшем испытывать к ней порочных чувств, всякое мщение прекращалось. Соблазнивший девушку должен был жениться на ней или заплатить родителям столько, сколько назначат судьи.

Развод допускается, и причин для него весьма много. Муж может отослать бездетную или просто надоевшую жену к ее родителям, не спрашивая ни у кого согласия или позволения. Если осетин, прогоняя жену, даст ей что-то на пропитание, это доказывает его прекрасные душевные качества. Чаще же всего женщина уходит из дома нагая, оборванная и без всяких средств к существованию. Если у изгоняемой есть дети, отец обязан назначить на их пропитание определенные средства деньгами или скотом. Разведясь с женой, осетин берет себе другую женщину, даже вдову родного брата, и живет с ней без всяких церковных обрядов.

Плата за убийство женщины составляет половину платы за мужчину. Дочери осетина наследства не получают: они сами выступают товаром, которым торгует отец, плачущий при рождении дочери и торжествующий при рождении сына[171].

Рождение младенца сопровождается у осетин некоторыми особенными церемониями. Чем богаче и сильнее отец новорожденного сына, тем больше собирается у него охотников попировать за счет хозяина. Накануне родов в дом собираются родные и знакомые обоих супругов, причем мужчины, преимущественно молодые парни и мальчики, размещаются в одной половине сакли, а замужние женщины и старухи в другой, девушки не допускаются. Каждая женщина несет по три масляных пирога, по обычаю вырываемых из рук мальчиками. Когда женщина почувствует приближение родов, самые близкие родственницы уводят ее из дамского общества в особую комнату. Больная остается только с одною бабкой, и все без исключения присутствующие удаляются. От женщины требуется невероятный стоицизм – как бы ни были мучительны роды, до разрешения от бремени роженица должна быть совершенно спокойной и не произносить ни одного слова, не допускать ни одного стона.

Рождение дочери хуже чем наказание для отца, дочь у осетин не ставится ни во что, несмотря на то что отец получает за нее ирад (калым) и что до замужества и после него она будет работать на семью как вол. Осетины не ценят этих заслуг женщины, и рождение дочери считают несчастьем. Отец, повесив голову, посматривает на приготовленные угощения, грустит, не хочет праздновать рождение дочери, и часто гости уходят несолоно хлебавши.

Но если родится сын, веселью нет конца. С первым криком ребенка все бросаются поздравлять отца и всех родственников, не только присутствующих, но и отсутствующих. Тому, кто поздравит первый, отец делает подарок – кинжал, пояс или даже шашку – и дарит еще что-нибудь кому вздумается. Часто родственники также делают подарки, по большей части оружие, одежду, баранов, редко лошадей.

Рождение первенца-сына у новобрачных празднуется особенно. Перед домом собирается толпа мальчишек, которые поют или, лучше сказать, кричат: сой, сой, сой-сой, цау, сой, али аздар ардам цау, сой, цау, сой. Сой значит сало, жир, тучность, этим словом выражается изобилие, радость и счастье в семье, в которой родилось такое дитя, которое подпояшет потом кинжал, сядет на коня, будет джигитовать и разбойничать, – словом, что родился мальчик. Поющих щедро одаривают.

По окончании поздравления начинается угощение. У богатого отца или старейшины после угощения бывает скачка, победитель получает подарок.

Если родится первенец-сын, несмотря на бедность, отец должен задать пир и угощение для целой деревни во славу и счастливую жизнь первородного. После первых родов молодая мать меняет головной убор, покрывает голову кисеей (нарбан, по-грузински лечак) и с этих пор может свободно говорить с родными и домашними.

Осетин не ведет счета своим годам, не празднует дня рождения и дня ангела, даже если исповедует христианскую веру. Младенцу дают языческое имя помимо имени христианского или магометанского. Это имя считается главным и более важным, а христианские имена существуют для проформы. Кто первый подойдет к люльке младенца, тот и должен дать ему имя, и может сочинить какое угодно прозвание новорожденному. Имена означают разных зверей, животных и т. п. Осетины всегда зовут друг друга по имени, но никогда не произносят христианского имени, а всегда языческое.

Крещение совершают, только когда сам священник узнает, что в таком-то доме есть новорожденный, но и то родители часто уверяют, что ребенок давно уже крещен. Муллы поступили более практично, чем наши священники и миссионеры. Они распустили слух, что каждый необрезанный и его семейство будут ходить на том свете без головы, а потому у осетин-мусульман обряд обрезания исполняется гораздо строже.

На третий день после рождения снова собираются родственники и знакомые, у некоторых, как, например, у дигорцев, принято приносить пули, которые кладут в люльку младенца как талисман и благословение на будущие подвиги.

Бабка, принимавшая ребенка, получает подарки и считается в семье родной.

О воспитании детей осетины заботятся очень мало. Ребенок находится на попечении матери, но сын с двенадцатилетнего возраста поступает под надзор отца[172].

Люди из высшего сословия обычно отдают детей на воспитание какому-нибудь семейству из низшего класса, но пользующемуся уважением. Эмчек (воспитатель) увозит кхана (воспитанника) к себе, обучает его гимнастике и разным хитростям, часто он принимает на себя обязанность и женить своего кхана, выбирает девушку соответствующего происхождения, просит ее руки у родителей и платит выкуп. Возвращение сына в родительский дом происходит с особой торжественностью, эмчек возвращается домой с большими подарками и после этого считается родней.

У некоторых осетин существует обыкновение, преимущественно у старейшин, надевать на девушку с ранних лет корсет – широкую кожаную опояску, которую зашивают на теле. В этом случае муж в первую брачную ночь должен разрезать корсет кинжалом, а если он ловкий и удалой, то распускает его руками, не порвав ни одной нитки.

Для сохранения гибкости стана, которая составляет необходимый элемент женской красоты, девушку кормят очень плохо. Молоко и несколько яиц – вот вся ее ежедневная пища. Часто девушки и женщины привешивают сзади к волосам зикубосы — длинный витой узел, похожий на жгут, из тонкого белого полотна. По понятиям осетинок, зикубос способствует росту и удлинению волос.

Осетины считают бесчестьем для дома, если покойник хотя бы одну ночь останется непохороненным. Поэтому похороны совершаются или в самый день смерти, или на другой день утром, но никак не позже. Христиане, живущие на равнине, хоронят по церковному уставу с примесью своих обычаев, а те, кто живет в горах, хоронят умерших чисто по-язычески. Народ верит, что слезы облегчают участь покойного, и чем больше слез, тем легче будет ему в загробном мире. Поэтому на оплакивание стараются собрать как можно больше народа, который часто приезжает из весьма отдаленных селений.

В некоторых местах Осетии в день смерти совершался обряд хоранга, или большие поминки.

Родственники приходили в дом покойника, продавали или закладывали его имущество без согласия наследников, на вырученные деньги покупали вино, выгоняли из хлеба или ячменя водку и резали значительное число быков и баранов, иногда до 35 штук. Приготовленные из них кушанья съедали и выпивали гости при участии родственников.

Сразу после кончины все родственники и знакомые одного с усопшим аула собираются в саклю, живущим в соседних аулах дают знать через карганака (вестник, глашатай). Последнему дают самого лучшего коня, чтобы он как можно скорее оповестил всех о кончине. Если же нет лошади, посылают несколько человек в разные аулы. Пока соберется из соседних аулов матзигой — так называется народ, сходящийся на погребение, – покойника оплакивают односельчане. Сверстники покойного жертвуют его на погребение вещи – кто черкеску, шапку, бешмет, а кто и ремень, умершую женщину одевают ее родители и родственники.

Приезжающих из соседних деревень встречают молодые люди, сводят их с лошадей и повозок и отбирают оружие.

– Посещайте нас впредь на радость (цинтии цаут), – говорят им при этом вместо приветствия родственники умершего.

Около дымного очага, укутанный с ног до головы, лежит на скамейке умерший, окруженный родственниками и знакомыми.

Перед покойником теплится свеча, а у порога сакли, у самой двери, стоят по одну сторону мужчины, по другую – женщины. Начинается обряд оплакивания. Гости, приближаясь к дому усопшего, сжимают обе руки в кулак и, став рядом по нескольку человек, бьют себя в лоб попеременно обеими руками, испуская печальные гортанные звуки иа-а-а, дойдя до порога, они возвращаются обратно и присоединяются к остальным. Затем на пороге становятся в ряд по два или по четыре человека, которые берут в правую руку плеть, а левой прикрывают глаза и, затянув печальную песню ада-дай, тихо приближаются к покойнику. Некоторые натирают конец плети воском, чтобы показать свое сострадание к покойному и сочувствие его семейству. Плетью они бьют себя по бритой голове «так сильно, что она, огибая лоб, темя и шею, вырывает тело кусками, и кровь льется из задней части головы».

Дойдя до покойника, они прекращают удары, дотрагиваются до него обеими руками и отходят, передавая плети другим охотникам истязать себя в этой печальной церемонии.

За мужчинами идут прощаться женщины с той только разницей, что вместо плети бьют себя руками. «Женщины царапают себе лица ногтями, бьют обеими руками по щекам или крестообразно по предплечьям, так что правая рука приходится на левое предплечье, а левая на правое. От беспрестанных ударов этих лицо их раздувается, глаза наливаются кровью. Дойдя таким образом до покойника, каждая кланяется и, дотронувшись до ног его, отходит в сторону».

Когда все гости попрощаются с усопшим, мать, жена или сестра его начинает так называемый караг — оплакивание, поддерживаемое общим рыданием. При выходе из сакли покойника присутствующие оставляют деньги как для покрова умершего, так и на содержание его вдовы. По окончании обряда прощания покойника, одетого в новое платье и завернутого в кусок холста или сукна, кладут на носилки или на арбу и отвозят на семейное, а не на общее кладбище. Осетины, какого бы вероисповедания ни были, не хоронят усопших в гробах, а вырывают яму, выкладывают ее досками или камнем и обжигают порохом, чтобы могилу не разрыли звери.

В Дигории умерших низшего класса хоронят на общем кладбище, но князья имеют свои отдельные фамильные склепы, «состоящие из небольших четвероугольных каменных зданий без крыши, устраиваемых недалеко от аула на видном месте».

Такие семейные могилы, называемые акелдама или запацы, встречаются во многих местах Осетии.

В печальной процессии непосредственно за арбой, на которой покойника везут на кладбище, идут все женщины аула и при пении ада-дай бьют себя обеими руками по лбу, мужчины следуют по правую сторону и проделывают то же самое плетью. По левую сторону едет всадник в полном вооружении и на коне, принадлежащем умершему. Чем знатнее и богаче был покойный, тем медленнее двигается процессия, тем больше людей принимает в ней участие и тем яростнее сыплются удары в лоб и головы провожающих.

На кладбище происходит последнее оплакивание. Покойника кладут поодаль от места погребения. Вокруг умершего встают женщины, а поодаль от них мужчины. Одна половина женщин поет печальную песнь: вей-у, дадай-у, а другая – сар-у-сагоса и ударяют себя в грудь. Мужчины, опираясь на палки и понурив голову, безмолвно внимают плачу женщин…

У алагирцев на грудь покойника насыпают порох и зажигают его, если дым подымется вверх, значит, умерший – человек блаженный, а если распространится в стороны или пойдет книзу, наоборот.

Жители горной Осетии – алагирцы, куртатинцы, чемитинцы и дигорцы – надевают на покойника новое платье, шапку, полное вооружение и, покрыв буркой, кладут вместе с ним в могилу три чурека и штоф араки, чтобы покойник во время пути на небо ни в чем не нуждался и мог одарить кого следует. Если умерший мусульманин, из толпы выходит мулла и с важностью требует его лошадь для совершения обряда бахи-фалдист — жертвования коня в честь покойника.

– Эта лошадь, – произносит он с расстановкой, взяв коня под уздцы, – да будет жертвой этого покойника.

После этого мулла обращается к присутствующим:

– Ныне потеряли мы одного из знаменитых людей, украшавших наше общество, сами знаете – он был для нас то же, что глаз, нога, рука, язык, кинжал, значит, мы теперь онемели, ослепли, охромели, лишились силы, обезоружены, что же будем делать – ничего! Ибо таков закон Аллаха, такова воля великого Пахумпара: нет Бога, кроме Аллаха, а Магомет пророк его. Но с тобой, – продолжает мулла, обращаясь к умершему, – виновником теперешней беды, я должен поговорить поподробнее. Ты ныне отходишь в неведомую сторону, где нет для тебя ни родных, ни кунаков, итак, слушай меня со вниманием! Вот твой любимый ретивый конь, вот оружие: шашка, кинжал, ружье и пистолет – они заряжены двумя пулями. Сядь на коня, надень на себя оружие и отправляйся, на пути встретятся тебе три разные дороги, не следуй ни по правой, ни по левой: по ним проходят только гяуры и шайтаны, держись средней дороги, она одна достойна правоверных, ею ты достигнешь джанната (рая). Еще надо предупредить тебя, что путь, которым пойдешь, слишком долог, если захочется тебе есть или пить, вот, мы кладем вместе с тобой мешочек, в котором ты найдешь все необходимое: хлеб, сыр, трубку, табак и кувшин с брагой. Пользуйся своим, ни у кого ничего не требуй в дороге, очень опасной и трудной, если устанет твой конь, поймай кобылицу Магомета, которая будет прогуливаться по прекрасному лугу: она прямо привезет тебя к дверям рая, там навстречу тебе выйдут прекрасные, черноглазые гурии, обещанные Магометом, примут в свои объятия, введут в неизреченный джаннат (рай), и будет тебе хорошо!..

– Аминь, Боже! Да будешь ты светел! – заключают все присутствующие[173].

Народ верит, что после смерти человеку приходится много странствовать, прежде чем он достигнет места, где находятся отошедшие в вечность. Понятия осетин относительно загробного странствия отражаются в речи, произносимой над умершим. Речь произносит один из стариков, обычно человек бедный, который получает потом от родственников умершего подарки. Нельзя не привести этой речи, записанной Шегреном со слов одного из лучших ораторов.

«Господь Бог! – восклицает оратор, – сегодня умер хороший человек; он был очень хороший человек, такой, какому подобный есть только один на небесах; теперь все присутствующие по нем плачут;

он был очень хороший человек, хлебосол, его все любили, и он всех примирял; с ним святой Георгий сделал присягу на братскую дружбу. Теперь святой Георгий на небесах, кто же ему даст знать о том, что приятель его помер! Никто так скоро не поспеет на небо известить святого Георгия, как нарт аксартаковой фамилии Зерватек (ласточка)[174], и он, только что ему об этом сказали, тотчас поскакал и известил святого Георгия. В это время все святые и ангелы были на угощении у одного святого Кудрал-Агона (медника), который, сварив большой котел пива, пригласил их к себе и им прислуживал, а подавал пиво святой Георгий; вдруг прилетает Зерватек и, сев на правое плечо Георгия, сказал ему: твой друг помер! и ему надо теперь лошадь, ружье, шашку и пистолет. Святой Георгий задумался и говорит святым: у меня на земле помер один приятель, мне надо достать ему лошадь, ружье, шашку и пистолет, и потому я ухожу от вас; а святые не пустили Георгия и обещали ему все найти для его приятеля. Святой Илия дал тотчас ружье, которое никогда не дает промаха; Кудрал-Агон подарил такую шашку, что ее можно согнуть, как обруч; сын солнца, Магомет, подарил седло со всем прибором; сын луны, Хамашкан, подарил потники и серебряную уздечку. Святой Георгий собрал все вещи и послал Зерватека в Турцию выбрать лучшего, какой только есть там, коня. Зерватек полетел туда, но для такого знаменитого покойника не мог сыскать лошади. Тогда он полетел в Нарт, где жил один человек Чесана и дал для святого Георгия свою лошадь Авсурх — главу лошадей. Зерватек привел эту лошадь, и как святые не пустили святого Георгия, то он и послал все подарки покойнику через Зерватека. А когда тот прилетел на землю и привез подарки, то все кругом стоящие благословили покойного и пожелали ему счастливого пути в землю Нарт – святое место, куда пошли все предки всех народов.

Покойник простился со всеми, взял свою лошадь и поскакал в Нарт; не доезжая реки его встретили караульные, которые не пускали его далее, но он подарил им чурек, и тогда они его пустили. И потом приехал он к реке, через которую было положено одно бревно вместо моста, а впереди моста стоял Аминон (указатель), который не пускал его через мост и стал расспрашивать покойного. Аминон знал его хорошо, только хотел узнать: правду ли будет ему говорить покойник или солжет; если скажет правду, то отрекомендует его в Нарт и пустит туда; если солжет, то будет бить его по губам веником, намазанным кровью. Вот и спросил его Аминон: что он видел и делал хорошего на свете? И покойник все рассказал, ничего не увеличивая; и как Аминон видел, что он говорил правду, то и позволил ему переехать через мост и дал ему записку и провожатого, чтобы отвели его в землю Нарт, а других, кто солжет, он отсылает в ад. Покойник, только что получив позволение, тотчас поехал прямо на мост, который так и шатался под ним и, кажется, так и проваливался; но как покойник был хороший человек и ехал смело, то мост делался все шире и крепче и вышел большой хороший мост.

Только что переехал он на другой берег и видит: стоят несколько женщин, все в трауре, спереди их собаки, сзади ишаки, и звери эти терзали женщин. И спрашивает он у проводника, что это значит? А проводник отвечал: эти женщины наказаны за прелюбодеяние на том свете; когда мужья их умерли, они надели траур, а сами исподтишка принимали любовников; теперь они наказаны тем, что имеют вечно любовниками собак и ишаков и поставлены на дороге, чтобы их все видели. Покойник проклял женщин и поехал дальше; и видит он, дальше лежат на бычачьей коже муж и жена, покрыты они тоже бычачьей кожей, и ссорятся друг с другом, и тянут один у другого кожу, говоря, что им нечем покрыться. Спрашивает он у проводника: что это значит, что они дерутся? И проводник отвечал ему: они не любили друг друга на том свете, и здесь тоже ссорятся, и им всего мало. Потом видит он: лежит человек с женой на заячьей коже, покрываются заячьей кожей, и не только довольно им этих кож, но еще они укутывают друг друга; спрашивает он у проводника: что это значит, что они помещаются на заячьей коже? А проводник ему отвечал: они любили друг друга на том свете и здесь тоже любятся, и оттого им всего довольно. Потом, отъехав дальше, видит он: человек сидит за столом из льда на стуле из льда и ест лед. И спрашивает он у провожатого: что это значит? И провожатый отвечает: он был судьей на том свете и не держался правды в суде, а, напротив, помогал богатым и сильным и притеснял бедных и беззащитных, и за то наказан есть вечно один только лед. Отъехав же дальше, видит он: сидит человек на серебряном стуле за серебряным столом, сакля у него вся из солнца, потолок весь из звезд, и в сакле у него курится фимиам, и всего вдоволь у этого человека. Спрашивает он у провожатого: за что этот человек проводит в таком удовольствии время? А провожатый ему отвечает: он оттого теперь так счастлив, что на том свете был хороший судья, поступал всегда справедливо и помогал бедным, и оттого награжден в земле нартов.

Наконец видит покойник: стоит человек, у которого бык гложет усы, спрашивает он у провожатого: что это значит? И провожатый ему отвечает, что оттого у него бык теперь гложет усы, что на том свете он кормил только своего быка, а чужому ничего не давал, за то чужой бык и ест у него усы[175]. Проехав этого человека, они остановились у того места, где расходятся три дороги: одна наверх – к святым на небо, другая в преисподнюю – к злым духам, а третья, средняя, прямо к нартам. Аминон приказал отвезти покойника прямо к нартам, туда они и поехали по средней дороге; подъезжают и видят, что нарты все сидят в кружке, и только что завидели покойника, встали перед ним, а Бараствер (хозяин рая) вышел вперед и пригласил его занять в кружке первое место, говоря: ты был умный и хороший человек, мы тебя знали и почитали, садись на первое место и распоряжайся у нас всем; однако покойник отказался от первого места; тогда Бараствер сказал: если ты не хочешь занять первого места и распоряжаться всем, то садись на последнее и прислуживай нам; но покойник и от этого отказался, сказав нартам: я и на том свете долго прислуживал всем и занимал последнее место; тогда посадили его в середину кружка, и он остался так посредине рая».

Подобные речи произносятся и над бедным, и над богатым, и над добрым, и над злым. Произнося ее, оратор трижды обводит вокруг могилы коня в полном уборе и вкладывает конец узды в руку умершего. Осетины считают, что с этого момента покойник будет иметь лошадь на том свете. Остановившемуся у ног покойника оратору подносят на овчине ячмень и пиво в деревянной чаше, ячменем он кормит коня, а чашу разбивает о голову или копыта лошади и обломки бросает в могилу. Так как, по представлениям осетин, на том свете каждый будет жить своим хозяйством, то подведенная лошадь считается собственностью покойника, который и будет ездить на ней, а оставшийся после него хозяин должен приобрести другую. Чтобы на том свете не оказалось несколько претендентов на одну лошадь, ее подводят к могиле только один раз. Подведенному коню отрезают правое ухо, а в прежнее время отрезали ухо и жене покойного, которую также обводили вместе с конем три раза вокруг могилы, и ухо ее бросали в могилу вместе с ухом лошади. Как объясняет народ, это делается для того, чтобы покойный на том свете мог скорее узнать принадлежавшие ему вещи. Теперь ушей уже не отрезают, и покойник довольствуется состриженными у лошади волосами и вырванными клочками волос супруги, по этим приметам он и отыскивает их на том свете.

В последнее время только те женщины, которые желают остаться вдовыми навсегда, отрезают себе волосы и кладут их в могилу. Отрезание ушей и принесение их на могилу осталось только при кровной мести – тогда отмщенный получает себе на том свете раба в лице того, кто за него убит.

В могиле покойника кладут лицом к востоку. Затем одни только родственники засыпают его землей и бросают лопаты на могиле, веря, что, взятые обратно в дом, они принесут несчастье. В могилу кладут и вещи, которые любил покойный или которыми работал, но преимущественно зарывают огниво, кремень, трут, трубку, табак, иглу для прочистки трубки, а с младенцами кладут их игрушки.

Предоставив женщинам дальнейшее оплакивание, мужчины спешат на поминки.

Осетины-христиане очень редко ставят над могилой крест, по большей части ставят в изголовье деревянный брус или каменную плиту, сверху которой мусульмане приделывают шар. «Памятники по усопшим, – пишет В. Переваленко, – воздвигаются только тогда, когда оставшийся после смерти родственник, жена или друг покойного первоначально зарежут от 30 до 40 штук коров и такое же количество баранов и козлов, и тем угостят все население. Без исполнения такого обряда воздвижение памятников считается непозволительным; многие, желая удовлетворить своему тщеславию, закладывают имение свое для исполнения этого обычая, а будучи потом не в состоянии выкупить заложенное, должны бывают продать его за бесценок и тем самым впадают в нищету».

Это не мешает, однако же, людям состоятельным обносить могилы забором, строить на них пирамиды, насыпать курганы, а иные ставят плиты и на перекрестках дорог, чтобы прохожие вспоминали о душе умершего. К кладбищу осетины испытывают большое уважение, посторонний не имеет права ни сидеть там, ни ходить. Семейства стараются хоронить вместе, часто выкупают убитого на войне или умершего в плену и привозят его для похорон на свое кладбище. Причина изложена выше. Бывает, что аул давно перенесен на другое место, далеко от прежнего, а кладбище осталось на старом, и на нем прибывают свежие могилы.

После того как могила зарыта, происходят конские скачки, впрочем, на расстояние не больше семи верст. Кто прискачет первым, того, по мнению осетин, больше всех любил покойный, и за это он получает подарок – быка или барана, иногда у бедных приз всего четверть бычьей шкуры, зато от богатой вдовы удалец получает 40 коров. Часто скачку заменяет так называемый кабак — стрельба в цель, висящую на жерди, воткнутой в землю и нередко достигающей десяти сажен в длину[176]. Кто попадет в круг на верху жерди или сбросит пулей мелкую вещь, лежащую на верхнем конце жерди, получает приз.

После похорон, обычно в тот же день вечером, устраивается маданихист — ужин, на котором присутствующие принуждают родственников умершего разговеться. Со дня смерти семья, родственники, а иногда даже знакомые не должны есть ничего скоромного, причем мать, жена или сестра покойного должны поститься в течение трех дней, а в некоторых общинах целый год и носить траур – повязанный на голове черный платок. Каждый приглашенный на хист приносит пироги с сыром, вареники с медом и маслом, а семейство покойного закалывает барана или теленка. Один из стариков, встав, поминает умершего.

– Чристии-рухси-бидад (да пребывает в свете Христовом), – отвечают ему все единогласно.

Затем, принудив кого следует разговеться, разделив съестное на части, напившись и наевшись, все расходятся по домам.

Три дня подряд после похорон родственники собираются на могиле помолиться и поплакать. У дигорцев первые три ночи на могиле остается караул с оружием. Согласно сказанию, в одну из этих ночей шайтан имеет привычку похищать труп и относить его в ад на пищу страшным фуриям.

Во многих местах Осетии в течение целого года каждую пятницу вечером родственницы приходят на могилу для оплакивания. Встав в шеренгу лицом к могиле и затянув ада-дай, женщины колотят себя, сделав ударов пятьдесят, прекращают молитву. Каждая подходит к могиле, прикасается к ней обеими руками, показывая этим, что помнит об усопшем. Потом женщины обходят все могилы родных, перед каждой ударяют себя раза четыре в лоб, столько же раз пропоют ада-дай, затем, дотрагиваясь до могилы, произносят: «sit vobis terra levis» – и расходятся по домам.

Мужчины в этой церемонии не принимают никакого участия точно так же, как не носят траура. Носить его мужу по умершей жене считается малодушием. После смерти мужа вдова становится женой его брата и даже отца, если он вдов. После смерти жены муж может жениться на родной сестре умершей[177].

Родные обязаны в течение года устроить не менее трех поминок для всех жителей аула, родных и знакомых. Богатые устраивают до десяти за год поминок и при угощении устраивают скачки, на которых победители получают в подарок вещи покойного. Поминки разоряют и богатого, и бедного: чем богаче наследники, тем больше приходит к ним знакомых и тем больше расходов на угощение. Часто после смерти богатого осетина его семья не имеет ни одного быка, ни одного барана – все ушло на угощение во время поминок, совершаемых с особой пышностью. Прежде на поминках в честь умершего сочинялись хвалебные песни, которые хором пели девушки или особые певцы. Теперь хотя и приглашают певцов, но они не сочиняют новых песен, а поют старые – про подвиги и похождения древних богатырей.

Осетины не имеют сочиненных песен, а певцы импровизируют для каждого отдельного случая. Напев их, сопровождаемый монотонным звуком балалайки, заунывен и протяжен.

Собравшись кружком у пылающего в очаге дуба или развалившись на рогожах и плетенках, дальше или ближе к дверям, в зависимости от того, кто каким пользуется уважением, осетины слушают импровизацию своих бардов.

Обычай, согласно которому все, кто состоит в родстве с покойным, должны навестить его семью, заставляет последнюю каждую пятницу устраивать малые поминки для приезжих.

Глава 4

Народное управление. Происхождение сословий и их права. Кровная месть. Плата за кровь и другие преступления. Гостеприимство

До подчинения осетин русскому правительству любое общественное дело решалось у них нихасом — советом, который сходился под навесом, устроенным обычно на одной из площадок аула, преимущественно в центре. Все без исключения жители имели право голоса на этом собрании, но старшие по возрасту пользовались преимуществом. Такой порядок долгое время сохранялся и при русском управлении.

Тяжбы, споры между семействами, дела о воровстве и убийстве и т. п. разбирались на этих собраниях. Они созывались через фидивагов, глашатаев или герольдов, без всяких церемоний по мере надобности. На не подчинившихся приговору суда налагался коди – штраф.

Народ использует оригинальный способ отыскания вора. Осетин, подозревающий, что вор находится в такой-то деревне, берет кошку или собаку и отправляется туда. Осетины вообще признают за этими животными особые свойства, считают их нечистыми, и по своей воле ни один осетин не убьет ни кошки, ни собаки. Остановившись посреди селения, потерпевший кричит во весь голос:

– Всякий, кому только известен вор, похитивший у меня вчера лошадь, да объявит мне его немедленно, чтобы он возместил мне убыток, иначе я имеющееся у меня нечистое животное повешу на кол посреди вашего селения в пищу всем вашим покойникам!

Такая угроза страшна для каждого осетина и почти всегда ведет к обнаружению похитителя. Довольно часто случается, что там, где предполагает обиженный, вора нет, и тогда жители селения, где произнесено заклинание, всем миром возмещают ущерб потерпевшему, лишь бы избавить на том свете своих родственников от нечистой и омерзительной пищи. Удовлетворив истца, общество уже само принимается за розыски вора[178].

Вор, не пойманный на месте преступления, считается удальцом, которому завидуют и подражают. Самый жестокий упрек, какой женщина только может сделать мужчине, это если она скажет, что он и барана украсть не умеет.

При разборе дел у начальства осетины присягают по христианскому обряду, но когда дела решают судом посредников, употребляют более эффективную присягу. Присягающего приводят в назначенное место, куда приносят кошку или собаку, которую, связав, кладут в вырытую для того яму. Присягающий берет ружье.

– Чтобы моей душе была подобная же участь, – говорит он, – если я не прав.

С этими словами он убивает животное, которое зарывают в этой же яме.

Этой присяги осетины так боятся, что часто правый отказывается от иска, чтобы только не дать ложных показаний.

Самые тяжелые клятвы обычно даются в день лаус-ганана (поминок). Этот день считается столь важным, что все сомнительные дела откладывают до него. В этот день уличаются обвиняемые в воровстве и убийстве. Подозреваемого подводят к могиле и заставляют поклясться в своей невинности. Тот произносит, что, если он виновен, да будут на том свете он и его семейство рабами убитого. Не было еще случая, говорят осетины, чтобы виновный не сознался в преступлении, и потому, если обвиняемый клянется в невинности, с него снимают все подозрения.

«Следующая клятва, – говорит Шегрен, – считается весьма тяжелою; редко случается, чтоб кто-нибудь ее произнес, но, присягнув раз, ни за что не решится нарушить присягу. «Я, нижепоименованный, клянусь всемогущим Богом, святым Михаилом Архангелом и почитаемым нами святым местом Цомадикавзад[179] в том и т. д. Если я нарушу мое клятвенное обещание, ныне изреченное, то да не увижу гробов предков моих, да истлеют кости мои в земле чужой, да откажет мне земля, питающая меня, в плодах своих; вода, утоляющая жажду мою, да пресечет течение свое; воздух, которым я дышу, да нанесет на меня и народ мой тяжкие недуги, и, наконец, небо в гневе своем да ниспошлет на клятвопреступника все бедствия, во власти его находящиеся; да изольется на могилах предков моих и на мой собственный род, если я нарушу клятву мою, кровь нечистых животных: кошки и собаки».

Кроме того, у осетин существовала в прежнее время еще и военная присяга, которую давали, когда после удачного набега приходилось делить добычу и предводитель хотел определить, сколько каждый из участников приобрел добычи. Два человека становились лицом к лицу шагах в двух друг от друга и держали перед собой шашки, упирая их в землю и образуя, таким образом, род прохода. Каждый из присягающих должен был пройти через проход и потом объявить начальнику, что именно взято им у неприятеля. Никогда не случалось, чтобы после подобной присяги кто-нибудь утаил или преувеличил свою добычу[180].

Раньше каждая община имела свой суд и расправу, она не подчинялась и не была связана ничем с соседними общинами, напротив, постоянные грабежи привели к тому, что небольшие общины осетинского народа постоянно враждовали между собой. К тому же никто из осетин, живущих в горах, как мы имели случай заметить, не смел показываться на равнине, где они становились жертвой соседей, главным образом кабардинцев. Правда, покровительство кабардинских князей до некоторой степени спасало осетин от неприятельских разорений, но за это они обязаны были платить с каждого двора по барану. Каждый кабардинский князь держал в том ауле, который платил ему дань, своего узденя – бегаула.Кабардинские князья не вмешивались, однако, во внутреннее управление осетин, дела которых решались на общественных сходках, где много зависело от права сильного. Это право провоцировало постоянную междоусобную войну, нередко кончавшуюся истреблением целых семейств. Осетины не знали, что такое обрабатывать поля без оружия, не могли без него выйти на улицу, кроме того, для защиты им часто приходилось строить прочные дома. Постоянное тревожное состояние выразилось даже в пословице: «Когда осетин разбогатеет, он построит башню и убьет человека».

Отсюда и высокие каменные башни, лепившиеся на едва доступных высотах, которых и до сих пор много в горной Осетии. Право сильного породило то, что слабые были весьма бедны, сильные – богаты. Первым негде было искать защиты, они не видели другого выхода, кроме как подчиниться сильным, и стали искать их покровительства. Сила перешла в аристократизм, и в обществе появились высшие сословия.

Дигорцы объясняют происхождение у них сословий такой легендой. Столетий пять тому назад в Дигорию явился некто Бадель родом из Венгрии, который принес с собой ружье, тогда еще неизвестное горцам. Бадель попал в Дигорию, когда жители ее сражались с соседями и были сильно теснимы многочисленным неприятелем. И тут вдруг раздался выстрел, и, хотя убит был только один человек, неприятель, объятый паническим страхом от действия невиданного оружия, разбежался в разные стороны.

Понимая, что обязаны Баделю спасением, дигорцы положили давать ему с каждого двора некоторую часть съестных припасов, построили дом, снабдили лошадью и просили принять на себя охрану их границ.

Бадель женился на дигорке, но вскоре взял себе другую жену. От первой жены он имел двух сыновей, которые считались старшими и от которых пошло сословие баделят. От второй жены он имел одного сына по имени Кумиак, он считался младшим, и от него пошло сословие кумиаков. Баделята не обрабатывали полей и, занимаясь наездничеством и охраной границ, получали, подобно отцу, с каждого двора определенное количество съестных припасов. Снабжение баделят припасами стало обязанностью дигорцев, хотя они считали это не данью, а платой за караулы. Баделята стали, однако же, пренебрегать своими обязанностями, а плату требовали по-прежнему. Дигорцы, занятые междоусобицами и кровной местью, не могли сопротивляться баделятам и продолжали платить. В это время кабардинцы покорили осетин, и баделята, стараясь сблизиться с ними, приняли в угоду кабардинцам ислам, породнились с княжескими узденями и т. п. Достигнув своей цели и приобретя еще больше влияния, баделята назначили новый побор с народа, куда входило определенное количество сена, хлеба, меда, по одному барану из стада, по одному кувшину пива, когда хозяин его варил, и лучшая часть от зарезанного барана. Кто отдавал дочь замуж, гнал к баделяту лучшего быка из калыма, за что последний отдаривал невесту по своему усмотрению. При этом баделята не вмешивались в управление и не имели в своих руках суда и расправы.

Новые налоги объединили народ, и дигорцы выгнали баделят из своих земель. Те сначала бежали к тагаурцам, но потом при посредстве кабардинских князей помирились с народом и были опять приняты в Дигорию, но ненадолго. Народ, снова недовольный баделятами, вторично выгнал их из своих владений незадолго до прихода русских. Возвратившись снова в Дигорию, баделята потеряли теперь всякое значение, и лишь немногие из дигорцев продолжали платить им дань.

Таким образом, в Дигории были следующие сословия: баделята — старейшины, образовавшиеся из пришельцев; жители Дигории; кумиаки — дети баделят от именных жен. Именными женами считались вторые жены – номелус, это девушки, которых баделята брали в жены из низших сословий. Прижитые с ними дети получали наименование кумиаков и до смерти отца жили в его доме, со смертью же получали известную долю наследства и дальше жили со своей матерью отдельно. Если же у такой женщины детей не было, она оставалась на всю жизнь при наследниках мужа. Кроме трех названных сословий в Дигории были еще хехес — потомки выходцев из алагирского клана – и рабы, которыми мог владеть любой осетин. Высшие сословия старались не родниться с низшими. Неравный брак считался бесчестьем.

В Тагаурском клане были следующие сословия: алдары, или тагеаты — высшее сословие, первое название дано им русскими, а под вторым они известны народу; кавдасарды — то же, что кумиаки в Дигории; фарсалаки или фарсаги – вольный народ; и, наконец, рабы.

По преданию, некто Тагаур, выходец из Армении, поселился первым в ущелье, образуемом Тереком ниже Дарьяла, и стал родоначальником алдаров. К нему присоединились беглецы из разных кланов, спасавшиеся от кровной мести, и таким образом поселение дало начало тагаурцам. Тагаур считался у них коренным жителем, его благосостояние было лучше, чем у всех. При этом Тагаур присвоил себе право единолично брать пошлину с проходящих и проезжающих по Тагаурскому ущелью.

Алагирцы не имеют никаких сословий, но добивались, хотя и тщетно, чтобы всех их поголовно признали равными в правах с русскими дворянами.

Куртатинцы ведут свой род от Куртана, брата Тагаура, и имели сословие кавдасардов.

В нарском, мамисонском, закинском и зрукском кланах также нет сословного деления. В Студигории, хотя и слившейся с дигорцами, но считающей себя отдельным сообществом, существует высшее сословие, известное под именем царгосат, остальные сословия те же, что и у дигорцев. Наконец, в клане существует высшее сословие – гогоаты.

Таким образом, до освобождения в 1867 году зависимых сословий осетины делились на четыре основных сословия: алдаров (баделят, царгосат и гогоат), фарсалаков, кавдасардов, или кумиаков, и гурзиаков, или кусаков. Высшим сословием были алдары — нечто вроде дворянского сословия. Второй класс составляли фарсалаки – сословие вольных людей, самое многочисленное. К третьему разряду принадлежали кавдасарды, что в переводе означает рожденные в яслях. Это все рожденные от неравных браков. Наконец, четвертый класс составляли гурзиаки (кнехи, кусаки) – крепостные или рабы, купленные или взятые в плен.

Звание алдара приобретается рождением, но не заслугами. Сословие алдаров пользовалось правом наказывать подвластных без всякого суда, по личному произволу. Алдары обязаны были защищать и охранять каждого из живущих на их земле, будь то фарса-лак, кавдасард или гурзиак. У тагаурцев звание фарсалака было наследственным, никто не мог приобрести его ни покупкой, ни заслугами. У дигорцев же в это сословие мог попасть любой, если владелец отпускал его на волю. Фарсалаки считались людьми совершенно свободными и находились только в некоторой зависимости от алдаров, поскольку жили на их земле или в их аулах. Если фарсалак не исполнял своих обязанностей, алдар мог прогнать его со своей земли. Фарсалаки имели право и сами переходить от одного алдара к другому, но должны были оставить свой дом, половину засеянного хлеба и накошенного сена в пользу оставляемого алдара. Фарсалаки имели право владеть кавдасардами, рабами и землей.

Кавдасард, или кумиак, – это сын от неравного брака владельца с женщиной более низкого сословия. Кавдасарды были собственностью той алдарской фамилии, к которой принадлежала их мать, выйдя замуж, и не могли быть ни проданы, ни переданы. При дележе имущества между наследниками кавдасарды оставались неделимыми и принадлежали всем членам семейства, оттого их отношения со своими владельцами были чрезвычайно запутаны. Кавдасарды обязаны были жить там, где желали их владельцы, и исполняли все назначенные ими работы. За неисполнение приказаний и уклонение от работы алдары имели право наказывать их телесно и даже убить. В последнем случае убийца не нес никакой ответственности, а платил только остальным членам семьи известную пеню, как за причиненный материальный ущерб. Положение этого сословия с каждым годом становилось все тягостнее.

Недостаток рабочих рук в Осетии привел к искусственному образованию зависимого сословия кавдасардов. Богатый осетин, женившись на женщине низшего сословия, приобретал новую работницу, притом для таких видов деятельности, которые казались неподходящими его первой жене равного с ним происхождения. Дети, рожденные от второго брака, росли в доме отца вместе с детьми от старшей жены и назывались младшими братьями. Первоначально они считались независимыми, и их положение в доме было похоже на положение свободного, но бедного человека, которому покровительствует богатый и сильный родственник. За убийство отца или его законных сыновей кавдасарды мстили как за ближайших родственников, и наоборот. За кровь кавдасарда платилось то же самое, что и за кровь свободного человека, он мог жениться на женщине свободного сословия, если мог внести установленный калым. По смерти отца кавдасард имел право оставить его дом и даже получал в наследство некоторую часть имущества. Законные сыновья, теряя в отходящем кавдасарде рабочие руки, всеми силами противились отделению кавдасардов, поэтому уступали им в наследство по возможности меньшую часть имущества, а иногда силой не выпускали их на волю. В любом случае, оставался ли кардасард добровольно или насильно при наследниках умершего, он хотя и служил им, но услуги его были добровольны, а не обязательны. Отделившийся кавдасард не платил никакой поземельной подати старшим братьям и пользовался правами свободного человека, хотя и сохранял данное ему от рождения звание.

«Таково было положение кавдасардов в период первоначального образования в Осетии этого разряда зависимых. Но с изменением общественного строя осетин, когда высшие сословия… получили при нашем правительстве несравненно большие гарантии своих прав и, следовательно, влияния на сословия низшие, вместо родственных отношений между алдарами и фарсалаками, с одной стороны, и кавдасардами – с другой, явилась полная вражда, нисколько не ослабевшая с течением времени. Этот сословный антагонизм выражался в постоянном споре между кавдасардами и их старшими братьями, причем первые доказывали, что обязательные их отношения к владельцу, в доме которого они родились, прекращаются со смертью этого лица; между тем как последние присваивали себе право владения кавдасардами по крайней мере в течение трех поколений, считая от первого владельца, приобретавшего кавдасардов»[181].

Как бы то ни было, мало-помалу кровная связь сословия кавдасардов со своими владельцами переродилась в то, о чем мы говорили выше. Они сохранили за собой только право владеть рабами, полученными по наследству или купленными, но у тагаурцев потомки этих рабов также становились кавдасардами.

В Куртатинском сообществе для кавдасардов существовало особое право, по которому с прекращением рода владельцев кавдасарды делили между собой все имущество, оставшееся после этой семьи, и становились фарсалаками.

Сословие кусаков — рабов – находилось в полной зависимости у своих владельцев, повиновалось им слепо, исполняло любые работы по их приказанию и терпеливо и безропотно переносило самые жестокие наказания. Владельцы могли продавать своих рабов, дарить их поодиночке или целыми семьями и даже умерщвлять по собственной прихоти. Кусаки не имели никакой собственности, все, чем они владели, составляло собственность их господина, но за то последний обязан был доставить своему рабу средства к пропитанию. Раб мог получить свободу по воле своего господина, но не мог судиться с владельцем, который был его защитником, покровителем и единственным судьей.

В официальных документах они были известны у нас под именем безобрядных и беззадатных холопов, то есть тех, кто не имеет ни семейных, ни общественных прав и составляет имущество своего господина. За оскорбление и убийство таких лиц владелец получал возмещение как за ущерб, нанесенный его имуществу. Они не имели права вступать в брак, но их половые отношения были совершенно свободны, так что рождение девушкой детей не считалось за бесчестье, а, напротив, поощрялось владельцами, видевшими в этом свою материальную выгоду. Положение рабов в Осетии было самое безотрадное и возмутительное.

Три главные начала руководили жизнью осетина: уважение к старшим, кровная месть и гостеприимство. Об уважении к старшим мы имели случай поговорить при описании домашнего быта осетин, что же касается кровной мести, то, по понятиям народа, всякая пролитая кровь должна быть отомщена.

Когда осетины привозили в дом труп убитого, из раны его доставали кровь, и все родственники мазали себе ей лоб, глаза, щеки и подбородок, заклиная друг друга отомстить убийце. Иногда доставали из раны пулю в твердой уверенности, что эта пуля вернее сразит виновного.

Любой час дня и ночи, по мнению осетин, одинаково хорош для мщения, кроме первых двух недель Великого поста. В эти четырнадцать дней, известных под названием тутуроба, всякая вражда прекращалась, и виновный в чьей-либо смерти мог выходить из дома без оружия, не опасаясь мести[182]. В остальное время кровная месть шла с размахом. Самый близкий родственник наследовал долг – рано или поздно, но умертвить убийцу своего родственника. Открытая сила, хитрость и предательство равно допускались в этом деле.

Почти после каждого убийства следовала явная война между родом убитого и родом убийцы. Когда война становилась тяжелой для обеих сторон, родственники преступника начинали хлопотать о примирении (берджалы). Враждующие семейства могли быть примирены двумя способами: платой за кровь или браком.

Получив согласие противников на примирение, стороны выбирали по нескольку посредников (терхопелег), соблюдая при этом, чтобы со стороны истца было одним посредником больше. Посредники, посовещавшись, определяли величину вознаграждения в пользу детей убитого мужского пола, а если их не было, то его родственников по мужской линии. В случае разногласий лишний посредник со стороны убитого оканчивал спор и имел право увеличить наказание или штраф.

Приняв решение, посредники требовали от виновного поручителей в точном исполнении приговора, которого, однако же, не объявляли ни ему, ни противной стороне до тех пор, пока не произойдет окончательное удовлетворение истца. Для этого посредники сами осматривали имущество виновного, определяли сроки платежа, так что ни одна из тяжущихся сторон не знала ни о размерах штрафа, ни о времени окончательного удовлетворения. Если виновный не уплачивал положенного в установленный срок, поручители были обязаны его к этому принудить. Только после вноса последней части платежа посредники объявляли обеим сторонам, что штраф выплачен сполна.

Посредники за свои хлопоты получали с каждой стороны по барану, кроме того, родственники убийцы отдавали родственникам убитого бонган — подарок: несколько коров или баранов.

Плата за убийство, или за кровь, различалась в зависимости от того, насколько силен был род убитого. За убийство старейшины сверх бонгана выплачивалось восемнадцать раз по восемнадцати коров (то есть 324). Это была самая большая плата, потому что осетины не умели и не умеют считать дальше восемнадцати. Если сумма превышает это число, они говорят: два раза восемнадцать, пять раз восемнадцать и т. д. Убийство женщины оценивалось наполовину дешевле, но убийцу женщины презирали. Вместо коров плата могла быть внесена другим скотом, оружием, медной посудой и даже малолетними детьми. За убийство сына отца не преследовали, и точно так же мать за убийство дочери. Сына, убившего кого-то из родителей, наказывали тем, что сами родственники сжигали его дом и разграбляли имущество – даже в том случае, если он жил нераздельно с братьями. В случае взаимного убийства более сильный род имел преимущество – более слабый доплачивал разность цены крови, определяемой за каждого убитого.

Бегство убийцы позволяло мстителю забрать все его имущество и семью, кроме жены, дети до 12 лет кровной мести не подлежали. Бывали случаи, когда за убийство животным взыскивалось за кровь с того, кому оно принадлежало. Нечаянное убийство, убийство при защите, при поимке вора тоже подлежало мести, но цена крови в этих случаях была ниже.

За раны в зависимости от их серьезности выплачивали от одного барана до 54 коров, рана на лице стоила дороже, а за ранение или отрубление носа была назначена плата более 100 коров. За повреждение руки, глаза и ноги платилось как за убийство, то же взыскивалось, если раненый умирал. За побои знатного человека незнатным взыскивалось до 18 коров.

Поймавший вора имел право бить его сколько угодно, но если он поранит ему лицо или сломает руку или ногу, то платит за рану, а если убьет – то за кровь.

Вор, укравший у чужих и пойманный, должен вернуть украденное, а за кражу у своих, например у одноаульцев, должен вернуть в шесть раз больше – пять частей шли хозяину украденной вещи, а шестая – на обед и тризну всего сообщества. В случае грабежа взыскивалось только награбленное, за поджог – только возмещался убыток, а за обман и мошенничество взыскания не определялось.

Похищение замужней женщины, кроме преследования мужа, вело к платежу за кровь за нее и за каждого прижитого с ней ребенка. Насилие над женщиной компенсировалось убийством или платой за кровь, за насилие над девушкой выплачивался полный калым, и виновный должен был на ней жениться, если был холост. За соблазн и склонение женщины к преступной связи наказания не было определено[183].

В случае смерти виновного кровь переходила на его родственников до тех пор, пока месть не будет осуществлена. Она считается, впрочем, осуществленной, если преследователю удастся отрезать у виновного ухо, тогда он с торжеством зарывает его в могилу убитого.

Частые случаи мести были причиной, почему осетины редко выходили из дому безоружными.

Если осетин, спасающийся от преследователей, прибегал в дом сильного родом человека и, схватив принадлежащую хозяину шапку, успевал надеть ее на себя, он мог рассчитывать на его заступничество. Надевая шапку хозяина, он показывал, что прикрывается его могуществом, и тогда, по обычаю, его принимало под защиту все семейство. Убить или обидеть такое лицо значило то же самое, что убить или обидеть члена семьи, принявшей его под покровительство.

Также вошедший в дом и обвивший шею железной цепью, висящей над очагом, передавал себя под покровительство хозяина дома. Вбежав в комнату и встав на колени перед сильным человеком, осетин хватал полу его платья и, накрыв ею голову, произносил:

– Я свою голову привязал к твоей поле, ты вместе со своим Богом должен меня защищать и не давать ни в какую обиду, а потому смело вверяю мою участь твоему великодушию[184].

Гостеприимство у осетин развито в высшей степени. Фисим (хозяин) защищает своего вазага (гостя) с опасностью для собственной жизни. Любой, кто успел сказать хозяину дома: «Аз-да вазаг» (я твой гость), принимается по-братски, хотя бы он был врагом семьи.

Гостя встречают перед саклей, принимают его коня, вводят в дом и сажают впереди. Расспросив о благополучии скота, что слышно нового, откуда и куда едет, принимаются за угощение. Хозяин считает большим невежеством есть при госте. Он сажает его на почетное место, убранное подушками, и сам прислуживает ему.

Весть о заколотом баране и приезде гостя быстро распространяется по аулу, и сакля наполняется народом. Хозяин подносит барана сперва гостю, тот, взяв кусок, передает мясо соседу, тот следующему и т. д. Иногда приезжему подается на блюде баранья голова, мордой к гостю, который, по обычаю, чтобы оказать честь хозяину, отрезает оба уха и подает их хозяйским детям, которые всегда стоят у стола. Потом гость, съев часть, отрезанную за ухом и со щек, возвращает блюдо подавшему и, разрезав на куски мясо, угощает им всех присутствующих.

«Когда баранина вся съедена, принимаются за кости. Хозяин, обрезавши кость, подает ее соседу, тот другому; кость, постепенно обгладываемая, доходит до последнего, который, объев, что осталось, раскалывает ее, и мозг подает гостю, тот соседу, и мозг тоже совершает прогулку кругом стола».

Уезжающего гостя хозяин часто провожает на весьма значительное расстояние от аула, в зависимости от его звания.

Если самому хозяину почему-либо нельзя проводить гостя, он отпускает его не иначе как с караулом или передает на руки своим знакомым и друзьям. Обида, нанесенная гостю, или его убийство приводит к кровной мести хозяина, как при убийстве ближайшего родственника[185]. Нарушение обычаев гостеприимства навлекает на хозяина нерасположение всех жителей. В народе даже существует легенда о «Бродяжном осетине», наказанном за несоблюдение обычаев гостеприимства.

На правом берегу Уруха на несколько верст выше селения Аксаргин есть страшный для осетин колодец Байдаг, прозванный ими пропастью трех грехов. На месте этого колодца когда-то, по преданию, стояла сакля осетина Бурхана. Несмотря на уединенность жилища Бурхана, на его бедность и нищету, сакля всегда была полна молодыми гостями, спешившими взглянуть на очаровательную его сестру Доссану. Много было охотников завладеть красавицей, но всех пересилил статный кабардинец Гассан-бек, который привез уже Бурхану богатый калым за сестру. Едва скрылся за утесом кабардинский бек, как кто-то окликнул Бурхана, следившего глазами за удалявшимся гостем. Осетин бросился на зов и в несколько прыжков очутился на берегу Уруха.

– А, Сафар! – вскричал Бурхан, подходя к мальчику, одетому в легкое платье турецкого контрабандиста. – Что, верно, опять с отцом в наших горах меняете золото и порох на прелести красавиц?

Мальчик отвечал утвердительно и пригласил Бурхана повидаться с отцом, ждавшим на противоположном берегу. Через несколько минут Бурхан уже говорил со старым турком Абдулой, убеждавшим его продать Доссану.

– Сама судьба бросает в твои карманы блестящие пиастры, – убеждал его турок, – а ты уворачиваешься от них, как от пули, ты, у которого черкеска дотла съедена зубастым временем. – И Абдула высыпал на ковер груду золота.

Заблестели глаза Бурхана, когда золото заискрилось под рукой Абдулы, пересыпавшего звонкие пиастры и как бы нечаянно уронившего несколько монет на ветхую полу Бурхановой черкески.

– Подумай, – говорил турок, – что такое красота женщины? Женщине беда состариться, годом старше – и на сотню пиастров дешевле. Ведь и красавица сестра твоя тоже женщина… за нее теперь – на! Мешок золота, а это пятнадцать тысяч золотых монет!.. Пройдет год – полмешка не дам, два – накланяешься за четверть, а через три… Подумай, Бурхан.

– О, Абдула, продать сестру, родную сестру! – вскричал осетин, глядевший на груду золота и дрожавший от волнения.

– Безумец! Помни, что ты лишаешь сестру возможности быть первой адалыкой султанского гарема, а себя мешка золота. С ним ты был бы первый наездник в Осетии. Насечка твоей винтовки горела бы ярче солнца, дорогой кинжал рубил бы сталь как нитку, толпа блестящих нукеров встречала бы тебя с поклоном, а гордые князья Кабарды держали бы тебе стремя. Тысячи баранов, сотни коней и десятки красивых горянок могли бы принадлежать тебе…

Бурхан задыхался от слов хитрого турка. Сжав пылающую голову, с диким стоном бросился Бурхан к золотому мешку.

– Доссана твоя, Абдула, – проговорил он, не глядя на турка.

– И прекрасно, – отвечал тот, – стало быть, этот мешок твой, владей им, когда я завладею красавицей Доссаной… Тебя никто не может упрекнуть, что ты продал родную сестру, – мы только поменялись: я взял красоту, ты – золото.

В полночь Бурхан должен был привести на это место сестру и получить золото. Тихо было в сакле, когда наступила пора передать сестру в руки турка. Доссана спала спокойно, но Бурхан, мучимый совестью, не мог уснуть. Валяясь на грязном войлоке, он метался из стороны в сторону, как в горячке. Бурхан несколько раз приподнимался и прислушивался к ровному и спокойному дыханию сестры и наконец тихими шагами подошел к ней.

– Доссана! – проговорил он, целуя уста красавицы.

Девушка вздрогнула, протянула руку и поймала руку мужчины.

– Бурхан!.. Ты? – спросила она.

– Тсс, Доссана, – прошептал осетин, стараясь изменить голос. – Не говори так громко, я погиб, если проснется твой брат… Это я, твой раб, твой Гассан-бек…

Притворяясь Гассаном, Бурхан склонил сестру к побегу и переправился с ней на противоположный берег. Едва Доссана ступила на землю, как шесть рук схватили ее и бережно усадили на коня. С криком вскочили горцы в седла и умчались в горы, не оставив Бурхану обещанного золота.

– Ограбили! Украли! – простонал Бурхан, падая в изнеможении на землю.

С этого дня все человеческие чувства умерли в Бурхане, сердце требовало крови и мести. Опустела его сакля, а кабардинец Гассан-бек, потерявший невесту, сделался абреком.

Прошел месяц. Предание говорит, что Доссана сумела уйти из рук турка и в одну темную ночь пробиралась верхом и в мужском костюме по берегу Уруха. Рядом ехал другой наездник, повстречавшийся на дороге.

– Скажи, кунак, – обратилась она к спутнику, – не Бурхану ли принадлежит та сакля, которая прилепилась к скале над самой рекой?

– Нет, это сакля не Бурхана, мой черноокий кунак, – отвечал спутник, догадавшийся по голосу, что его спутник – женщина.

– Но я думаю, – перебила наездница, – что, кто бы ни жил в этой сакле, наверное, не откажет в ночлеге путнику.

Спутник отвечал утвердительно, попрощался и, стегнув плетью своего коня, скрылся из вида. Остановившись у сакли Бурхана, горец привязал коня и прикладом открыл дверь шалаша.

– Кто пришел? – спросил Бурхан.

– Это я, твой верный товарищ Гули.

Гули рассказал Бурхану о встрече с наездницей на лихом коне и в богатом вооружении.

– А хорош конь? – спросил Бурхан.

– У!.. Конь – сокровище…

– Ну, а вооружение?

– Все залито серебром и золотом…

– Золотом! – вскричал Бурхан, и глаза его заблестели.

Он стал упрекать товарища, что тот пожалел пули на девчонку, и напрасно Гули старался убедить его в низости поступка – убить женщину и нарушить обычай гостеприимства. Бурхан ощупал свою винтовку и дрожащей рукой переменил кремень. В это время под окном сакли раздался конский топот и затем три легких удара в дверь.

– Кого надо? – спросил Бурхан.

– Добрый человек, не откажи страннику в ночлеге…

– Сакля моя тесна, – отвечал Бурхан, – и в ней нет места для всяких бродяг…

– Но ради праха твоих отцов!

– Нет!

Путник повернул своего коня от негостеприимной сакли.

Бурхан вышел из сакли, вскочил на коня, поскакал вперед и встал на тропинке. Скоро мерный топот копыт дал знать Бурхану о приближающейся жертве, а две-три искры, сверкнувшие из-под копыт, указали разбойнику ее место. Привстав на стременах, Бурхан с диким гиком бросился на жертву, приставил дуло винтовки в упор к груди и выстрелил.

Свет молнии осветил ужасную картину – и оба всадника узнали друг друга.

– Бурхан! Брат! – вскричала пораженная девушка.

– Доссана! – в ужасе простонал убийца.

– Что ты сделал? – прошептала Доссана. – Три тяжких и страшных греха совершил ты, злодей. Ты продал меня, сестру, оттолкнул меня от своего порога и, посягнув на жизнь женщины, убил сестру! Пусть земля не примет праха твоего, как ты не дал страннику приюта, пусть имя твое будет заклеймено позором, как убийцы женщины! Я умираю, и последнее мое слово – проклятие тебе, преступный брат!

«Наутро Гули нашел труп Доссаны, простреленный пулей навылет, а на третий день труп Бурхана, всплывший на верх колодца, образовавшегося в ужасную ночь на месте его сакли… С тех пор, говорят горцы, тень преступного осетина бродит в скалах Кавказа и с диким хохотом встречает караваны с несчастными горянками… Многие горцы рассказывают, что им не раз случалось проводить ненастные ночи с бродяжным осетином, который часто встречает на дорогах запоздавших путников» и, предлагая им ночлег, приводит к своему колодцу[186].