Чеченцы (Нахче)


Народы населяющие Кавказ. Том 1 . Дубровин Николай Федорович


Глава 1

Местность, которую занимают чеченцы, и деление их на кланы. Народное предание о заселении мест, на которых они проживают. Призвание князей Турловых для установления порядка общественного устройства. Изгнание князей Турловых. Топографический очерк местности, заселенной чеченцами. Экономический быт чеченцев. Ремесла и торговля

По соседству с осетинами и на восток от них поселилось чеченское племя, ограниченное на севере Малой Кабардой, рекой Сунжа и кумыкским владением; на востоке тем же владением до крепости Внезапная и реки Акташ, отделяющей Чечню от дагестанского сообщества Салатау; на юге Сулако-Терский Водораздельный хребет отделяет Чечню от Нагорного Дагестана, а дальше Тушино-Пшаво-Хевсурский округ и осетинские сообщества до укрепления Дарьял. Западная граница Чечни некогда шла по Тереку.

До восстания 1840 года чеченцы жили по правому берегу Терека и обоим берегам Сунжи, так что тогда под Чечней понималось все пространство, ограниченное «на западе рекой Фортангой (некоторые определяют рекой Нетхой) до Ачхоевского укрепления, а отсюда прямой чертой до Казах-Кичу, и далее на станицу Стодеревскую; с севера Тереком до впадения в него Сунжи; с востока Качкалыковским хребтом, прямой чертой от Герзель-аула на Внезапную и верховьями реки Акташа; с юга Андийским хребтом (Сулако-Терским) до Шаро-Аргуна, этой рекой до соединения с Шато-Аргуном и Черными горами до начала реки Фортанги»[187].

С началом восстания большая часть чеченцев, живших между Тереком и Сунжей, бежали за Сунжу. На правом берегу Терека и на левом Сунжи осталось только несколько небольших аулов. Опустевшие земли начали занимать казачьи станицы, а чеченцы остались в границах, описанных выше.

Пространство, ограниченное Сунжей, между реками Аргун, Гудермес и Леса, занято Сунженскими чеченцами, оно делится рекой Гойта на две части – лежащее по левую сторону носит название Малой Чечни, а по правую Большой Чечни. В состав последней входят мичиковцы, живущие по обоим берегам реки Мичик, и племя, известное до 1840 года под именем качкалыковцы, обитавшее на северо-восточном склоне Качкалыковского хребта. Сообщество это впоследствии смешалось с мичиковцами и ичкерийцами, бывшие его аулы Шавдон, Наим-Берды, Адыр и Наур-Су в настоящее время уже не существуют. Ичкерийцы живут между верхними частями рек Акташ, Хулхулау и Сулако-Терским Водораздельным хребтом, а в верховьях Ярык-Су, Яман-Су и Акташа поселились ауховцы.

В лесистой местности между ауховцами и рекой Аксай живут зандаковцы, а на лесистых высотах у верховьев правого притока Аксая приютилось беноевское племя, что в переводе означает воронье гнездо.

Кроме этих сообществ чеченское племя делится на множество кланов, названия которым даны русскими по именам аулов, а также гор или рек, рядом с которыми были расположены их селения. Так, непосредственно к осетинам прилегают кисты, живущие по ущельям реки Макалдона, притока Терека, и по ущельям Аргуна, первые носили название ближних, а вторые дальних. Восточнее кистов в верховьях Ассы и по берегам Таба-Чоч живут лалгаевцы. На север от этих двух сообществ поселилось несколько кланов чеченского племени: назрановцы, или ингуши, занимающие низменную местность, орошаемую Камбилейкой, верхней частью Сунжи и Назрановкой, и по течению этих рек до впадения Яндырки в Сунжу и по Тарской долине[188]; карабулаки — на равнине, орошаемой Ассой, Сунжей и Фортангой; галашевцы, поселившиеся по рекам Асса и Сунжа, и джерахи, живущие по обоим берегам Макалдона.

Верховья восточного истока Ассы заняты аулами цоринцев, а по обоим берегам Ассы и по Сунже между галгаевцами и дальними кистами в верховьях Гехи, притока Сунжи, расположены аулы ако или акинцев. За акинцами следуют мередженцы, расселившиеся по ущельям Фортанги; пшехой, или шопоти, живущие у истоков Мартана; ту бузы и шатой — по Аргуну; гиаро, или киалал, по верховьям Шаро-Аргуна; джан-бутри и чаберлой, или тадбутри, по Аргуну. Наконец, следует упомянуть о терекских и браиупских чеченцах, живущих на правом берегу Терека при впадении в него Сунжи[189].

Чеченцы сами себя называют нахче, то есть народ, и название это относится в равной степени ко всем племенам и кланам, говорящим на чеченском языке и его диалектах. Под именем нахче чеченцы известны и кабардинцам. Все остальные народы называют их так же, как и мы, чеченцами – по словам самих туземцев, название пошло от уже не существующего аула Большой Чечен, стоявшего на берегу Аргуна у подножия Сюйри-Корта-Чачани.

По преданию, богатая равнина, простирающаяся от Сунжи до северного склона Дагестанских гор, лет двести тому назад представляла собой дремучий непроходимый лес, где рыскали дикие звери. Пространство было дико и необитаемо до такой степени, что, по тому же преданию, когда там появились первые поселенцы, «зайцы и олени сбегались взглянуть на никогда не виданного ими человека».

Не так давно местные старики рассказывали, что чеченский народ пришел с Ичкерийских гор века два с четвертью назад и занял сначала долины, орошаемые Сунжей, Шавдоном и Аргуном, а потом мало-помалу занял и всю равнину Большой и Малой Чечни. Тогдашние переселенцы были люди мирные, занимавшиеся преимущественно выпасом скота, у которых адат заменял законы, а старший в роду был начальником, судьей и первосвященником. Земля, как воздух и вода, была тогда общим достоянием, принадлежала в равной степени каждому, и владел ею тот, кто взял на себя труд ее обрабатывать. Земля, которую заняли чеченцы, представляла в то время все необходимое для жизни и с избытком вознаграждала труд человека.

Первое время кабардинцы, кумыки и аварцы не подозревали о существовании переселенцев, и чеченцы, будучи отделены от соседей вековыми лесами и быстрыми реками, жили в довольстве и множились. Но скоро все переменилось. Из пастушеского племени они стали самым суровым и воинственным народом из всех населяющих Кавказ. Хищные кумыки, распространившиеся от Каспийского моря по рекам Сулак и Аксай, прежде других встретились с чеченцами. Столкновение произошло на реке Мичик, отчего кумыки и прозвали вновь появившееся племя мичикиш, так кумыки называют чеченцев и в настоящее время.

Кроме кумыков, ногайцы и кабардинцы, искони воинственные, стали теснить чеченцев со всех сторон, грабили и убивали их. Мирным пастухам надо было подумать о защите. Не находя в своем народе достаточно силы, чтобы противостоять грабежам и насилию, чеченцы стали искать посторонней помощи и начали с того, что добровольно подчинились соседям. Так, урус-мартанцы, жившие рядом с кабардинцами, подчинились им, а качкалыковцы и мичикозцы – кумыкам. Отдавшись добровольно под покровительство кабардинских и кумыкских князей, чеченцы платили им дань, хоть незначительную. Кумыки дали им даже особое название смотрящий парод. Князья не вмешивались в их управление и заступались за чеченцев, когда они прибегали к их защите.

По мере того как благосостояние чеченцев росло, подчинения оказалось недостаточно. Едва на плодородных чеченских полях показались многочисленные стада и возникли богатые селения, как появились набеги. «Набег в Чечню был пир для удалых наездников: добыча богатая и почти всегда верная; опасности мало, потому что в Чечне народ, еще не многочисленный, жил, не зная ни единства, ни порядка. Когда отгоняли скот одной деревни, жители соседних деревень редко подавали помощь первым, потому что каждая из них составляла совершенно отдельное общество, без родства и почти без связей с другими»[190].

В таких тяжелых обстоятельствах чеченцы решили призвать к себе из Гумбета славную семью князей Турловых, которой поручили водворить у них порядок и защитить от врагов. Турловы явились с многочисленной дружиною. Турловы сплотили Чечню. По их требованию все чеченцы поголовно следовали в случае нападения за своим князем, выезжавшим по тревоге, жители уже не ограничивались защитой только своих интересов или только собственной деревни, а спешили на помощь и другим селениям. Скоро чеченцы, неся одинаковую службу, одинаковые обязанности, перестали чуждаться друг друга и, став одним целым, сделались грозным племенем для своих соседей. С сознанием собственной силы развился их воинственный дух и явились толпы смельчаков, которые для грабежа стали сами вторгаться в земли кабардинцев и на Кумыкскую равнину. Кумыки и кабардинцы скоро перестали презирать чеченцев, а калмыки и ногайцы стали их бояться.

У чеченцев появились оружие, храбрые предводители и еще более храбрые защитники своей родины. Мало-помалу сложился характер чеченца, с именем которого соединяется понятие о человеке грубой суровости, грязной бедности и храбрости, имеющей что-то зверское.

Своей воинственностью и устройством хотя незатейливого гражданского быта чеченцы были обязаны князьям Турловым, вся власть которых основывалась, однако же, на добровольном подчинении и уважении к ним народа. Едва чеченцы осознали свою силу, как у них тотчас же проявилась прежняя любовь к необузданной свободе – и они отплатили Турловым черной неблагодарностью.

Быстро растущее население, благосостояние Чечни и упадок воинственности у соседей дали чеченцам превосходство над ними. Распри между княжескими фамилиями у кабардинцев и кумыков, изнеженность и порча нравов, успехи русского оружия, потеря лучших наездников в боях с русскими и, наконец, переход многих уважаемых стариков на нашу сторону значительно ослабили кабардинцев и кумыков. Чеченцы, уже не страшась соседей и потому не нуждаясь в предводительстве князей Турловых, перестали повиноваться им и проявлять уважение. Турловы переселились в надсунженские и теречные чеченские деревни, где еще долгое время пользовались уважением и своими правами. С их уходом чеченцы вернулись к старому порядку вещей и к прежнему образу управления. «Правление Турловых, никогда почти не касавшихся внутреннего устройства, мало изменило чеченцев в их гражданском быту; по выходе или, скорее, по изгнании их (Турловых) он представился в том же самом положении, в котором был в первые времена населения края. Вся разница состояла в том, что там, где прежде лепился в лесу одинокий хуторок, раскидывался теперь огромный аул в несколько сот домов, большей частью одного родства». Круг общественных связей хотя по-прежнему и не переступал границ родственных связей, зато стал обширнее, потому что роды значительно выросли в численности.

Чеченцы, поселившиеся в надсунженских и теречных аулах, во многом отличались от остального населения Чечни. Земли между Сунжей и Тереком издавна были собственностью кабардинцев, имевших там свои луга и покосы. Чеченцы, селившиеся на земле, имевшей хозяев, должны были заключать договоры, подчиняться определенным правилам вознаграждения за пользование чужой землей. Кабардинские князья первое время довольствовались незначительной данью, но, заметив, что чеченцы, поселившиеся на их земле, богатеют, сами переселились к ним и перенесли туда феодальное устройство, существовавшее в Кабарде. Таким образом, смесь феодализма с простым устройством чеченского общества породила в Надсунженских и Теречных аулах общественный быт, почти совпадающий с порядком, существовавшим у кабардинцев и кумыков[191].

Аулы, стоящие на Тереке, представляют более цивилизованную часть Чечни. Находясь вблизи русских, они привыкли к гражданственности, управлялись князьями, волю которых исполняли во всем. Они-то и носили название мирных чеченцев. Другой род мирных чеченцев занимал равнину по обоим берегам Сунжи и ее притоков – это качкалыковцы, ауховцы, частично карабулахи и собственно чеченцы. Отдаленные от русских поселений, чеченцы этих племен хотя и находились в управлении князей, но мало им повиновались. Поселившись вблизи своих непокорных нам соотечественников, они при каждом удобном случае готовы были на измену, грабеж и на помощь своим мятежным соплеменникам. Дальше от нашей границы, по горам, покрытым дремучим лесом, между скалами и глубокими оврагами жили немирные чеченцы, отличавшиеся враждебностью и ненавистью к русским.

Все чеченские общины имеют одинаковые нравы и говорят на одном языке, причем ичкерийцы сохранили самое чистое произношение. Ичкерия считается колыбелью чеченского народа, которую туземцы называют Нахче-Мохк (место народа), но из этого еще не следует, что все чеченцы были выходцами из Ичкерии. Община Чаберлой, например, хоть и говорит на чеченском языке, но это не ее родной язык. В народе существует предание о русском происхождении чаберлоевцев, что отчасти подтверждается характером этого клана и даже чертами их лиц.

Что племена, населяющие Чечню, одни и те же, говорит Ипполитов, «это бесспорно, но совершенно ошибочно мнение, приписывающее всему народу чеченскому и племенам этим единство, общность происхождения, между тем как каждое племя (тайпа) на самом деле считает себя происхождения по большей части различного». Так, например, фамилия Зумсой считает себя грузинского происхождения, Келой – тушинского, Ахшипатой – фиренческого, то есть европейского, родоначальники фамилии Варандинской – выходцы из Хевсуретии. Многие семейства взводят себя к греческим корням и т. д.

Местность, на которой поселились чеченцы, очень разнородна, одна ее часть безлесна, безводна и почти необитаема, а другая покрыта лесом, изобилует водой и усеяна жилищами. К первой относится часть Большой Чечни между Тереком и Сунжей и восточной границей Малой Кабарды, а ко второй – все остальное пространство. К первой части из-за безводия и недостатка леса следовало бы отнести и северную часть Назрановского сообщества, если бы она не была заселена так же, как засунженское пространство. На всем протяжении между Тереком и Сунжей нет почти никаких источников, кроме Горячеводского, известного у чеченцев под именем речки Мельчиха, на которой стоит Горячеводское укрепление и аул Старый Юрт, и речки Нефтянки, берущей начало из нефтяных источников и перерезающей большую дорогу в шести верстах от крепости Грозной. Несколько минеральных и горячих ключей[192] составляют всю водную систему этой территории. Столь важный недостаток был причиной того, что все население этой местности сосредоточилось по ее окраинам: по правому берегу Терека и левому Сунжи.

До 1840 года берега этих рек были усеяны большими чеченскими аулами, которые, по всей вероятности, не были бы оставлены жителями и в настоящее время, если бы они из страха наказания за измену нашему правительству не вынуждены были оставить свои дома, открытые и доступные нашим войскам, и искать спасения в вековых лесах за Сунжей. С уходом жителей Надтеречных и надсунженских аулов на всем этом пространстве осталось только три аула: Старый Юрт, Новый Юрт и Брагуны, сохранившие преданность русскому правительству.

Пространство это вообще гористо, пересечено оврагами и частью покрыто лесом. Два горных кряжа, незначительной, впрочем, высоты, тянутся на довольно большое расстояние. Один, пролегающий между Урухом и Ардоном, называется хребет Кабардинский и прорезается Тереком. Приближаясь к левому берегу Сунжи, он принимает название Сунженского и оканчивается крутым мысом у крепости Грозной. Другой носит название Терекского, или Надсунженского, и, следуя вдоль правого берега Терека, при устье Сунжи представляется как бы отрезанным от оконечности лесистого Качеалыковского хребта, являющегося крайним отрогом Андийских гор.

Эти хребты не отличаются друг от друга ни очертаниями, ни геологическим устройством, ни растительностью, ни, наконец, доступностью сообщения. «Высота их, равно как и крутизна их отлогостей, одинаковы: южный склон обоих хребтов круче и короче, а северные склоны хотя так же круты, но длиннее». Путь через оба хребта равно затруднителен для повозок по причине крутых подъемов и спусков, и, наконец, почва их по глинистому свойству грунта и производительности одинакова с почвой долин и склонов[193].

Все пространство, лежащее по ту сторону Сунжи, между рекой и подножием Черных гор, – это обширная равнина (с немногими возвышенностями), перерезанная множеством параллельных рек и речек, с шумом стремящихся преимущественно с юга на север. Две трети этой равнины покрыты строевым лесом или частым кустарником, где укрывалось почти все население Чечни. Две трети засунженского пространства покрыто лесом, оставшаяся треть представляет собой более-менее обширные поляны, на которых чеченцы имеют свои богатые обработанные поля и тучные луга, не только снабжающие жителей сеном для корма стад зимой, но и служащие обильными пастбищами для стад их горных соседей.

Все реки и речки, орошающие эту местность, стекают по большей части с второстепенного, и только немногие с Главного снегового хребта и вливаются в Сунжу, являясь, таким образом, ее притоками с правой стороны.

К рекам, берущим начало на Главном снеговом и Сулако-Терском водораздельных хребтах, относятся Терек, Сунжа, Асса, Фортанга, Гехи, Мартанка, Аргун, Хулхулау, Гудермес, или Гумс. Из всех этих рек, конечно, первое место занимает Терек, протекающий по Чечне около ста верст. Течение у него такое быстрое, что уносит деревья и ворочает огромные камни. Шум его слышен за несколько верст. Переправа через эту реку если не совсем невозможна, то сопряжена с большими трудностями, так как дно его изрыто быстрым течением. Все остальные речки, орошающие Чечню, как, например, Ачхой, Валерик, Гойта с ее притоками и др., берут начало в Черных горах.

Реки, стекающие с Главного и Сулако-Терского хребтов, имеют общее свойство: за исключением верховьев, они протекают в довольно отлогих и одинаковой высоты берегах, текут быстро по каменистому ложу и образуют множество островов, а в устьях разделяются на несколько рукавов. Исключение составляют только Сунжа и Асса, в особенности в верховьях. Берега этих двух рек по большей части круты, текут они одним руслом и почти не образуют островов, хороших бродов имеют мало.

Глубина всех рек первой категории при обычной высоте воды самая незначительная, и почти везде, где только позволяют берега, их можно перейти вброд, но при таянии снега на тех горах, где они берут начало, и в особенности при сильных и продолжительных дождях, вода в них мгновенно и значительно повышается, и самая мелкая речка за несколько часов приобретает значительную глубину, а на равнине выступает из берегов и разливается. Случается, вода в Сунже поднимается на полторы-две сажени выше своего обычного уровня. Тогда переправа, как для пеших, так и для конных, становится затруднительной, если не из-за глубины, то из-за скорости течения и ширины разлива. Из-за быстроты течения вода почти всегда бывает мутной, но, несмотря на это, приятна на вкус и здорова. При половодье и русло многих рек меняется, причиной чему служат сильный напор воды и наносы ила и деревьев, с изменением русла меняются, конечно, и броды, так что после каждого половодья необходимо осматривать прежние броды и отыскивать новые. Устройство мостов через эти реки при обычной высоте воды не составляет особого труда, самыми лучшими мостами считались мосты на козлах, тогда как в половодье устройство обычных мостов совершенно бесполезный труд.

Речки, берущие начало в Черных горах, напоминают канавы и по своим свойствам противоположны тем, которые стекают с Главного хребта. Летом, в сухое время, когда первые значительно мелеют, вторые, напротив, получают наибольшую прибыль воды от таяния снега в горах. Второстепенные речки текут довольно медленно в берегах, большей частью топких и по такому же топкому ложу, а потому имеют весьма мало бродов, зато почти на всех дорогах через них переброшены мосты. Поскольку ширина речек незначительна, постройка мостов не требует особенных усилий, тем более что вода в таких речках быстро не повышается ни от дождей, ни от таяния снега.

Здешние леса, состоящие из крепких лиственных пород – дуба, бука, чинары, вяза, груши, вишни, черешни, алычи (дикая слива) и в особенности орешника, – перемешанных с виноградом, боярышником и кизилом, покрывают почти всю Чечню и летом представляют собой непроходимую чащу. Местами попадаются большие поляны, кое-где поросшие кустарником, на которых зреет хлеб и пасутся стада. Лес растет преимущественно на Черных горах и у их подножия, а также у устьев рек и речек, в особенности между Мичиком и Шавдоном, Гойтой и Гехи. Средняя часть Чечни, по которой пролегает, как называют чеченцы, Русская дорога[194], от Куринского до Нестеровского укрепления, по большей части открыта, и только Гехинский, Гойтинский, Шалинский, Автурский, Маюртупский и Качкалыковский леса пролегают здесь узкими полосами от 460 до 700 сажен.

Средняя часть, как более открытая, представляла больше удобств для жизни, а потому здесь и было скучено почти все население, здесь находились известные величиной и богатством аулы Бата-Юрт, Ака-юрт, Маюртуп, Гельдиген, Автур, Герменчук, Шали, Большая и Малая Атага, Урус-Мартан и др. По мере того как наши войска стали двигаться по Русской дороге, аулы стали пустеть, а жители переселялись в близлежащие леса. В настоящее время об их существовании говорят только остатки садов. Больше всего укрывались в лесах, растущих у устьев, в особенности же между реками Гойта и Гехи (куда переселилась в 1840 году большая часть Надтеречных чеченцев) и между Джалкой и Бачкалыковским хребтом, являющимся крайним отрогом Сулако-Терского хребта. Непрерывное движение наших войск в глубь страны и постройка укреплений заставляли чеченцев удаляться от нашей линии укреплений. Постепенно приближаясь к Черным горам, они расселились по их ущельям и по верховьям рек и речек[195].

Между Фортангой и Гехи Малая Чечня отделяется от Галгаевского, Цоринского и Акинского сообществ двумя отрогами гор, являющимися продолжением главного кряжа северного склона. Ветвь, которая имеет северо-западное направление и оканчивается горой Нох-Корт, придает гористый характер всему пространству между Фортангой и Нетхой до бывших аулов Аршты и Ачхой. Другая ветвь имеет северное направление, пролегает между Нетхой и Гехи и проникает в Чечню своими отрогами так же далеко, как и первая. Между Гехи и Аргуном отроги Главного хребта вдаются в Чечню полукругом и отдаляются от нее в том месте, где их прорезает Мартан. Сулако-Терский хребет, отойдя от Главного Кавказского хребта у горы Борбало, пускает на север длинные отроги, которые своими ветвями и уступами заполняют восточную часть Большой Чечни, вся же западная часть Чечни занята отрогами Главного Кавказского хребта. С северной стороны обоих хребтов и параллельно им пролегает второстепенный кряж, образующий как бы предгорья или уступы главных хребтов и весьма резко обозначающийся крутым и почти обрывистым склоном в сторону последних. К северу же он пускает длинные, более доступные отроги, изрезанные глубокими оврагами.

Из отрогов Сулако-Терского хребта, пролегающих по Ичкерии и Ауху и составляющих правый берег Аргуна, наиболее примечательны Качкалыковский, замыкающий с запада Кумыкскую равнину, и хребет, отделяющийся от горы Чабирли, разветвляющийся между Аргуном и Хулхулау и доходящий до крепости Воздвиженская. Территория между Хулхулау, Гудермесом и Аксаем весьма гориста. Ветвь, отделяющаяся от кряжа напротив Ведено и идущая по левому берегу Аксая до Герзель-аула, образует далее хребет, известный под именем Качалыковского. Между Аксаем и Акташем лежат отростки гор, отделяющиеся от хребта Джалдари-Меэр и доходящие до Хасав-Юрта. Территория Ичкерии и Ауха покрыта горами довольно значительной высоты, с крутыми балками, так что сообщение между селениями шло только по долинам рек, а поперечных путей сообщения через горы почти не было. Туземное население использовало только вьючные дороги между аулами, по ним обычно ездили верхом.

Все горы, находящиеся в Чечне, Ичкерии и Аухе, покрыты строевым лиственным лесом, отчего и называются Черными, в отличие от снеговых, постоянно одетых в белую пелену снега. Северная часть Большой Чечни отделяется от Терека Умахан-Юртовским хребтом, а в семи верстах от крепости Грозной между Гойтой и Аргуном стоят две отдельных горы, образующие знаменитое в истории Ханкальское ущелье. Горы были прежде покрыты густым лесом и служили прекрасным убежищем для разбойников, нападавших на наши пограничные селения. Эти нападения и заставили Ермолова расчистить Ханкальское ущелье и для устрашения грабителей поставить напротив него крепость Грозную.

В Чечне нет особенно низменных мест, хотя Большая и Малая Чечня и изобилуют болотами. «Но образование этих болот скорее должно приписать постоянно влажной почве густых непроходимых лесов, нежели низменности тех пунктов, на которых они находятся»[196].

Климат Чечни похож на климат средней полосы России: летом бывает сильная жара, а зима довольно суровая, снежная, с морозами, доходящими до 20 градусав, так что большая часть рек замерзает, в том числе и Сунжа, за исключением только нескольких мест, где течение особенно быстрое. В июне, июле и августе дни весьма жарки, а ночи, напротив, прохладны. Эти резкие переходы порождают лихорадки и другие болезни. В Ичкерии и Аухе климат суровее, чем на остальной территории, населенной чеченцами, и зима продолжительнее.

Климатические условия и плодородие Чеченской равнины способствуют развитию земледелия, хотя в горной местности ощущается значительный недостаток удобной пахотной земли, так что жителям часто приходится прибегать к вырубке лесов, чтобы расчистить места под посевы.

Горцы живут преимущественно на крутых склонах, зачастую не дающих ровно никакой растительности, так что жители вынуждены приспосабливать их к тому, чтобы там можно было выращивать хлеб. «Вблизи жилищ, – пишет Грабовский, – встречаются искусственно устроенные террасы для посева хлебов. Нужно видеть эти террасы, чтобы судить о громадности труда, потребовавшегося на устройство их; они находятся обыкновенно в таких местах, где сама природа отказала дать что-либо. Чтобы устроить площадку в 10–12 аршин длины и в 5 ширины, необходимо было горцу расчистить и сровнять выбранную для этого местность; но так как и после этого площадка кроме камня ничего другого не представляла, то понадобилось натаскать туда земли и вообще удобрить ее настолько, чтобы она могла приносить желаемую пользу. Конечно, все это удобно было сделать тому, у кого оказался на этот раз рабочий скот».

На этих небольших площадках туземцы сеют ячмень, овес и отчасти пшеницу, но в таком количестве, что далеко не обеспечивают продовольствием семью на весь год. Недостаток хлеба заставляет одних нанимать поля на равнине, других зарабатывать хлеб насущный поденным трудом, преимущественно во время уборки урожая, и, наконец, третьих обращаться с просьбой о подаянии к родственникам, живущим на равнине. Но все эти заработки дают не много, и туземцу из-за нехватки земли приходится перебиваться кое-как. Недостаток удобной земли так ощутим, что многие общины и аулы вовсе не имеют кладбищ, а «складывают, или, вернее, сваливают трупы умерших в нарочно устроенные из земли склепы. Подобный обычай погребения, как говорят сами жители, сложился единственно вследствие недостатка земли. Это показание подтверждается самым наглядным образом: склепы обыкновенно находятся на таких местах, где действительно сделать что-нибудь другое нельзя было».

В прежнее время в Чечне на равнине земледелие было в довольно хорошем состоянии, но с переселением жителей в 1840 году за Сунжу население там сильно скучилось и стал ощущаться большой недостаток земли. Расселившись по лесам отдельными хуторами или небольшими аулами, чеченцы из-за нехватки земли засевали в основном столько, сколько хватало, и то с трудом, для годового пропитания семьи. Все хлебопашество ограничивалось посевом кукурузы, пшеницы в малом количестве и еще меньше проса. Количества накашиваемого чеченцами сена едва хватало, чтобы зимой прокормить скот, которого вообще было очень мало. Огороды и сады их были весьма невелики. Чеченцы сажали лук, чеснок, огурцы, тыкву и редко арбузы и дыни. Фруктовых деревьев было у них весьма немного, а виноград в Чечне растет только дикий.

Несмотря на это, жители равнины снабжали хлебом верхнеаргунских чеченцев, которые мало занимались земледелием и не имели хлеба для собственного пропитания. Необыкновенная умеренность в пище делала возможным такое снабжение. Сами не имея много хлеба, чеченцы, живущие на равнине, кормили множество нищих, спускавшихся с гор за подаянием. «Ежегодно через Осман-Юрт от сентября до апреля и позже, – говорит Клингер, – проходило до четырехсот человек нищих, полунагих тавлинцев, старых и молодых, мужчин, женщин и детей. Собравшись артелями от девяти до десяти человек, они обходили аулы, испрашивая подаяния ударами в бубен с припевом текста из Корана. Некоторые нанимались работать без платы, за кусок хлеба, за дневное пропитание или собирали черемшу, различные ягоды, которые выменивали на муку. В особенности жалки были толпы этих несчастных зимой, в сильный холод, когда они, лишенные всякой одежды, скитались из аула в аул. В каждом чеченском селении были установлены особые дни в году, когда жители приносили к мечети пищу для раздачи ее бедным».

Чеченцы, сами ощущавшие недостаток припасов, смотрели с неприязнью на толпы тавлинцев, будучи обязаны их подкармливать. Неловкость тавлинцев, их трусость и нахальство, часто выражавшиеся шуточными насмешками, возбуждали в чеченцах презрение к этим бродягам, зимой народ считал их присутствие особенно обременительным и тяжелым для себя.

Если у жителей равнины оставался излишек хлеба, в обмен на него они получали мед, воск, шерсть, сукно грубой выделки, плохие ковры домашнего изготовления, звериные шкуры, бурки, сафьян и т. п., которые они, в свою очередь, сбывали через мирных чеченцев кизлярским купцам и получали от них холст, грубые бумажные ткани, ситцы, самые дешевые шелковые ткани, железо, соль и медную посуду.

Ичкерийцы также занимались земледелием, но размеры возделанной земли были довольно незначительны. Для расширения своих полей они были вынуждены рубить лес и выжигать траву. Пахали сохой или же просто острой палкой делали борозду и клали туда зерна. Недостаток места – главная причина ограниченности посевов, состоявших главным образом из кукурузы, пшеницы, ячменя, незначительного количества проса и льна. Последний сеяли только ради масла, так как туземцы, незнакомые с выделкой холста, выбрасывают его стебель.

Несмотря на глинистый грунт, урожаи бывают довольно неплохие, лучше на тех местах, которые защищены с севера горами. Дожди, льющиеся почти ежедневно с 15 апреля и до 1 августа, оказывают большое влияние на урожаи: чем суше лето, тем жатва обильнее.

Почва горных пространств, осадочная по происхождению, состоит из глины с небольшим слоем чернозема. Во многих местах котловины и впадины заболочены, и почва оседает или сползает. Бывали случаи, что целый аул или часть горы сползали со своего места, оставляя после себя желтую глинистую осыпь. При больших дождях со склонов гор сползает густая масса в виде селей и уносит с собой весь чернозем вместе с засеянным зерном.

Скотоводство, как в Ичкерии, так и у жителей Ингушевского округа[197], было незначительно, скот хотя и силен, но мал ростом. Лошадей мало, и об увеличении их поголовья жители не заботились. Несколько в лучшем положении находилось овцеводство, которым занимались почти все ичкерийцы, овечью шерсть сбывали в Андию, где из нее выделывали бурки. Причиной неудовлетворительного состояния скотоводства был недостаток лугов, покосов и пастбищ. Сена было так мало, что его с трудом хватало на зиму.

«Приготовить покосное место в горах и потом собрать с него сено так же трудно, как и приспособление полей для посевов. Прежде всего нужно было крутые покатости гор очистить от камня; но так как величина многих из этих камней не позволяла людской силе сдвинуть их, то покосные места должны были оставаться между ними. Здесь-то под палящими лучами солнца горец работает косой и сгребает в небольшие копны накошенную траву. Непривычный человек едва ли бы сумел свободно ходить по этим покосным местам. Только доставка сена вниз горцу не трудна: копна обыкновенно туго переплетается древесными гибкими прутьями и в таком виде сталкивается под гору; нередко, впрочем, случается, что копна, ударившись о камень, разрывает связывающие ее прутья, и сено, всегда легкое и без бурьяна, разлетается по воздуху; горцу же остается смотреть, как изчезает быстро его труд, да снова взяться за другую копну».

Нехватка покосов заставляет жителей гор держать лишь самое ограниченное число скота, да и часто пасти его на чужих землях. Так, галгаевцы нанимали у казаков гору Ушхот, а большая часть ичкерийского скота паслась летом на северном склоне Сулако-Терского хребта.

Чеченцы, живущие на равнине, также не могли похвастать обилием скота, но здесь это объяснялось совершенно другими причинами. Чеченцы в прежнее время были богаты скотом, но двухлетнее истребление нами сена в 1840 и в 1841 годах совершенно расстроило их скотоводство. Их домашнюю птицу составляли только куры. Кроме того, чеченцы занимались немного пчеловодством и разведением в самых ограниченных размерах шелковичных червей, что лежало исключительно на женщинах.

Ремесленные изделия чеченцев ограничивались выделкой дурного пороха, довольно плохого сукна на зипун, сыромятной кожи, овчины, войлока, бурок и грубого холста, который ткали женщины. Все это продавалось или обменивалось на чугунные котлы, холст, крашенину, пестрядь, калмыцкий чай, небольшое количество стали и железа. Все эти вещи добывались через армян и других промышленников или мирных чеченцев, иногда через третьи или четвертые руки. Сами чеченцы торговлей занимались мало и считали это занятие постыдным. В краю, где война была не что иное, как разбой, а торговля – воровство, разбойник в мнении общества был гораздо почтеннее купца, потому что добыча первого покупалась удальством, трудами и опасностями, а второго – только ловкостью в обмане. Многие из племен, соседствующих с нашими границами, имели родственников среди мирных чеченцев. Пробираясь по ночам в их аулы, они приобретали с их помощью все необходимое в обмен на сыр, лук, масло или что-нибудь краденое. Прожив тайно день или два в доме своего мирного кунака, они возвращались с приобретенным товаром в свои горы. Свой своего не выдавал, а прекратить такой промысел было невозможно. Аулы мирных были разбросаны на значительное расстояние, не обносились ни забором, ни канавой и потому имели во все стороны множество выходов, дающих возможность легко ускользнуть от чужих глаз. Часто, однако же, подобные лица с нагруженными товаром арбами попадались в руки наших казаков.

Надтеречные и Сунженские чеченцы до 1840 года вели довольно значительную торговлю лесом. Они заготовляли зимой плоты стройного и дровяного леса и в половодье сплавляли их по Сунже и дальше по Тереку до Кизляра, где их собиралось ежегодно довольно много (до 600 плотов). Еще в Кизляр, богатый виноградными садами, они привозили обручи, бочарные доски и таркалы (колья, к которым привязывают лозу).

Лес в Чечне не являлся частной собственностью: каждый, кому он был нужен, мог рубить где угодно и сколько угодно, а при изобилии лесов вокруг покупать его не было никакой надобности, так что, собственно говоря, лес не представлял никакой ценности, кроме той, во что обходилась его доставка, стоившая, впрочем, по отсутствию дорог, довольно дорого. Жители Ичкерии и вообще горные снабжали живущих на равнине порохом, частично оружием, медной посудой, яблоками, грушами, виноградом и орехами. Торговля была преимущественно меновая. Мерой длины служил локоть, а для сыпучих тел наибольшая мера, известная чеченцам, была равна восьми нашим гарнцам и содержала пять сага, или чашек, две такие меры назывались мозоль. Для определения веса употребляли пуд (пунт) и фунт (герке), вешали безменом. По малому обращению золота, чеченцы имели скудное понятие о нем, не придавали ему особенной ценности, а предпочитали серебряные деньги, в особенности новую блестящую мелочь. Десять рублей они называли общим именем тюмепь, один рубль – сом, двадцать копеек серебром – эпуз, пять копеек – шаги, других названий денег не имели[198].

Глава 2

Религия. Основы учения о мюридизме. Духовенство и его положение. Суеверия. Колдуны и колдуньи. Порча и сглаз. Гадание

Господствующая религия чеченцев – ислам суннитского толка. Нагорные чеченцы никогда не были христианами и весьма строго придерживаются магометанства. Напротив, жители Большой и Малой Чечни, как свидетельствуют предания и развалины древних храмов, исповедовали некогда христианскую религию.

Следы христианства видны из того, что по-чеченски неделя называется точно так же, как и у грузин, – квирэ, а воскресенье – квиренд, то есть недельный день, пятница же называется у них пирескэ от грузинского параскеви. К этому можно прибавить, что при входе в Аргунское ущелье, близ аулов Атага и Чахкери, на том самом месте, где была построена Воздвиженская крепость, был найден большой каменный крест с выемкой для образа, от этого креста и крепость получила свое название.

Трудно определить, когда именно чеченцы приняли ислам, но достоверно можно утверждать, что разные племена этого народа принимали эту религию в разное время и в любом случае ислам утвердился у них не раньше начала XVIII века. Один из значительнейших тохумов (семейство) последним принял мусульманство около ста лет назад. Этот тохум носит имя Гуной, и его предпоследнее поколение, как известно, придерживалось некоторых христианских обычаев еще 60 лет назад.

– Не скрою от тебя, – говорил чеченец Заур майору Властову, – что я знаю наверное, что седьмой отец мой (предок в седьмом поколении) ел свинину. Я не помню крестов, но слыхал, что мы исповедовали какую-то другую веру, но какую именно, не знаю…

У назрановцев, или ингушей, кистин, галгаевцев, цори и джерахи религия смешанная. Большая часть их исповедует, как кажется, православие, другие магометанство, и, наконец, третья часть совершенные язычники. Христианство исповедует преимущественно простой народ, а семейства старейшин придерживаются ислама, поскольку он допускает многоженство.

Галгаевцы, хоть и называют себя мусульманами и имеют мулл, следуют совершенно особому богослужению. Они молятся только по ночам у четырехугольных столбов в рост человека, установленных на возвышенных местах или близ кладбищ. Молящийся становится на колени и кладет голову в маленькую нишу у подножия столба с восточной стороны. Исполняя некоторые христианские обряды, они в то же время поклоняются идолам.

У ингушей идол Гушмале пользуется уважением многих аулов и даже соседних племен. Ингуши почитали прежде нечто вроде человеческих скелетов. На двадцать верст ниже крепости Назрана по Сунже выстроена каменная будочка, в которой находятся эти скелеты. Теперь вера в них почти забыта, но ингуши и сейчас прикрывают их полотном в знак того, что и до сих пор сохраняют некоторое уважение к этим останкам. Предание утверждает, что скелеты принадлежат народу нарт, некогда жившему около Назрана, и что они оставались нетленными в течение 2000 лет, но с приходом русских стали портиться.

Ингуши признают единство Бога и, называя его Дайле, держат два поста – весной и осенью. Их главный жрец, называемый святым человеком, раньше жил при старинной каменной церкви на высокой горе неподалеку от аула Ингушевский. Церковь эта до сих пор в большом почете у ингушей. Они приносят ей в жертву скот, никто не смеет войти внутрь, и при приближении каждый падает ниц в знак глубокого уважения. Название церкви упоминается в клятвах, а стены ее служат убежищем больным и несчастным, которые селятся рядом с ней в специально построенных для этого хижинах. Подобно ингушам, кистины соблюдают пост в феврале и марте и во все время поста употребляют растительную, а не животную пищу.

Следуя некоторым христианским уставам, ингуши, кистины и галгаевцы празднуют, однако же, Новый год на три дня раньше нашего. Год свой они считают в 365 дней, но деления его на месяцы не знают. Ингуши имеют название дней недели, но счет их ведут с понедельника.

Накануне Нового года происходит гадание: одаренные даром предсказаний отправляются в ближайшее капище, ложатся животом на землю и лежат так всю ночь. На следующее утро, в день Нового года, они выходят из капища и объявляют то, что будто бы слышали от земли.

Народ в день Нового года отправляется в горы, где и приносит жертву Гальерду, почитаемому ими за святого. Гальерд – это дух, которому посвящены многие церкви и часовни, оставшиеся от бывшего некогда в этих краях христианства, или построены новые капища и жертвенники. Жертвоприношения этому святому – это изделия их незатейливого ремесла, главным образом свежеотлитые пули, которые и складываются в капище. Перед жертвоприношением зажигают восковые свечи, а после пируют и веселятся.

Кистины 5 июля собираются на гору Матхох, на вершине которой находится три памятника, обращенные фасадом на восток и называемые туземцами церквями. В одном они совершают празднества в честь святого Георгия, в другом – Божией Матери, а в третьем – святой Марине. Внутри строений нет ничего, кроме развешанных по стенам и в беспорядке наваленных на полу турьих, бараньих и оленьих рогов и нескольких значков и стаканов, принесенных в жертву. Места эти глубоко почитаются окрестными жителями, собирающимися на праздник из отдаленных селений. Праздник сопровождается жертвоприношениями, играми, песнями, плясками и продолжается часто несколько дней.

В деревне Хули кистинского племени существует пещера, около которой в скалу вделан железный крест. Пещера, так же как и находящаяся в том же ауле древняя церковь, посвящена святому Ерде. Пещера известна туземцам под именем Тамыч-Ерды, а церковь – Зодцох-Ерды, в последней до сих пор совершаются поклонения и жертвоприношения.

По преданию, лет четыреста назад Ерда Дударов, предок ныне существующей значительной фамилии в Тагаурском ущелье, построил церковь и назвал ее по-кистински Зодцох-Ерды, то есть во имя святого Ерды, пользующегося особым уважением среди кистинов. Каждый из жителей, начиная какое-нибудь дело, обращается с просьбой об успехе к этому святому, больные просят исцеления. В честь этого святого совершаются празднества – по указанию одних, в середине июня, а по словам других, в августе перед началом жатвы и в октябре.

В день праздника все кистины, кто только почитает святого Ерду, независимо от пола и возраста, собираются в хулинскую церковь. Мужчины молятся днем, женщины же приходят в храм только ночью. Празднество начинается молитвой, которую произносит каждый молящийся:

– Дай, Господи, милость свою, и ты, святой Ерда, окажи ее вместе с Матциала (святой Матвей, по преданию кистин, был первым почитателем церкви и установил обряд жертвоприношения), чтобы в хлебе было плодородие, в скоте изобилие, а в детях счастье. Избави их от вражды и всякого несчастья, но если кто из них будет иметь вражду, то чтобы он мог преодолеть ее навсегда и во всякое время.

Окончив молитву, пришедшие приносят жертвы – разных животных, при заклании которых всегда обращаются на восток. Затем начинается праздник, продолжающийся целые сутки, – песни, пляски, пьянство и обжорство.

В середине июня джерахи вместе с кистинами отмечают праздник в честь Мацели (Божией Матери), которой посвящена церковь или, лучше сказать, часовня на так называемой Столовой горе, которую видно из Владикавказа.

Отправляясь на праздник, жители берут с собой скот, предназначенный на жертву, кроме того, каждый обязан сделать приношение – стакан, колокольчик, значок и пр. Подобные священные места всегда завалены такими приношениями и костями жертв, и никто не трогает их из опасения Божьего гнева. Для отправления праздника выбирается один из жрецов, который и управляет церемонией. Накануне праздника он велит, чтобы все имеющиеся взрослые девушки собрались поутру в назначенном месте. Туда же приходят и мужчины, желающие принять участие в празднике. «По сборе всех на место жрец-церемониймейстер выбирает самую красивую девушку и предлагает ей идти вперед, а сам следует за ней, держась за ее платье; примеру жреца следуют и другие. Таким образом составляются пары, которые одна за другой подымаются на гору к священному месту». Принеся на горе жертву, туземцы пируют[199].

У галгаевцев близ аула Хейры есть старинная церковь, называемая туземцами Каба-Ерды, основанная, по мнению некоторых, в XII веке. Церковь эта в большом почете у жителей. Два раза в год, на Пасху и в Троицын день, галгаевцы собираются к церкви, «делают жертвоприношения, бьют быков и баранов, спрыскивая их кровью стены и помост и прибивая головы жертв к стенам церкви, после чего бывает джигитовка и пиршество».

Точно таким же почетом пользуются у этого племени часовня Дзорах-деэл и церковь Тхабяй-Ерды[200], рядом с которой жители оставляют без всякого присмотра хлеб, сено, дрова и пр., совершенно уверенные, что никто не осмелится похитить отданное под защиту церкви. Об этой церкви у галгаевцев ходит точно такой же рассказ о человеческих костях, какой существует у осетин и приведен выше. «По рассказу стариков, – пишет Грабовский, – в одной из полуразрушенных келий, окружающих церковь, есть отверстие (заложенное), ведущее в подземелье, в котором хранится человеческая кость, бедро, имеющее в длину с лишком два аршина. Когда в горах бывает засуха (редкое явление), жители окрестных аулов собираются к церкви и поручают одному из почтенных стариков отправиться в названное подземелье достать оттуда кость; с нею, сопутствуемый народом, выборный идет к реке Ассе, погружает ее несколько раз в воду и затем опять относит в место хранилища ее. Туземцы уверяют, что всегда, как они прибегнут к этой церемонии, дождь льет ливмя[201]. Кроме того, некоторые туземцы по секрету рассказывают, что там же, в другом подземелье, хранятся книги и церковная утварь, но никто не вызывается указать это место, как и то, где хранится благодетельная кость».

Подобно осетинам, племена ингушей, кистин и галгаевцев считают в году три главных праздника: Новый год, День пророка Ильи и Троицу[202]. Имея очень много сходства в образе жизни и обычаях с осетинами, племена эти не отличаются от последних и по обрядам, совершаемым во время праздников, и сами праздники бывают в одно время с осетинскими.

Остальное население Чечни исповедует ислам. По правилам этой религии, женщины, кроме самых дряхлых старух, не допускаются в мечеть. Причина в том, что женщины обязаны молиться с открытыми лицами, что допустимо только в присутствии самых близких родственников. К тому же перед молитвой женщина обязана снять с себя шальвары, чтобы устранить всякое сомнение в своей телесной чистоте[203].

Хотя сам Магомет отвергал монашество и сказал, что нет монашества в исламе (ля рагбанияти фи-ль ислам), впоследствии возникло много монашеских орденов, основанных с самыми разными целями. Среди прочих появился и мюридизм, проповедующий тарикат, или истинный путь к спасению.

Учение ислама состоит, собственно, из трех проявлений духовной деятельности пророка: шариата, мюридизма и хакиката.

Шариат – это исключительно наставление или живое слово Магомета и заключает в себе правила, которыми следует руководствоваться в жизни каждому правоверному. Исполнители шариата – это духовные лица, которые носят название улемов, кади, муфтиев и мулл. Они обязаны проповедовать добродетель, примирять враждующих, решать споры, судить за проступки и определять наказания. А также следить за чистотой религии, заботиться о ее распространении и в отношении богослужения и исполнения религиозных постановлений, отправлять по пятницам или в праздничные дни установленные молебны и совершать различные обряды.

В истории развития магометанского учения и в ряду религиозных революций среди мусульман играет весьма важную роль мюридизм, основанный на трех началах: да'вате, джихаде и тарикате. Да’ват означает, собственно, приглашение к восстанию против ненавистной власти и защите законных или религиозных прав мусульман.

Приобретя силу и власть, Магомет стал посылать доверенных лиц к соседним властителям с приглашением принять ислам по собственному желанию. В случае отказа пророк начинал джихад, что означает двойка за веру», и силой принуждал отказавшихся к тому, чего они не захотели принять добровольно. Впоследствии многие из его преемников и даже «всякий самозванец, устроивши начало своего политического или духовного поприща, посылал из числа своих друзей и сподвижников агентов и миссионеров с приглашением (с да’ватом) жителей разных стран последовать его учению или под его знамя». Отказ приглашенных вызывал распространение учения мечом, то есть при помощи джихада.Таким образом, джихад — это результат отказа от да’вата.

Джихад в руках халифов долгое время служил лучшим орудием для завоевания и объяснялся мусульманами как дело священное и совершенно законное. «О, пророк! – говорит Аллах словами Корана Магомету. – Ратуй против неверных и богоотступников и будь жесток к ним: их жилищем будет ад, и скверная дорога предстоит им туда… Бог обетовал правоверным обоего пола сады в раю, в которых протекают вечные ручейки, и блаженные жилища в садах аднских…[204] Поистине, те, которые веруют и которые оставляют свое отечество и воюют на пути Божием – поистине, те ищут с надеждою милости Аллаха»[205]. Такое положение, лежащее в основе религии, естественным образом становилось непременным заветом для каждого мусульманина вести войну за веру, тем более что, кроме загробной награды, обещанной каждому павшему в джихаде и даже участвовавшему в нем и не погибшему, предоставлялись существенные материальные выгоды в земной жизни. По установлению Магомета, добыча, головы и имущество побежденных, их жены и дети становились собственностью победителей. «Голодным подданным имама, – пишет Казем-Бек, – джихад, конечно, должен быть милее и усладительнее, чем охота для страстного охотника».

Совершенно противоположно джихаду учение тариката.

Тарикат, или путь к Богу, служит указанием нравственного пути, по которому должен следовать каждый правоверный, чтобы достичь блаженства. Последователей этого учения называют по-персидски иманами (имамами) и пирами, а по-арабски шейхами, суфиями, муршидами и пр. Истинные адепты учения должны искать уединения, день и ночь молиться Богу, отличаться восторженной любовью к Творцу, не заботиться о суете мирской, не вмешиваться в светские дела, отказаться от власти и пи в коем случае не применять оружия.

Хакикат — это видение или верование пророка.

Из всех трех – шариата, мюридизма и хакиката – только шариат обязателен для всех без исключения мусульман. Тот, кто не повинуется шариату и его законам, не имеет права назваться правоверным, и такого человека в будущем ожидают не блаженство, не гурии, а муки в адском огне.

Тарикату же могут следовать только желающие и избранные, те, кто не довольствуется обещаниями райских наслаждений, а проникнут глубокой верой в величие Бога и пониманием ничтожества земной жизни.

Еще при жизни Магомета встречались благочестивые люди, которые по внутреннему влечению совершенно удалялись от мира и предавались молитве и самоизнурению. Проводя дни и ночи в пустынях и пещерах, они питались кореньями трав и своими поступками возбуждали удивление, а у некоторых даже уважение к подобному подвижничеству. Эти боголюбивые люди впоследствии составили братство, очень похожее на христианское монашество.

Сам Магомет не был против учения, которое ныне известно под именем тариката, он даже присвоил его себе, сказав: «Тарикат – это мои деяния». Но пророк не любил христианского монашества из-за того, что оно требовало безбрачия, а потому приведенные выше слова: «Нет монашества в исламе» – следует понимать в том смысле, что в исламе нет монашества с христианскими правилами.

Таким образом, тарикат — это не новое учение, оно появилось почти одновременно с исламом или по крайней мере застало в живых главу ислама – самого пророка Магомета.

Желающий следовать тарикату должен отречься от мира и предаться созерцанию истинного Бога. Для достижения этой цели он должен обратиться к опытному наставнику, который мог бы сообщить ему все таинства и условия для достижения высшей степени нравственного совершенства. Обучающий тарикату называется муршид (указующий путь), а обучающийся или следующий учению муршида – мюрид (взыскующий истины). Основы этого учения, приведенные в систему, и составляют часть того, что называют мюридизмом.

Желающий отречься от мира готовит себя к этому молитвой, потом приходит к муршиду и просит принять его в ученики. Они отправляются в особую комнату и преклоняют колени на ковре, не запятнанном прикосновением ничего нечистого. Муршид читает молитву, основой которой служат определенные телодвижения и произнесение некоторых строк Корана, затем, усадив пришедшего перед собой, муршид берет его за руки и предлагает отречься от прежних грехов и воздержаться от будущих. Муршид называет при этом имена всех угодников и святых, которые после Магомета устно передавали откровение и созерцание, и, духовно связав этим ученика с мединским пророком, просит его углубиться в себя так, чтобы в мыслях его ничего не оставалось, кроме мысли о Боге, а в памяти и воображении постоянно звучало слово Алла! Это первая степень учения, так сказать, нравственного воспитания и очищения, оба, и учитель и ученик, просиживают так некоторое время. Ученик получает довольно странное название Адамиюль Машраб (похожий на Адама), которое и возлагает на него обязанность в течение 120 дней ежедневно приходить к учителю для созерцаний. Затем ученик проходит еще четыре степени очищения, на каждую уходит по 40 дней, и постепенно уподобляется пророкам-законодателям: Адаму, Аврааму, Моисею, Иисусу и Магомету.

По мнению мусульман, не все пророки в равной мере содействовали образованию человечества. Только пятеро из них, чьи имена приведены выше, могут быть названы истинными представителями разных степеней развития человечества: первые четыре – прошедших и современных им, а последний – и прошедшего и будущего. Поэтому для нравственного воспитания мюрида и необходимо пройти все эти степени.

Когда этот этап пройден, следуют приемы созерцания. «Муршид приказывает мюриду затаить дыхание в нижней части желудка и, произнося там мысленно слово ля, возводить постепенно дыхание с удержанием окончательного звука япроизнесенного слова до вершины головы, откуда, направив дыхание в правое плечо, произнести там илляхи, и оттуда, сосредоточив его в сердце, произнести этим органом окончательные два слова символа иль-Алла. Процесс этот повторяется до 21 раза. Непосредственно после перевода дыхания он произносит языком славословие: Мухаммед пророк Бога, да будет над ним и над потомками его милость Всевышнего Бога и поклонение, и присовокупляет слова: о Боже! Ты желание мое и довольство мое». Затем опять задерживает дыхание и должен в течение суток повторить это действие до 500 раз. В этом-то, собственно, и заключается посвящение в таинство тариката.

Названия муршид и мюрид впервые появились среди отшельников и последователей тариката. На мусульманском Востоке звание мюридов носило сначала только монашеское сословие, но впоследствии появились и частные мюриды, число которых постепенно росло. Люди, достигшие более-менее высокого знания тариката и не принадлежащие ни к какому монашескому ордену, имели своих последователей или учеников, также называвшихся мюридами и не имевших иной цели, кроме преданности своему духовному учителю.

С таким миролюбивым настроением тарикат и вообще мюридизм появился и в Дагестане. Он не имел никакого политического характера до тех пор, пока не появились люди, соединившие в своем лице духовную власть по шариату и тарикат, решившие действовать при помощи фанатизма на своих учеников или мюридов и посылавшие им да’ват, или приглашение на джихад.

Положив в основу своей проповеди исключительно политическую цель, войну за веру, сохранив название мюридизма и продолжая называть последователей своего учения мюридами, предводители горцев, поднявшие знамя восстания, стали внушать народу, что для чистоты религии необходим газават (священная война) против поработителей веры, что за потери и лишения, испытанные в здешней конечной жизни (дунья), правоверных ожидают наслаждения и блаженство в будущей (ахират).

Такие проповеди и последующие события совершенно извратили учение о мюридизме в Дагестане, и оно обрело там новый своеобразный вид. Я остановлюсь здесь только на характере и особенностях его последователей и на их борьбе с русскими.

Истинные фанатики Чечни и Дагестана, или так называемые мюриды, никогда не расстаются с религиозными атрибутами, сохранение которых на себе считают делом праведным и угодным Богу. Такими атрибутами считаются чалма на голове или тюрбан (амамед), зубочистка (сивак), подобие нашей бритвенной кисти с конским волосом, оправленными в ручку или из дерева арак, растущего в Аравии, или в косточку из гусиной ножки, и, наконец, серебряное или медное кольцо, которое носят на мизинце правой руки. По их понятиям, совершение одного намаза (молитвы) в чалме приравнивается к 25 намазам без нее, а с прибавлением зубочистки и кольца – к шестидесяти.

Столь важное значение кольца основано на легенде, существующей у мусульман. Однажды в Египте (Миссири) во время молитвы Магомета в поле к нему приползла змея, которую преследовала кошка, и стала умолять пророка спасти ее за пазухой от угрожающей ей опасности. Пророк исполнил ее просьбу, но змея, не чувствуя себя в безопасности за пазухой Магомета, попросила его скрыть ее в своих внутренностях на самое короткое время. Пророк открыл рот, и змея исчезла. Преследовавшая змею кошка, увидев, что добыча исчезла, удалилась в кусты, тогда пророк предложил змее выйти из предоставленного ей убежища. Змея отплатила за помощь неблагодарностью и обещала выползти, только когда великий человек даст ей полакомиться одной из любимейших частей своего тела. Магомет дал ей на съедение мизинец правой руки. Змея, наполовину высунувшись изо рта пророка, впилась в его мизинец, как вдруг из-за куста выскочила кошка, ухватила змею своими лапами и, вытащив ее на землю, убила. В благодарность пророк погладил кошку, отчего та получила способность никогда не падать с высоты на спину, а всегда на ноги, а свой израненный палец украсил колечком, которое и не снимал до самой смерти. Оттого и мусульмане ношение колечка считают делом священным.

Отличительные качества дагестанского мюрида – ханжество, хитрость, притворство и шарлатанство. Мюрида легко отличить от прочих мусульман по следующим признакам: мюрид не пропустит ни одного намаза и сделает их больше, чем положено; носит карманные часы, преимущественно медные; никогда не расстается с четками, зубочисткой и колечком; если рядом нет христианина, надевает для молитвы чалму; в присутствии гяура всегда шепчет молитву; боится табачного дыма; избегает встречи с христианскими женщинами, а своих жен держит взаперти и под покрывалом; не пьет чай с сахаром, не носит золотых вещей, не надевает европейского платья; красит бороду, только когда предстоит бить христиан; в установленное для намазов время криком призывает правоверных к молитве и пр.

«Мюрида, приходящего к учителю, – говорит Ханыков, – спрашивают только о знании закона и о решимости его отречься от грехов, а далее он возвышается единственно по мере его развития нравственных совершенств, следовательно, ни ум в светском значении этого слова, ни богатство, ни рождение не имеют никакого значения у последователей тариката, так что простолюдин, очистивший сердце свое постом и молитвой и достигший последних степеней нравственного образования, стоит несравненно выше одаренного всеми благами вельможи, который, признав их ничтожество, прибегает к муршиду с просьбой о наставлении в тарикате… Гораздо важнее по последствиям своим другое коренное правило мюридизма – это привязанность учеников к учителю, которая должна быть так сильна, что они обязаны не только исполнять волю муршида, но даже стараться предупреждать его желания, прежде чем он выскажет их, понимая потаенные помыслы его искренне любящим сердцем».

Таким образом, в основе мюридизма лежат два важных условия: одно чисто демократическое, позволяет возвышаться людям хитрым, ловким и часто руководствующимся лишь корыстными целями, другое же дает средство умным и властолюбивым муршидам руководить массой своих учеников и направлять их действия к достижению своих личных целей. Последнего тем легче достичь, что мюридизм основан на неразрывной духовной связи между муршидом (учителем) и мюридом (учеником). Связь эта настолько сильна, что воля первого является законом для второго. В этом-то отношении распространение мюридизма на Кавказе и было опасно для нас, потому что муршид объединял всех мюридов в одно общество, побуждал их на разные подвиги ради чистоты веры, главным образом на войну против врагов ислама.

Мюрид должен быть грамотным, знать и другие священные книги, но у Шамиля большая часть мюридов были неграмотны. Они носили особую чалму, не курили, не пили водки и вина, но, воюя с русскими, не имели времени строго соблюдать учение, а оттого были не монашествующим орденом, а толпой вольницы, действовавшей по указанию предводителя.

Таким образом, мюридизм со времени восстания в Дагестане получил исключительно политическую направленность в соответствии с целями предводителей этого восстания. Появилось два вида последователей мюридизма, совершенно противоположных по духу и деятельности, одних можно назвать мюридами по тарикату, а других – наибскими мюридами. Первые посвящали жизнь исключительно изучению тариката, разрывали все связи с внешним миром, удалялись от всего, что напоминало житейскую суету, и в особенности избегали любых враждебных действий, а следовательно, и войны.

Вторые же, или наибские мюриды, были слепыми исполнителями воли начальства. Звание наибского мюрида мог получить только тот, кто был лично известен наибу или общине, к которой принадлежал мюрид. От такого мюрида не требовалось ни особенной религиозности, ни глубоких познаний в книжной премудрости, достаточно было худо-бедно разбирать Коран, зато требовалась твердая уверенность в необходимости священной войны, или газавата, отсутствие физических недостатков, которые могут препятствовать владеть оружием, и, главное, неукоснительное повиновение своему наибу, «как бы ни были бесчеловечны и нелепы его приказания».

Все, что было необходимо для жизни и участия в войне, как то: лошадь, оружие, одежду, если он в ней нуждался, мюрид получал от наиба, часто и все его семейство находилось на наибском содержании. «Такие условия, – пишет А. Руновский со слов Шамиля, – служили верной приманкой для людей, которым нечего было есть или нечего было терять. Впрочем, и богатые люди шли в мюриды, и чуть ли еще не с большей охотой, увлекаемые честолюбием: служба мюридов считалась самой почетной в крае, и мюриды, особенно состоявшие лично при Шамиле, если не пользовались особенною любовью, то одним видом своим внушали страх всякому».

Имея в виду политическую цель, Шамиль сумел достичь того, что мюриды присягали на Коране: забыть узы родства, не щадить близких родственников, а свято и беспрекословно исполнять волю повелителя. Мюриды были единственной поддержкой Шамиля, их руками он уничтожал вредных для себя людей тем более легко, что мюрид, убивший кого бы то ни было, не подлежал кайлы (кровной мести). Он был под защитой Шамиля и в полной зависимости от него, а следовательно, в такой же зависимости была и вся его семья[206]. В лице своих мюридов Шамиль имел под рукой у себя и у своих ближайших помощников людей полностью преданных, всегда готовых к безотлагательному исполнению мер, которые требовались тогдашним исключительным положением страны и разнородностью ее населения.

Из сказанного видно, что мюридизм в Дагестане принял совершенно противоположное направление, чем в остальном мусульманском мире. Там мюрид избегал войны и выражал отвращение к любым проявлениям вражды, а в Дагестане, напротив, война была священным долгом каждого наибского мюрида и его единственным делом. Оттого-то истинные последователи тариката не пользовались в Дагестане особой популярностью. Правда, их уважали как тех, кто ведет богоугодную жизнь, как ученых, постигших область религиозных истин, но считали их людьми совершенно бесполезными, лентяями и отчасти трусами.

Истинное учение тариката прямо противоречило воинственным наклонностям независимого дагестанского народа и в особенности его предводителей, а потому последние смотрели недоброжелательно на проповедников тариката, как на личных врагов, отвлекающих от их воинственных знамен сотни нужных им людей. Отсутствие грамотности и знаний делало народ слепым орудием проповедников религии, которые сумели развить в мюридах религиозный фанатизм, всегда появляющийся там, где люди не имеют ясного и определенного понятия о своей религии.

Чтобы еще больше возвысить мюридизм в глазах народа, Шамиль установил особые правила, согласно которым весь народ носил чалмы, как символ мюридизма: муллы – зеленые, наибы, управлявшие общинами, – желтые, сотенные начальники – пестрые, чауши (глашатаи) – красные, хаджи (те, кто побывал в Мекке) – коричневые, палачи и фискалы – черные, а все остальные – белые.

После покорения Чечни и Дагестана русское правительство разрешило носить чалмы только тем, кто побывал в Мекке.

Внешние признаки, служившие, так сказать, вывеской степени религиозности каждого из подвластных Шамилю, не делали их истинными мусульманами. Как чеченцы, так и жители Дагестана, о которых будет сказано ниже, соблюдали учение пророка и слова Корана далеко не во всей точности. Только самые ярые мюриды строго держались внешней и обрядовой стороны учения, остальное население даже в этом не следовало их примеру. Само чеченское духовенство готово было толковать Коран вкривь и вкось. Если мулла видел легкий способ поживиться за счет суеверия своего духовного сына, он разрешал то, что вчера признавал святотатственным или по крайней мере недопустимым для мусульманина.

Мусульманскому духовенству, по смыслу самого Корана, дано не только высокое значение и почетное место в обществе, но и власть гражданская, дающая возможность иметь большое влияние в общественном управлении. Верховный правитель многих мусульманских народов – это вместе с тем и глава духовенства. По завету Магомета суд и расправа у правоверных должны вершиться по шариату, то есть согласно тем правилам, которые изложены в Коране, относительно всевозможных видов преступлений. Толкователем этих правил было духовенство, часто производившее разбирательство и выносившее приговор. Отсюда и идет то значение и влияние, которыми пользовалось и пользуется исламское духовенство, стоящее по образованности выше всех классов народа. Это преимущество дает ему могущественное средство управлять умами легковерных мусульман. Такое значение духовенство приобрело в Турции, Персии, в наших закавказских ханствах и даже в Дагестане. Из всех мусульманских земель в одной Чечне духовенство никогда не пользовалось таким влиянием.

В Чечне, где жители всегда были плохими мусульманами, где не существовало ни единства, ни порядка и где, в особенности до Шамиля, ружье и шашка решали почти все дела, духовенство не имело особенного веса. Суд по шариату, как слишком строгий по нравам чеченцев, применялся только в редких случаях.

Власть духовенства, не основанная на уважении к религии и на некотором гражданском порядке, не могла найти пригодной почвы для укоренения в обществе; не поддерживаемое к тому же чувством собственного достоинства, чеченское духовенство пришло в упадок. До появления Шамиля духовенство в Чечне было бедно и невежественно до такой степени, что во всей Чечне не было ни одного ученого, и молодые люди, желавшие приобрести знания или хотя бы изучить арабский язык настолько, чтобы уметь прочесть Коран, должны были отправляться для этого в Чиркей, Акушу или в Казикумух. Все преимущество чеченского духовенства над прихожанами заключалось в посредственном знании грамоты, которая делала их необходимыми для нуждавшихся в составлении письменных актов, эта необходимость и давала им еще некоторое значение в народе. При поступлении в духовное звание не требовалось никакого обряда, а требовалась только грамотность. Мусульманское богослужение не требует никакой подготовки, оно состоит из дневных молитв, известных почти каждому.

Недостаток и в этом скудном образовании был причиной того, что у многих племен нагорных чеченцев почти все муллы были пришлыми. Каждый аул выбирал кого-нибудь из грамотных и признавал своим муллой. Из нескольких мулл выбирали кади. «Звание это, – говорит Ад. П. Верже, – не совмещало в себе какой-либо высшей степени в духовной иерархии и не предоставляло ему никакой власти над прочими муллами. Кади был не что иное, как доверенное духовное лицо, которому предоставлялось перед прочими муллами исключительное право разбирательства по шариату случающихся в его околотке тяжб, составление письменных актов и вообще все гражданские дела, в которые допускалось вмешательство духовенства. Впрочем, кади в Чечне было немного, потому что избрание их требовало от жителей единства, которое трудно было установить между ними».

Из этого видно, что круг деятельности чеченского духовенства был крайне ограничен. Не получая никаких особенных доходов с прихожан, зато имея большой запас свободного времени, духовенство посвящало его торговле и земледелию. В Чечне каждый мулла получал, как и его прихожане, определенный участок земли, которым и кормился.

С установлением в Чечне власти Шамиля духовенство в глазах народа значительно поднялось, но не настолько, чтобы главенствовать. Мулл в Чечне по-прежнему уважали довольно мало. Они сами не столько заботились о распространении ислама и чистоте религии, сколько хлопотали о поддержании суеверий. К ним чаще прибегали за помощью, когда нужно было написать какой-нибудь талисман, приворожить возлюбленную или возлюбленного. Получая за это в подарок несколько баранов, муллы не отказывались от исполнения таких просьб и вообще уверяли, что Коран открывает им все темное и скрытное. Если случалась засуха, жители спешили к мулле и просили его отыскать в книге день, в который можно назначить церемонию для вызывания дождя.

Давно уже стоят жаркие дни, сухая мгла скрывает от глаз равнину и горы, трава выгорела, а над землей колеблется раскаленный воздух. Листья кукурузы завяли и опустились, множество мышей, вызванных засухой, точат ее корни, скот болеет, начался и падеж. «В аулах по дорогам не было видно ни души; даже собаки забились под изгороди, в тень, и валялись как трупы». Все ждало дождя – но он не шел. В жарком климате засуха есть величайшее зло, особенно если она наступает весенней порой. Тогда она лишает все живое настоящего и будущего пропитания. В краю, где доставка хлеба или вовсе невозможна, или очень затруднительна, голод – неминуемый наследник неурожая. Такой народ, как чеченцы, искони живет от дня до вечера, не вспоминает, что было третьего дня, и мало думает, что будет завтра. Но когда бедствие, которое народ считал за тридевять земель, вдруг является перед глазами, он начинает плакать, шумит и бросается из стороны в сторону. Так было и теперь.

Жители аула несколько раз ходили к мулле и просили его вымолить у неба воды. Мулла порылся в книгах и глубокомысленно заметил, что следует подождать еще немного, пока он не отыщет соответствующий день. Народ разошелся, довольный и тем, что мулла хоть нескоро, но отыщет такой день и даст им дождя. Мулла время от времени внимательно присматривался к направлению ветров и к склонам гор, особенно с юго-западной стороны. Однажды он с удовольствием подметил, «что на плоскости, над мглою, образовываются небольшие темные ядра: из-за гор с восточной стороны показываются и исчезают белые облака, а главное, из-за гор с юго-западной стороны от времени до времени прорывается свежий ветерок; это яльчимох — дождевой ветер».

Вечером после молитвы, по обыкновению, кучка хозяев сидела у мечети, среди них был и мулла, глубокомысленно водивший палкой по песку. Разговор шел о необходимости дождя. Мулла говорил, что засуха – это следствие гнева Божия, что народ опоганился: курит табак, пьет вино и не следует правилам истинного мусульманства.

– Проклятие на таких, – говорил мулла, – они навлекают гнев Божий… Сегодня же ночью нужно возвестить проклятие, иначе нет пользы.

Собравшиеся только того и ждали.

«Разойдясь по домам, они приготовили ружья и, когда стемнело, подняли стрельбу, громко крича проклятие тем, кто свертывает папиросы из кукурузного листа, пьет водку и принимает ложную присягу. Сотни выстрелов раздавались в течение получаса. Казалось, в ауле идет самый одушевленный бой. Наконец все успокоилось, и аул заснул».

Мулла посмотрел на небо, обвел его глазами, обратил особое внимание на юго-запад и, совершенно довольный, отправился в свою саклю. На следующий день он пригласил народ на испрошение дождя.

Мужчины, женщины и дети толпами спешили к реке. Женщины несли хлеб, мужчины котлы и посуду, а некоторые гнали быков, предназначенных в жертву. Мулла, собрав возле себя кружок грамотных, напевал с ними молитву, а молодые собирали камни, которые складывали в кучу около поющих. Те вместе с муллой брали камешки, читали над ними таинственные слова и, поплевав немного на каждый, откладывали в сторону. Несколько человек из собравшейся толпы отсчитывали оплеванные камни и передавали молодежи, которая бросала их в реку или зарывала в землю. Это продолжалось несколько часов и кончилось, только когда было насчитано 70 тысяч камней – роковое число, без которого нельзя вымолить дождя. В это же самое время мальчики бросались в воду нераздетые и получали за это подарки.

Набросав в реку 70 тысяч камней, зарезав быков, собравшиеся наварили мяса, наелись, напились и отправились в аул. На следующее утро многие из хозяев уверяли, что ночью шел дождь, впрочем небольшой. «Как бы то ни было, но с юго-запада надвинулись черные тучи и стали слышны глухие раскаты грома; к вечеру заволокло все небо, а в ночь с субботы на воскресенье хлынул проливной дождь[207]. Зелень сделалась ярче, кукуруза выпрямилась, и находчивый мулла торжествовал…»

Сам Шамиль нередко прибегал к подобному шарлатанству, распространяя слухи, что имеет непосредственный контакт с Магометом, будто бы являющимся к нему в виде голубя и в других видах. Для приобретения большей популярности он старался показать, что он избранник Божий и, так сказать, наследник пророка. Магомет начал свое поприще бегством из Мекки в Медину, это бегство называется гиджрет или гиджра, и от него идет летосчисление мусульман. Шамиль назвал гиджретом свое переселение из Гимры в Ашильту и считает с этого времени начало своего имамства, несмотря на то что после смерти Кази-муллы до Шамиля был еще имам Гамзат-бек. Магомет всех спутников своего бегства назвал мухаджирет, Шамиль точно так же назвал всех бежавших с ним из Гимры в Ашильту и, кроме того, всех мусульман, которые, бежав от неверных, искали его защиты и покровительства. Жителей Медины, у которых укрылся Магомет, пророк назвал почетным именем ансар (помощники, сподвижники). Шамиль точно так же называл жителей Ашильты, приютивших его.

«Все эти и подобные тонкости, – говорит Казем-бек, – придавали Шамилю высокое значение в глазах его подданных; в особенности он пользовался уважением различных легковерных обществ Дагестана, которые смотрели на него как на наместника пророка… Мохаммед диктовал свой Коран отрывками, которые писались на лоскутках кожи и коры древесной. Шамиль передавал свою волю мюридам и наибам на самых маленьких лоскутках бумаги. Я никогда не видел, чтобы его письма имели более трех вершков длины и двух вершков ширины. Это также была одна из утонченностей в подражание пророку, которым Шамиль привлекал к себе народ».

В важных случаях, когда необходимы были крутые, решительные меры, Шамиль прибегал к так называемому хальвату. Уединившись на продолжительный срок, он постился, по-видимому до совершенного истощения, а потом, собрав к себе отовсюду мулл и кади, торжественно сообщал, что к нему явился сам пророк, объявил важное откровение и благословил на такое-то предприятие. Затем имам выходил к толпе народа, с нетерпением ожидавшей разъяснения его загадочного поведения, и уже напрямик объявлял волю Магомета. Случалось, что для большего убеждения народа в непогрешимости своих действий он подсылал какого-нибудь отшельника, известного своей строгой жизнью, который с его слов проповедовал народу о суете мирской, о наслаждениях, ожидающих правоверных в раю Магомета, о прелестных гуриях, и такими проповедями склонял толпу к действиям, которые нужны были Шамилю. Подготовляя таким образом своих подвластных, имам объявлял им свои намерения, будто бы внушенные ему самим Богом, и почти всегда достигал своей цели.

Суеверный народ при старании духовенства верил этим россказням и считал Шамиля едва ли не святым, так что у жителей Ведено был даже обычай в важных случаях клясться именем имама. Насколько сильно было развито суеверие и легковерие среди чеченцев и до какой степени они верили в святость Шамиля, видно из следующего поступка имама.

В 1843 году жители Большой и Малой Чечни, теснимые русскими войсками, пришли в крайнее разорение. Сознавая безысходность своего положения и неспособность сопротивляться и не видя помощи со стороны аварских (лезгинских) сообществ, чеченцы решили послать Шамилю просьбу о помощи и просить его прислать им такое количество войск, пеших и конных, с каким они могли бы не только отразить неприятеля, но и выгнать русских из Чечни или же дозволить им покориться русскому правительству, бороться с которым они уже не в силах.

Долго не находилось охотников отправиться к Шамилю с подобным поручением. Вызваться на столь опасное дело значило рисковать если не головой, то по крайней мере носом, ушами, глазами или вернуться к семье с зашитым ртом. Общее благо требовало, однако, жертвы, и чеченцы решили избрать и отправить депутатов по жребию, который пал на четырех человек из аула Гуной. Трусость в глазах чеченца достойна наказания и общего презрения. Для труса нет жизни среди соплеменников. Это было единственным побуждением сохранить внешнее спокойствие для депутатов, не выказавших страха и отправившихся в Дарго с челобитной от имени чеченского народа. Дорогой, зная, что перед Шамилем никто не может не только произнести вслух, но даже подумать о покорности гяурам, депутаты стали придумывать, как избежать гнева имама. Старший из депутатов, чеченец Тепи, предложил обратиться прежде к Ханум – матери Шамиля – и просить ее ходатайства у сына. Не принимая ничьих советов, Шамиль исполнял все желания и просьбы матери, как завет священного Корана. По ее просьбе сын часто прощал приговоренных к смерти, возвращал имущество ограбленным, и каждый день толпа окружала саклю старушки, славившейся добродетелью и покровительством обиженным.

Товарищи с радостью приняли предложение Тепи, тем более что в Дарго у него был кунак – Хасим-мулла, через которого и решено было воздействовать на добрую Ханум. Зная, что в Дагестане ни одна просьба не обходится без подарков тем, кто может повлиять на ее исполнение, чеченцы снабдили депутатов значительной суммой.

Приехав в Дарго и захватив с собой 300 рублей блестящей монетой, Тепи отправился к Хасим-мулле. После обычных приветствий пришедший рассказал о цели своего прихода. Мулла нахмурил брови и объявил наотрез, что мать Шамиля хоть и женщина, но отлично понимает, как велико преступление и грех, затеваемый чеченцами, которые вопреки божественным словам Корана решаются искать покровительства гяуров (неверных).

– Нет! – кричал запальчивый мулла. – Ваши чеченцы недостойны называться сторонниками пророка, если они хотят променять вечное блаженство на временное успокоение. Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк его, только их должны бояться правоверные и на них одних возлагать надежды. Понимаете ли вы, – продолжал мулла, – что ваше неверие в милосердие Аллаха и Магомета – важнейшие причины, почему Бог допускает русским издеваться над правоверными? Вы страшитесь смерти от руки гяура, тогда как она пролагает вам самый прямой путь в бесконечное блаженство, украшенное прелестными гуриями. Предложение, с каким вы приехали к великому законоучителю, простительно только женщинам, но вы не произнесете его безнаказанно перед лицом Шамиля. Вы уже не вернетесь к вашим преступным чеченцам, и весть о вашей позорной смерти дойдет до Чечни вместе с заслуженным наказанием.

Едва мулла кончил свою грозную речь, как из расстегнутого бешмета Тепи как бы нечаянно посыпались на ковер к ногам Хасима блестящие монеты.

– Мои соотечественники, – сказал при этом хитрый Тепи с приветливой улыбкой, – уважают достоинства мудрого Хасима и в знак уважения и преданности шлют тебе в подарок эти деньги.

Глаза муллы заблестели, из угрюмого он стал веселым, из злого необыкновенно добрым. Из-под седых усов мелькнула улыбка, а левая рука, увы! – невольно опустилась на кучу золота.

– Итак, нам не на что надеяться? – вкрадчиво спросил Тепи. – Из твоих слов я мог извлечь только полезный совет для себя: вернуться обратно в Чечню, взяв с собой 230 тюменей[208] серебра и золота, привезенных в подарок матери Шамиля, на помощь которой мы возлагали все наши надежды.

– Не будь так поспешен, – прервал его Хасим с самой ласковой улыбкой.

Такая солидная сумма, как 230 тюменей, окончательно вскружила голову муллы, ярого приверженца Магомета. Он забыл и о гяурах, и о Коране, и о знаменитых словах пророка, которые так часто кстати и некстати цитируют мусульмане, у него перед глазами стояли только деньги, он ломал голову, как же ему поживиться. А язык уже говорил, что мать Шамиля действительно пользуется уважением сына, что 200 тюменей и его влияние заставят ее хлопотать за чеченцев и что 30 тюменей он оставит за это себе.

– Верно ли я понял, – говорил Хасим, боясь пасть в глазах чеченца, – твой рассказ о нынешнем положении чеченского народа? Не слишком ли увлекся в своих суждениях об обязанности правоверных по отношению к священному Корану? Пожалуйста, повтори еще раз цель твоего приезда.

Тепи повторил все уже сказанное, прибавив, что русские, не стесняя свободы вероисповедания, заботятся только о благосостоянии своих подданных.

– Понимаю, понимаю! – сказал как будто обрадованный Хасим. – Чеченцы, живущие на равнине, окруженные со всех сторон неприятелем, похожи на птичку в клетке, но ведь птичка побьется-побьется в западне и, убедившись в невозможности разрушить преграду, примиряется наконец с неволей и даже начинает жить припеваючи, если о ее пропитании хорошо заботятся. По-моему, сам великий пророк не осудит чеченцев за покорность гяурам, если они покорятся не по доброй воле, а по неизбежной необходимости.

Хасим согласился на посредничество и обещал уговорить старуху принять на себя ходатайство у сына. На следующий день часа за два до заката депутаты были представлены матери Шамиля, которая, получив 200 тюменей, обещала похлопотать за чеченцев. Депутаты остались в Дарго, ожидая своей участи.

В тот же вечер Ханум отправилась к Шамилю. Мать и сын беседовали наедине далеко за полночь, и старуха возвратилась с заплаканными глазами.

– Я взялась не за свое дело, – сказала Ханум, – даже мой сын не смеет решить вопрос о покорности чеченцев гяурам.

Действительно, Шамиль, узнав о намерении чеченцев, сообразил, что казнь и истязания четырех депутатов не приведут его к цели, что он не удержит этим решимости чеченцев, а только восстановит против себя нетвердое в верности ему воинственное племя. Надо было придумать более надежное средство и хитростью добиться того, чего нельзя достичь силой. Пользуясь суеверием своих подвластных, он стал ломать комедию и разыграл ее мастерски. Имам объявил, что для решения просьбы чеченцев он отправится в мечеть, где будет поститься и молиться до тех пор, пока не удостоится услышать святую волю из уст самого пророка.

Шамиль заперся в мечети. По предварительному распоряжению все жители Дарго были также собраны вокруг храма, и им приказано было оставаться так, в постоянной молитве, до тех пор, пока имам не выйдет из своего заточения.

Прошло трое суток, а Шамиль не появлялся. Измученные и ослабевшие от бессонницы, даргинцы не могли объяснить себе причины столь небывалого явления и невольно ожидали чего-то особенного. Едва глухой ропот появился в толпе, как дверь открылась и на пороге показался Шамиль, бледный и измученный, глаза его были налиты кровью, «как бы от продолжительных слез». В сопровождении двух мюридов имам молча взошел на плоскую кровлю мечети. По его приказу туда же привели и его мать, закутанную в белую чадру. Она шла медленно, неровными шагами. Двое мулл внесли ее на крышу и поставили лицом к лицу с сыном. Шамиль, глядя на мать, несколько минут хранил глубокое молчание.

– Великий пророк Магомет! – произнес он наконец, подняв глаза к небу. – Святы и неизменны веления твои, да исполнится правый суд твой в пример всем последователям священного Корана!

Затем он, обратясь к народу, объявил, что чеченцы, забыв клятву, решили покориться гяурам и прислали своих депутатов, которые, не смея явиться к нему, обратились к его матери, прося ее исходатайствовать на это согласие у сына.

– Ее настойчивость, – говорил Шамиль, – и моя безусловная преданность ей внушили мне смелость узнать волю любимца Божия Магомета. И вот в вашем присутствии, при содействии ваших молитв я трое суток постом и молитвами вызвал на правый суд пророка, и он удостоил меня ответом на мои дерзновенные вопросы. Но этот ответ поразил меня как молния! По воле Аллаха велено дать сто жестоких ударов тому, кто первый высказал мне постыдное намерение чеченского народа, а первой была моя мать!..

По приказу грозного имама мюриды сорвали чадру с несчастной, схватили ее за руки, но после пятого удара плетью бедная женщина лишилась чувств. Как бы пораженный этим убийственным зрелищем, Шамиль опускает наказывающую руку и бросается к ногам матери. Шамиль достиг того, чего добивался, – толпа поражена. Глядя на всю эту сцену, народ рыдал и молил о пощаде старухи. Без тени прежнего отчаяния Шамиль встает, в глазах его торжество.

– Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк Его! – восклицает он, подняв глаза к небу. – Жители небес! Вы услышали мои усердные молитвы, вы позволили мне принять на себя остальные удары, на которые была обречена моя бедная мать. Эти удары я приму с радостью, как неоценимый дар вашего милосердия.

С улыбкой он скинул с себя красную чуху, снял бешмет, вооружил двух мюридов толстыми ногайскими плетьми и, сказав, что, кто осмелится слабо выполнить волю пророка, того он своей рукой поразит кинжалом, принял девяносто пять ударов. Во время наказания Шамиль не обнаружил ни малейших признаков страдания – и одержал победу над толпой. Спокойно надев на себя лежавшую у ног одежду, быстро сойдя с кровли мечети и остановившись посреди толпы, Шамиль казался совершенно спокойным.

– Где злодеи, за которых понесла моя мать позорное наказание? – спросил он с торжествующим видом. – Где чеченцы?

Несчастные жертвы в одно мгновение были брошены к ногам повелителя. Они не сомневались в своей погибели, как не сомневалась и толпа, но Шамиль готовил для собравшихся, для чеченцев и для всех своих подвластных еще одно поражение.

В то время как они читали отходные молитвы, ожидая кончины, Шамиль приподнял их собственными руками и поставил на ноги.

– Возвратитесь к народу вашему, – сказал он, – и перескажите все то, что вы здесь видели и слышали[209].

Вообще, Шамиль старался воздействовать на чувства народа внешней стороной религии и выказывал себя чрезвычайно религиозным и искренне преданным мюридизму. Но слепое исполнение обрядов без знания внутренней сущности религии – это лучший путь к суеверному фанатизму. И он замечается у всех племен, бывших под властью Шамиля.

Чеченец чрезвычайно суеверен: он не бросит яичной скорлупы в огонь, боясь, что куры перестанут нестись или вовсе переведутся, он никогда не выбрасывает костей, а старается сжечь их, веря, что выбрасывание их неприятно Богу. В день Нового года он непременно пересыпет зерна из чашки в чашку, иначе не будет урожая и не хватит прокормить семью.

Склонный к мистицизму, чеченец охотно вступает в религиозное братство суффи (зикр) и готов признать любого искателя приключений имамом, хотя бы он не умел отличить Л от Б и объяснить самых простых вещей. Чеченцы верят, что можно сглазить человека, и для противодействия этому носят амулеты, в которые зашиты молитвы или изречения из Корана.

По мнению народа, есть на свете приворотная трава, которая в руках знающего человека производит двоякое действие: или связывает двоих неразрывной любовью, или же вызывает у них непреодолимую ненависть и отвращение друг к другу. Специалистами по части применения этой травы были муллы. Чеченцы верят в порчу и говорят, что злой женщине стоит только бросить заговоренную траву в очаг дома того человека, которому она хочет навредить, и он заболеет. Излечить испорченного может только та, которая его испортила. Вообще, в случае болезни чеченцы прежде всего прибегают к ворожее, которую просят узнать: произошла ли болезнь от дурного глаза или от каких-то других причин. Взяв в руки большой платок и завязав на одном его конце узел, ворожея начинает отмеривать локтем от этого угла до противоположного. Результаты измерений и служат прояснением причины болезни.

По убеждению народа, существует трава джалиенга-леттен-буц (трава, заставляющая лаять), если высушить которую и дать с пищей, или питьем, или просто бросить в огонь очага, вызывет болезненные припадки, судороги и крик, похожий на лай собаки. Это вредное действие чеченцы называют порчей посредством отравы, и тех, кого мы называем кликушами, чеченцы считают испорченными этой травой. Болезнь проявляется исключительно у женщин, некоторые из них, по медицинским исследованиям, действительно страдают расстройством нервов, а большая часть – притворством из-за каких-то личных целей, но уверяет, что причиной стала порча от травы. Трава доступна только колдуньям, которые собирают ее в определенное время. Обычно ночью, в полнолуние колдунья выходит из дома, старается ни с кем не встречаться на пути и, не доходя до высмотренной травы, останавливается. Скинув с себя одежду, совершенно обнаженная, искательница травы идет к ней задом, стараясь сорвать ее ногой, и произносит заклинания, отрекаясь от веры и от Бога: «Я не признаю Бога, я не его создание, я равна ему и так же могуча, как он. Я навсегда отрекаюсь от него». Злой дух, по понятиям чеченцев, в этом случае не имеет никакого значения, и колдуньи не обращаются к нему с просьбой о помощи.

Умопомешательство и идиотизм чеченцы приписывают знакомству с джинышами. Джиныши – духи, нечто среднее между ангелами и духами зла, связь с ними человека не приводит к добру и кончается почти всегда безумием. Джиныши, пользуясь свободным доступом на небо, похищают – иногда обманом, иногда подслушиванием – сокровенные тайны о будущем и передают их своим земным друзьям. Когда же ангелы заметят, что джиныш их подслушивает, то, раздраженные этим, хватают первую попавшуюся под руку звезду и бросают в непрошеных гостей своих небесных чертогов. Вот отчего, по объяснению чеченцев, происходит то, что мы называем падающими звездами или метеорами[210].

Имея веру в гадания и гадальщиков, чеченцы весьма часто прибегают к гаданию при помощи зеркал (кюсгехажиу), камней (пальтасар), платка (дольдустер), по кости барана, книге Седиэн-джайнэ, принадлежащей перу Абдурзукка и Абдуррахмана, и по книге Пайхомар-Сулейман-джайнэ. Последняя книга и способ гадания по ней тождественны книгам вещего царя Соломона, которые так распространены в массе русского простонародья.

Наиболее доступный и потому самый распространенный способ гадания – пхенер или пхенер-хажер (гадание по кости барана). Его применяли, когда предпринимались военные действия или шли в набег, желая узнать, ждет успех или неудача. Сам Шамиль не пренебрегал гаданием этого рода и иногда перед выступлением в поход совещался с хажером, или прорицателем по кости.

Желающий узнать свою судьбу приводит к хажеру непременно собственного годовалого барана, иначе предсказание будет относиться к его настоящему хозяину. Баран может быть любой по цвету, но лучше белый. Собственным бараном считался такой, который был взят из собственного стада, который после покупки пробыл у нового владельца не менее года или, наконец, такой, которому купивший успел три раза дать соли. Сделавшись собственностью нового хозяина, баран принимал на свои кости отпечаток всей его личности и его будущности.

Хажер режет барана и, сварив его, берет одну из лопаток. Лопатка должна быть совершенно целой, не разрубленной, не треснувшей и отделенной от мяса свежего и сваренного, а не от серого и соленого. По такой лопатке знахарь узнает всю подноготную не только любого смертного, но и самой природы. Темные и светлые пятна, видные на кости, если смотреть сквозь нее на свет, кровавые пятна и узоры жилок, видные на лопатке, – все эти признаки служат основанием для предсказаний, кровавые пятна считаются особенно дурным предзнаменованием.

Лучшими гадальщиками считаются чаберлоевцы (татбутри), и про них рассказывают удивительные вещи.

Гази Мухаммед, сын Шамиля, рассказывал, что в 1859 году, во время отступления от русских войск, когда они шли из Ведено в Гуниб, один из чаберлоевских знахарей предсказал им очень дурные последствия и даже затруднился их назвать.

– Все это действительно так и случилось, – заметил Гази Мухаммед, рассказывая Руновскому о чаберлоевских знахарях, – мы могли ожидать всевозможных несчастий: могли ожидать смерти во всех ее видах, но того, что с нами случилось, никому и в голову не приходило.

Известно, что в Гунибе Шамиль был взят в плен со всем семейством.

Книга Седиэн-джайнэ пользуется огромной популярностью у чеченцев и не раз служила средством для многих предводителей Чечни и Дагестана направить волю народа в нужное им русло. Гадание по ней производится при помощи математических выкладок.

«Седиэн-джайнэ, – говорит Ипполитов, – в переводе значит книга звезды. Мусульмане принимают двенадцать созвездий по числу главных их пророков или святых. Каждый из этих последних родился под известным созвездием, а потому вся книга Седиэн-джайнэ разделена на двенадцать отделов, из которых каждый соответствует известному созвездию и тому пророку, который под ним родился. На первой странице книги излагается арабская азбука с соответствующими каждой букве известными числами: элип – один, би — два, ти — четыре, си – восемь, джим — три, хи – восемь, хие – нуль, дал — четыре, дзал — четыре, ри — восемь, дзи – семь, сен — нуль, шен — нуль, cam — шесть и т. д. Гадающий или гадающая прежде всего говорят свое имя и имя матери своей. И то и другое разбирается по буквам, и величины, соответствующие каждой из них, складываются; потом от суммы, получаемой от сложения величин, выраженных буквами имен гадающего и его матери, откидывается по двенадцати единиц до тех пор, пока не останется числа менее двенадцати. Согласно величине оставшегося числа отыскивается отдел одного из созвездий под тем же числом, в котором и заключается прорицание для мужчин и женщин отдельно. Начинается оно обыкновенно описанием наружности: «У него красивое лицо, высокий рост, тонкий стан, блестящий взор…»; потом уже следует описание его жизни настоящей, а потом и будущности».

Чеченец не затруднится дать несправедливое показание или ложную присягу. Он не считает это преступлением и чистосердечно верит, что присягнуть ложно не составляет греха, если присягающий во время обряда не положит пальца на Коран или перевернет газырь на груди черкески. Присягнуть ложно ничего, а курить табак, по понятиям чеченца, тяжкий грех, потому что табак – дело нечистое.

«До пророка Адама, – говорят чеченцы, – был создан из огня Иблис. Когда Бог создал Адама, то подчинил ему всех животных. Иблис обиделся таким предпочтением, сделанным Адаму».

– Я, – говорил Иблис, – создан из огня, а Адам из земли, значит, я чище, почему же Адаму предпочтение?

Он возмутился против Бога, в наказание за это его так прижали, что он не выдержал – испустил мочу. И вот на том самом месте, где упала моча Иблиса, и вырос табак.

– Кури, брат, советую тебе! – добавляет чеченец, рассказывая историю о происхождении табака.

Запрещение курить табак относится к числу установлений, введенных Шамилем, который вообще преследовал роскошь, пляски, музыку и пение, стараясь заменить его одним постоянным напевом: ля-илляхи-иль-Алла! (Нет Бога, кроме Аллаха). Но ему не совсем это удалось: чеченцы увеселяли себя папдуром (балалайкой) и скрипкой особого устройства[211]. Скрипка их состоит из чашки с квадратным вырезом на дне, обтянутой сырой кожей с двумя круглыми прорезями, к ней приделан гриф, вместо струн натянуто три шелковинки, по которым водят смычком из конского волоса. Правда, чеченцы почти не имеют исторических песен, в которых излагались бы целые события, и очень редко даже касаются частных фактов.

«Хотя иногда, – говорит Ипполитов, – смелые разбойничьи подвиги, отчаянная защита и смерть какого-нибудь известного наездника и сохраняются в песнях, тем не менее большая часть их – вызванная минутой импровизация: ею восхищаются, она воспламеняет известные чувства, но в весьма редких случаях заучивается и становится популярной. Исключение составляют разве только те из песен, которые складываются иногда на происшествия, заинтересовывающие целый народ, или же на известные действия лица, на которые народ смотрит как на действия постыдные – эти песни непременно уже заучиваются, их знают не только взрослые, но даже и дети». Такова песня о Шамиле, сложенная после изъявления им покорности русскому правительству. Из других народных сказаний у чеченцев известны сказки и басни, заслуживающие внимания из-за своеобразного характера, разнообразия содержания и в которых можно встретить римских кесарей, Змея Горыныча и Сивку-Бурку. Оборотни и красавицы замужем за медведями занимают одно из видных мест в чеченских сказках.

Народные сказания подвергались преследованиям Шамиля и его мюридов.

Оставив песни, чеченцы не могли обойтись без музыки. Ни одно пиршество и семейный праздник не обходились у них без пандура, а главное, без бойкой лезгинки, причем в знак высшего одобрения ловким танцорам стреляют под ноги из пистолетов.

Танцы бывали и во время общих праздников, которых, впрочем, у чеченцев было немного. К числу праздников относятся и установленные Магометом дни. Еженедельный праздник пятница начинается обыкновенно в четверг с закатом солнца, обычно он сопровождается молитвами и не имеет никаких характерных особенностей. В пятницу не работают, не выгребают из очагов золы и раздают накануне милостыню бедным, которых в Чечне всегда было много. Милостыня состоит из молока, муки, соли, у кого что найдется. Когда Шамиль жил в Ведено, то каждую пятницу делал церемониальный и торжественный выход в мечеть. В назначенный час отряд вооруженных мюридов при пении священного гимна ля-илляхи-иль-Алла подходил к дому имама и, выстроившись в ряд по обеим сторонам дороги в мечеть, ожидал его выхода. Одетый с некоторой изысканностью во все белое, зеленое или синее, за исключением чалмы, которая была всегда из дорогой белой шали, Шамиль шел в мечеть, окруженный приближенными, старейшинами и мюридами, которые возглавляли и замыкали торжественное шествие. При его входе в мечеть народ вставал со своих мест и молча приветствовал имама. Один из мулл или сам Шамиль совершал богослужение. «По окончании же всех церемоний, отличающихся большими странностями, чуждыми церковных уставов настоящего исламизма, почетные из присутствующих лиц подходили к Шамилю с поздравлениями с праздником, причем целовали ему руки или лицо, смотря по званию поздравляющих, на что имам отвечал ласковой улыбкой или пожатием руки. Наконец Шамиль подавал знак к выходу из мечети, который совершался точно в таком же порядке, как и шествие в мечеть».

Один раз в году чеченцы соблюдают пост (марх), который принадлежит к числу передвижных постов и приходится на разное время. Обычно это бывает июль или август, пост продолжается целый месяц – от начала и до конца новолуния.

Во все время поста чеченцы до заката не употребляют пищи и питья, зато ночью едят два-три раза. Многие не придерживались строго устава религии и соблюдали пост не со всей точностью. Молятся обычно утром, в полдень, раз до заката и два после заката, в пост же молятся еще один раз в полночь, предварительно совершив омовение.

Пост оканчивается праздником Байрам, который сопровождается всеобщим пиршеством, значительными пожертвованиями в пользу бедных, взаимными поздравлениями и визитами, скачками и другими увеселениями. Накануне праздника многие жертвуют скот в пользу бедных, его режут у мечети и тут же раздают неимущим, часть из него уделялась прежде и пленным.

Утром в день Байрама жена приносит мужу и отцу семейства мешок с хлебными зернами и деревянную или глиняную чашу. Насыпав в чашу зерен, хозяин поочередно подзывает к себе детей и ближайших родственников и с чашей в руках, полной зерна, поздравляет их с праздником и окончанием поста.

– Жертвуешь ли эту чашу для бедных? – спрашивает обычно хозяин у каждого подошедшего и, получив согласие, высыпает зерна в другую посуду.

Потом все отсыпанное передают бедным. Мужчины отправляются с визитами, а женщины остаются дома для угощения приходящих и до полудня, взяв с собой еды, отправляются на кладбище для поминовения умерших родственников. Туда же приходят мужчины и дети. Одни едят, вспоминая умерших, другие устраивают скачку. Отличившийся на ней получал небольшую награду от доброхота или от наиба, если тот при этом присутствовал. В этот же день наибы отправлялись в резиденцию имама с поздравлением Шамилю и его приближенным.

В Ведено в Байрам имам при огромном стечении народа сам совершал положенные обряды и собственноручно закалывал барана, предназначенного для раздачи бедным. За этим бараном закалывали множество других баранов, приведенных на жертву, и во дворе жилища Шамиля в этот день кровь лилась рекой.

Кроме Байрама у чеченцев есть еще один праздник – Курбан-Байрам, в который также режут баранов после прочтения муллой над каждым особой молитвы. Этот праздник имел ту особенность, что мясо зарезанных баранов не давалось христианам, для них баранов резали отдельно и без молитвы. Сам способ закалывания жертвы в этот день также отличается от обычного. Скотину и кур режут только мужчины, укладывая жертву головой на восток, ногами к югу и разрезая шею по направлению от юга[212].

Глава 3

Чеченское селение. Дом. Гостеприимство. Характер чеченца. Внешний вид и одежда. Чеченская женщина и ее характер. Сватовство и обряд бракосочетания. Семейный быт. Обычаи при рождении ребенка. Отношение родителей к детям. Похоронные обычаи

Чеченские аулы были обычно растянуты на значительное расстояние, сакля от сакли отделялась садом, огородом, двором, а иногда и пашней. Селения строились неправильно, каждый двор отдельно, и раскидывались по предгорьям, в лесу, вдали от дорог и удобных путей сообщения. Чеченцы, обитавшие в долине, жили большими аулами, в горах, напротив, селения их были незначительны и часто состояли из нескольких дворов. Для защиты от нападений некоторые аулы, подобно нашим казачьим станицам, были окружены валом и плетнем с частоколом.

Жилища джерахов, кистин, галгаев, цоринцев и мереджинцев, составляющих Ингушевский округ, состоят преимущественно из старых каменных башен, сложенных без цемента и имеющих несколько ярусов. Башни построены в основном на выступах скал или на оконечностях гребней. В одной такой башне живет почти всегда несколько семейств, занимающих верхние этажи, нижние предназначаются для скота. Живя вместе в одной башне и в таком близком соседстве, семейства отделены друг от друга капитальными стенами, и помещение каждого выходит в общий коридор, который есть в каждой башне. Кроме жилых башен в горском ауле нередко встречаются оборонительные башни с множеством амбразур в форме треугольников, крестов, звезд и др. «До сих пор на некоторых из них в верхних больших амбразурах под крышей виднеются груды покрытых мхом камней, которые, по всей вероятности, предназначались служить боевыми снарядами при обороне. Кроме того, башни эти попадаются всегда на самых неприступных возвышенностях, командующих над окружающей местностью, и рекомендуют не лишенными основания стратегические соображения бывших строителей их».

Две-три жилые башни, вмещающие несколько семей, составляют аул, группирующийся, как мы сказали, или у оконечностей гребней, или на выступах скал, преимущественно в наиболее живописных местах.

Чеченское селение, напротив, часто тянется версты на три-четыре, хотя весь аул состоит не более чем из ста домов. Все строения деревянные, в один, редко в два этажа и с плоскими крышами. Дом чеченца – деревянный, бревенчатый или турлучный – обмазан с обеих сторон глиной и выбелен, внутри относительно чисто, опрятно и светло. В стенах сделаны окна без рам, но со ставнями для защиты от ветра, преимущественно северного, оттого и двери обращены всегда на юг или восток. Сторона дома, в которой проделана дверь, обнесена навесом, чтобы дождь не проникал в саклю и чтобы под ним можно бы было укрыться во время летнего зноя.

К примеру, дом Шамиля в Ведено имел следующее устройство. Обширное пространство – сто сажен в ширину и двести в длину – было обнесено частоколом, это внешний двор Шамилева сераля. В самой середине двора находился еще внутренний двор или сам сераль, где были расположены хозяйственные строения и жилые помещения для семьи, прислуги и гостей. Во внешнем дворе располагалось помещение для двухсот человек конвоя Шамиля. Дом имама был построен четырехугольником с крытой по всему протяжению внутренней галереей, выходящей на внутренний двор, посреди которого возвышался двухэтажный флигель Шамиля, также обнесенный крытой галереей. Из флигеля можно было пройти в дом, где жили жены Шамиля, по доскам, настланным на земле. Каждая жена имела отдельное помещение из нескольких комнат.

Дверь чеченец почти никогда не закрывает, и потому сильный сквозной ветер свободно гуляет по комнатам, которых бывает по две-три в каждом доме. Пол залит глиной, смешанной с высевками, плотно убит, отчего чрезвычайно крепок, глянцевит и не дает большой пыли. Сакля нагревается камином, чаще очагом, над которым сделана труба, проходящая сквозь крышу и оканчивающаяся двумя конусами, соединенными узкими основаниями, так что посредине трубы образуется перехват, для печения хлеба во дворе стоит особая печь. Вдоль внутренних стен идут лавочки, на которых разложены в порядке посуда, ковры, одеяла, подушки и прочая домашняя утварь. В одном углу комнаты стоит корзина с зерновым хлебом, а в другом кадка с водой, составляющие почти единственную мебель сакли. Одна из комнат предназначена для приема гостей и носит название кунахской. На убранство и чистоту этого помещения хозяин обращает особое внимание. В кунахской можно встретить: две-три скамейки, лучшие из всех, какие только есть в доме, широкий сундук, покрытый ковром, и белые войлоки на полу. Здесь вместо очага непременно камин, а сбоку от него у маленького окошечка на почетном месте стоит кровать. В разных местах, но преимущественно у дверей висит несколько бычьих шкур, на которые правоверные становятся при совершении молитвы или намаза. Стены кунахской утыканы деревянными колышками, на них в одном месте развешано оружие, в другом бутылки, привязанные веревочками за горлышко, в третьем глиняные и деревянные тарелки и чашки, «также схваченные шнурком в просверленные около краев дырки». «Все это – нужно заметить, – говорит Грабовский, – почти всегда служит не более как украшением, и чем больше развешано таких украшений, тем почтеннее хозяин, тем гостеприимнее считается кунахская». Почти всегда при каждом доме был двор, огороженный плетнем. Часто чеченцы живут вместе целыми большими семействами, и тогда на одном дворе строятся сакли для каждой семьи, причем их располагают таким образом, чтобы сакля самого младшего брата была между саклями среднего и старшего.

Близ дома строятся помещения для скота, а если недалеко от аула протекает речка, многие хозяева имеют свои мельницы или на самой речке, или на проведенной из нее канаве. Крошечный бревенчатый сруб с соломенной крышей, смазанной глиной, или четыре каменные стенки, сложенные без цемента, на которые положена земляная крыша, – вот и вся мельница, в которую ведет такая крошечная дверь, что в нее можно только пролезть, а не войти. Под мельницей вертится вертикальный вал с лопастями, по которым бьет струя воды и приводит его в движение. Так как горцам неизвестен принцип шлюзов, жерновое колесо, находясь в непрерывном вращении, производит постоянный шум и тем привлекает внимание к этим крошечным грудам камней, только верхом похожим на строения.

Почти у каждого дома разбит огород, в котором растут главным образом фасоль, бобы, тыква, редко огурцы, чеснок и лук, рядом с огородом есть небольшой клочок земли, засеваемый ныне табаком, иногда арбузами и дынями. В некоторых аулах разведены небольшие сады, зато во всех аулах кукуруза засевается в изобилии[213].

Из всех своих помещений чеченец больше всего любит кунахскую, в которой проводит большую часть дня среди знакомых и гостей.

Гостеприимство – первобытная добродетель всех народов – установило свои обычаи, которые придают полудикому населению некоторое подобие благородства. Гостеприимство было развито в значительной степени и среди чеченцев, которые, несмотря на дикость нравов, являются утонченно вежливыми хозяевами и гостями. Никто, даже и из маленьких, не войдет в дом не предупредив. Человек, въезжающий или входящий во двор, останавливается, и, если его появления не заметили, он вызывает хозяина. Последний в большинстве случаев опережает гостя и сам выходит ему навстречу, здоровается, пожимает руку, принимает коня и привязывает его к столбу. Пригласив гостя в кунахскую, хозяин в дверях ее, по обычаю, принимает передаваемое ему гостем оружие. После этого горский этикет возлагает на хозяина ответственность за безопасность гостя и обязанность самого изысканного гостеприимства. Несмотря на жалкую обстановку, нищету и бедность, чеченцы отличаются самым радушным гостеприимством. Каждый старается окружить гостя таким материальным благополучием, какого сам не имеет ни в ежегодные праздники, ни в торжественные для своего семейства минуты. Хозяин сажает гостя на почетное место, отказывается сесть с ним рядом и ежеминутно удаляется как бы для того, чтобы не стеснять гостя своим присутствием и предоставить кунахскую в его полное распоряжение. Приезд гостя – это всегда исключительное явление в обыденной жизни горца, и потому жители не упускают случая потолковать с ним, узнать новости или просто поглазеть на него. Толпа полунагих ребятишек с криком и писком встречает гостя при въезде в аул и провожает его при выезде. Праздные зеваки, которых весьма много в каждом селении, даже взрослых, целой толпой вваливаются в кунахскую без всякого приглашения и спроса. Небольшая комната быстро наполняется народом, теснящимся от дверей до камина и чуть не взбирающимся друг на друга. Если гостю удалось уговорить хозяина сесть с ним, «то он, посидев немного и поговорив вскользь о разных пустяках, снова удалялся из кунахской» распорядиться о чем-нибудь, хоть бы, положим, об угощении.

Хозяйка готовит угощение, но сама не присутствует в обществе мужчин. Если чеченец беден и не имеет кунахской, женщины выходят на двор и остаются там до тех пор, пока гость не уедет. Если странник, хотя бы и незнакомый, остановился у чеченца на ночлег, хозяин не пожалеет зарезать в его честь барана, а если гость притом важная персона и приехал с большой свитой, конвоем или окруженный товарищами, то хозяин режет и быка, из мяса которого старается приготовить самые разнообразные кушанья.

Обычную пищу чеченца составляют просяная лепешка и сыскиль, кукурузный хлеб, который часто едят с биремом. Бирем, давнишнее квашеное и соленое молоко, беспрестанно разводимое то водой, то молоком с добавлением соли. Прочие блюда составляют ажиг — вареная кукуруза, лапша, молоко свежее (шир) и кислое (шар), творог, масло, пшеничные лепешки, у которых верхняя корка покрывается толстым слоем сала, блины, которые преимущественно употребляют на свадьбах и похоронах, и джижик – мясо в различных видах, главным образом баранина, из которой готовят довольно вкусный бульон, часто приправляемый сметаной и чесноком. Суп подается в деревянных чашках, а говядина, всегда нарезанная на куски, бывает двух видов: вареная и сушеная. Чеченцы не едят горячего и, сварив бульон, разводят его холодной водой, если не хотят ждать, пока он остынет. Кроме того, варят фасоль, бобы, а теперь входит в употребление и картофель. Для гостя чеченец подает шашлык, калт-детты — сыр, перемешанный с топленым маслом, и калмыцкий чай. Если гость посетил его летом, он подает арбузы, дыни, яблоки, сливы и дикий виноград. Из последнего выжимается чапа — сок для питья, кроме того, чеченцы употребляют во время пиршеств бузу — напиток из проса, и максу (сладкая буза). Они собирают дикую грушу, сушат, смолов в жерновах, разводят в воде и употребляют после жирных блюд.

Капуста заменялась у чеченцев солеными листьями черемши. Зимой корень ее употреблялся вместо хрена, а весной молодую черемшу варили в воде, и тогда она имела вкус спаржи, или жарили в масле и сале. Молодую крапиву, перетертую с солью, также употребляют в пищу. Собирать черемшу весной составляло одно из удовольствий чеченских девушек, часто отправлявшихся в лес и горы в сопровождении молодых людей, а иногда и суженых.

Чеченцы очень умеренны в еде, точно так же, как и в сне. Хотя они весьма сильны и ловки, едят они очень мало и часто довольствуются чуреком с куском бараньего сала или сыра. Дома чеченцы едят раза два или три, но понемногу. Муж всегда ест отдельно от жены, которая не осмелится сесть вместе с ним без особого приглашения. Пищу готовят, когда приходит время есть, и в таком количестве, чтобы не было остатков. Приличие требует по окончании еды оставлять что-нибудь на блюде. Перед едой и после умывают руки и полощут рот.

Когда угощение готово, спустя час или два после приезда гостя в кунахскую входит кто-нибудь из прислуживающих, обычно мальчик с тазом, рукомойником (кумганом) и полотенцем, перекинутым через плечо. Омовение рук начинается с гостя, если это лицо почетное, только он вытирает руки полотенцем, а прочим полотенце не подается, и руки присутствующих обсыхают сами собой. Едва мальчик обойдет присутствующих и даст им умыть руки, как в кунахскую вносят небольшие круглые столики о трех ножках, уставленные кусками шашлыка, сыром и чуреками. В большинстве случаев гость ест один, и, если он лицо значительное, весьма трудно бывает уговорить кого-нибудь сесть с гостем за один стол. С началом угощения в кунахской «раздается, – пишет Грабовский, – звучное причмокивание, как нужно полагать, очень возбуждающее аппетит присутствующих, которые все время молча, прислонясь к стене, созерцают, как куски шашлыка и сыра экстренно отправляются в рот закусывающих. Это первое блюдо, попадающее обыкновенно на голодные зубы, представляет в конце лишь скудное напоминание, что оно существовало. На внимании к этому блюду голодных желудков разбиваются надежды присутствующих получить с него что-нибудь и на свою долю; но тем не менее столик, даже когда на нем остаются одни кости от шашлыка да крошки сыра, все-таки переходит к стоящим у дверей. Зачем они усаживаются за подобный столик и ради чего также чмокают губами, как будто вкушая невесть какое лакомое блюдо, объясняется обычаем, требующим из приличия сесть даже за пустой стол, чтобы только не компрометировать хозяина».

Если во время обеда гость отрежет кусок мяса и передаст его кому-то из присутствующих, это считается большим вниманием со стороны гостя и честью для принимающего. Поданного барана, по обычаю, начинают есть с курдюка, голова принадлежит самому почетному из гостей, который может, впрочем, отдать ее кому пожелает[214].

У кистин правила гостеприимства более строгие. Угощая приезжего, кистин ни за что не сядет за стол вместе с гостем – он всегда прислуживает ему. То и дело подавая воду, он снимает шапку, желает пить на здоровье и стоит с непокрытой головой до тех пор, пока ему не возвратят поданного кувшина. Хозяин садится за стол, только когда гость встанет из-за него. Предлагая приезжему отдохнуть, кистин стоит, пока гость раздевается, а после подходит к нему и, погладив его по спине своей шапкой, приговаривает: дикин буис (доброй ночи).

Выходящему гостю хозяин выносит ружье, подает лошадь, придерживает ее за узду и стремя, когда тот садится. Приняв от хозяина оружие, надев его на себя, гость прощается и отправляется в путь.

Каждый чеченец обязан проводить гостя до безопасного места или передать с рук на руки другому чеченцу, своему знакомому, и вообще заботиться о безопасности и неприкосновенности гостя. Оскорбление, ограбление или убийство гостя, случившееся по недосмотру хозяина, подвергает последнего презрению всего общества, которое будет тяготеть над ним до тех пор, пока он не загладит свой проступок отмщением тому, кем было нанесено оскорбление гостю. «Остракизм, – говорит А.П. Берже, – выражается следующим оригинальным образом: на дворе виноватого насыпается бугор, который он, разумеется, сносит днем, но в следующую ночь делается то же самое, и это до тех пор, пока он не смоет с себя пятна за оскорбление гостеприимства».

Шамиль, стараясь развить в народе систему взаимного наблюдения и доносов, значительно поколебал в подвластных ему племенах строгое соблюдение обычая гостеприимства. В народе появилось недоверие к незнакомцам, а оттого скрытность и осторожность. Хотя нарушение правил этого обычая и до наших дней считается преступлением, но гостеприимство у чеченцев не то, что у черкесов. Последние не нарушают его из принципа и убеждения, тогда как чеченец соблюдает его, боясь остракизма.

«Гостеприимство чеченца, – говорит Пассек, – далеко ниже того, как привыкли воображать: без расчета чеченец не испечет теперь гостю чурека, не зарежет барана, и было несколько примеров, что гости обкрадывали хозяина, хозяин своих гостей»[215].

В тех общинах, которые не были под властью Шамиля, гостеприимство до сих пор осталось на высоте. В таких племенах хозяин считает великим позором для себя позволить обидеть и даже арестовать человека, переступившего порог его сакли, даже если он преступник. Случалось, что хозяева брались в таких случаях за оружие и умирали, защищая своего гостя.

Гостеприимство принято и между чеченскими женщинами. Они посещают друг друга – преимущественно во время отсутствия мужей или вообще во время отсутствия мужчин, но если к хозяйке приходит молодая замужняя женщина и хозяин, встретившись с ней, пожелает познакомиться, то, по обычаю, большею частью просит подать ему напиться воды. Получив от нее воду, хозяин должен чем-нибудь отдарить гостью, и с тех пор новая знакомая не убегает от него, хотя до того она старалась не встречаться с хозяином, а встретившись, закрывалась и отворачивалась.

Между собой чеченцы услужливы и охотно помогают друг другу.

Когда наступает время полевых работ, например запашки полей, сенокоса или осенних работ, которые исполняются мужчинами, чеченцы устраивают нечто вроде русской помочи. По недостатку быков и плугов жители договариваются запахивать поле сообща, составляя артели из нескольких хозяев, имеющих по две или по одной скотине. На кого работают, тот обязан накормить всех два раза в день, но с окончанием дневной работы каждый ужинает у себя дома. Подобные работы часто сопровождаются песнями, плясками и общим весельем.

Внешняя деликатность и вежливость – отличительная черта чеченцев. Мужчины, часто незнакомые между собой, при встрече приветствуют друг друга или отдают «селям», знакомые же, здороваясь, пожимают руки, всегда правые. В языке их нет ни ругательств, ни крепких слов. В минуты гнева самой употребительной бранью считается какое-нибудь пожелание, вроде: чтоб тебе голову сняли! чтоб тебя пушкой убило, и только в редких случаях, в припадке сильного гнева чеченец может произнести: джалий корне (собачий сын), что считается большим оскорблением. Если в настоящее время чеченский лексикон прирос новыми ругательствами, то они большей частью заимствуются от соседей-иноплеменников.

Отношения молодых людей и девушек отличаются полным уважением к женской стыдливости, составляющей достоинство девушки. Чеченец считает недостойным не только чем-нибудь оскорбить девушку, но даже дотронуться до нее рукой, нарушивший этот обычай подвергается всеобщему презрению, и, как увидим ниже, подобный проступок ведет к весьма серьезным последствиям. Вообще, в характере народа много гордого и щепетильного.

Если у чеченца есть какое-то дело к соседу, он никогда не обращается к нему с просьбой напрямую, а обычно подсылает к нему сначала других, тех, кто связан с ним дружбой, и просит их выведать его мысли. Потом, имея уже некоторые основания ожидать успеха, сам отправляется к соседу, но не высказывает свою просьбу прямо, а начинает издалека, намеками, как будто бы о предметах совершенно посторонних и затем уже приступает к делу. С другой стороны, отказать просителю считается делом неприличным и может оскорбить просителя. Получив просимое, проситель иногда по окончании дела делает за услугу подарок – оружие, барана и т. п. Вообще, чеченец не любит ничего просить, и в Чечне никогда не видно, чтобы ее коренные жители скитались по домам и просили милостыню. Христовым именем и подаянием живут только одни тавлинцы, и потому чеченцы чувствуют свое моральное превосходство над ними. Чтобы купить понравившуюся лошадь или другую вещь, которых у соседа две или больше, чеченец собирает несколько знакомых, берет барана и отправляется вместе с ними к соседу. Пришедшие уговаривают ради дружбы уступить коня или другую вещь покупщику. Отказать в этом случае считается постыдным. Заплатив условленную цену, режут барана, хозяйка готовит из него кушанья, собравшиеся едят и расходятся, взяв с собой купленное.

Отказать просящему грешно и стыдно, но лицемерить перед просящим – нет. Вероломство и сребролюбие – отличительные черты испорченного чеченского характера.

Запрещение, наложенное на песни, музыку, пляски, табак, водку и контакты с мирными, как на поступки, неподобающие народу, ведущему газават (священную войну), способствовало суровости нравов. С другой стороны, редкий чеченец не играет, не курит, тайком не наезжает к мирным, но делает все это так скрытно, чтобы никто из соседей не знал о его похождениях. Поэтому вышло, что скрытность, жестокость и мщение – преобладающие элементы в характере чеченца.

Подобно черкесам, чеченцы горды, тщеславились своей независимостью и верили в широкую будущность своего народа и своей родины. Покидая с трудом свое отечество, чеченец спешит как можно скорее вернуться под свое родное одеяло — так называют они свои леса. Даже отправляясь на богомолье, туземец сохраняет присутствие духа только до тех пор, пока его провожают родные. Чеченцы считают себя народом, избранным самим Богом, но для какой именно цели они предназначены и избраны, объяснить не могут. Вследствие такой самоуверенности они полагают, что ни во взгляде на жизнь, ни в своих мнениях и приговорах они ошибиться не могут. Мнительность и подозрительность, а вследствие этого большая осторожность и предусмотрительность видны во всем, что исходит от самого народа. Они ласковы, по их собственному выражению, только из-за того, чтобы не заронить подозрения в склонности к воровству и грабежу. На слово чеченца нельзя положиться. Он вас любит как брата, но горсть серебра – и он готов отдать вас в самые адские руки. «Как прежде он делил с вами вашу тоску, сам плакал, смотря на вас, считая вас выше себя, целовал даже ваши руки – так после засмеется на ваши слезы и захохочет, как над ребенком, при вашем грустном взгляде при прощании с ним. Серебро тогда изменяет в нем все. Как красив он и строен, так точно и гнусен порой. Склонность ко всему прекрасному и скорый переход ко всему дурному поразительны».

Причину такой испорченности надо искать в кровавых переворотах, которым подвергались чеченцы от нашествия и разорений иноплеменников и в борьбе с разного рода лишениями. Добрая нравственность народа только и поддерживается еще преданиями старины, сказаниями о патриархальных временах, когда понятия их были девственны и чисты. В позднейшее время тирания Шамиля окружила чеченцев системой доносов друг на друга, развив в народе фискальство и ябедничество.

Как все полудикие народы, чеченцы отличаются вспыльчивым и неукротимым нравом и склонны к мстительности и коварству. Чеченец легковерен, впечатлителен, скор на знакомство и всегда весел. Одно впечатление быстро сменяется другим. Под веселостью у него часто скрывается чувство мести за обиду. В минуту раздражения, во время споров и ссор они тотчас же бросаются друг на друга с оружием, а это влечет за собой кровопролития и убийства, вызывающие бесконечную вражду и мщение. Фанатизм несколько возвышал их душу, и они готовы были гибнуть за веру. Худо одетый, под дождем, босой, по грязи, без теплой пищи – чеченец во имя веры терпеливо переносил и усталость, и болезнь.

Они очень искусные дипломаты, как между собой, так и с русским правительством. Они чрезвычайно тонки, осторожны, дальновидны в своих действиях, чему способствует их врожденная недоверчивость, а главное, беспрерывные насилия и вечная война. Чеченец богато одарен умственными способностями, но, к сожалению, и они получили ложное направление при той обстановке, в которой он развивался. Суровая природа, окружающая некоторые племена, и магометанский деспотизм Шамиля, препятствовавший развитию в народе понятия об изящном, дали такое направление умственным способностям подвластных ему. Так, природа и топографические условия беноя (в переводе вороньего гнезда), поселившегося в верховьях правого притока Аксая, представляют все факторы, способствующие доведению народа до полной дикости. «Войдя или, лучше, неуклюже ввалившись к вам в комнату, беноевец, оборванный и грязный, озирается, как дикая кошка, а начиная излагать что-нибудь, с большим трудом связывает мысли, причем в видах выигрыша времени для подбора слов беспрестанно отплевывается».

Жители лесов значительно грубее поселившихся в долине, но и те и другие не чужды обучению. Многие из ауховцев, например, знают русский язык, заимствовали огородничество, питье чая, окна с рамами и стеклами, водовозные бочки, меблировку комнат и другие мелочи[216].

Такое быстрое заимствование совершенно в характере чеченца, как человека живого, гибкого, подвижного и отличающагося проворством, ловкостью и силой. Внешность его благообразна, он стройно сложен, большей частью сухощав, бледнолиц, с быстрым и умным взглядом, с резкими чертами лица и орлиным носом. Чеченец одевается без всяких затей, все по мерке, все к месту и ничего лишнего. Сшитый из желтого или серого сукна собственного изделия чекмень или чуа плотно, в обтяжку охватывает его гибкую талию, бешмет или архалук его бывает разных цветов, но летом преимущественно из белой материи. Чеченец носит суконные шаровары, суживающиеся книзу, а чевяки или мачи из сыромятной конской кожи составляют его обувь. Чевяки плотно охватывают ногу так, чтобы обрисовать ее, – это шик, щегольство. Желающие блеснуть чевяками надевают их, как и черкесы, лишь как следует размочив в воде. Некоторые носят кожаные чирики — род башмаков, иногда без подошвы, а иногда к ним подшивается подошва из буйволовой кожи. Зимой туземец надевает холстяные теплые чевяки, похожие на валенки. На голове чеченец носит папаху, нечто вроде конусообразного мешка из овчины шерстью вовнутрь с завернутыми наверх краями, образующими меховой околыш, или курпей. Нарядную одежду чеченцы обшивают узким галуном, изготовленным дома, довольно прочно и красиво.

Кистины носят также черкески с патронами на груди. Белая рубашка их сшита наподобие нашей, с воротником, который спереди завязывается тесемкой. На ногах носят подобие чевяков, у которых вместо подошвы тонко сплетенные ремешки, шапка круглая, черкесская. На туго стянутом ременном поясе, хорошо обрисовывающем тонкую талию, висит длинный кинжал и пистолет, а за плечами винтовка в войлочном чехле. Шашкой кистины пользуются редко, и то только люди зажиточные. Небогатые лошадьми, кистины отличные ходоки и по большей части превосходные стрелки.

Одежда чеченских женщин довольно живописна, хотя мало отличается от обычного татарского женского костюма. Они носят одноцветные, красные или синие длинные рубашки, доходящие до колен, с длинными рукавами и цветными надплечьями. Поверх рубашки надевают бешмет или архалук, широкие шальвары, подвязанные у чевяк, и на ногах чевяки. Зимой женщины носят шубы, но надевать их девушкам у некоторых племен считается большим срамом. Одежда женщин отличается большей чистотой и опрятностью. На голове они носят небольшие шапочки, разукрашенные монетами и другими блестящими безделушками, большинство же повязывает голову длинными белыми платками, но покрывал в горах по большей части не носят вовсе, лица своего не скрывают и не прячутся от мужчин. В предгорьях чеченки носили покрывало, хотя и откидное, которое при встрече с мужчиной должны были тотчас же опускать. Украшений из серебра в костюме женщины, особенно горной Чечни, очень мало, вместо серег в ушах они носят проволочные или серебряные кольца, иногда эти кольца бывают значительных размеров, доходя до трех дюймов в диаметре. В богатых семьях одежда женщин отличается роскошью и изысканностью. Малиновый шелковый бешмет, стянутый на тонкой талии серебряным поясом, такого же цвета шальвары, спускающиеся к лодыжке, у которой пристегиваются серебряным галуном, и на ногах пунцовые сафьяновые туфли, шитые золотом, составляют костюм женщины зажиточного чеченца[217]. С другой стороны, красная рубашка и ситцевые шальвары, обрисовывающие едва развивающийся молодые формы, вот и весь наряд бедной чеченки, рано теряющей свою красоту и прелесть, благодаря тем кувшинам с водой и мешкам с мукой, которые ей приходится таскать и которые гнетут женщину чуть ли не со дня ее рождения.

«Напрасно многие прельщаются красотой этих дикарок, – говорит С. Беляев, – очаровательного я не нашел в этих куклах. Правда, они красивы как картинки, но дикий взгляд, бездушие в чертах с одной чувственностью и коварство в улыбке не могут назваться идеалом. Нет того взгляда, как в лице скромной европеянки, хотя не красавицы».

Вообще, прекрасный пол в Чечне не так красив, как мужчины.

По закону Магомета, женщина – рабыня, лишенная прав, дарованных мужчине, существо целиком зависящее от мужа, она не знает другого способа подышать свободой, иначе как исполняя все прихоти супруга, – и вот с детства, с молоком матери, закрадывается в них лисья хитрость, вследствие которой чеченец не верит в прочность и постоянство чувств женщины, он считает их изменчивыми и преходящими. Никогда муж не подарит жену ласковой улыбкой, и, сознавая свое положение, жена как раба покорна его взгляду, в котором ищет себе приказания и ловит его малейшее движение. Чеченская женщина – это эхо мужчины. На ней в полной мере отражается и хорошее, и дурное ее мужа, отца или брата. Появление мужчины среди женского общества заставляет последнее прекратить начатый разговор, женщины обязаны встать перед ним, каким бы делом ни занимались, и не садиться до тех пор, пока тот сам не сядет, не выйдет или не пригласит их садиться.

Мужчина, считая женщину гораздо ниже себя, смотрит на нее свысока. Муж почти никогда не разделяет с женой ни трапезы, ни горя, ни радости, и если рассказывает о своем наездничестве, удальстве и удаче, то не для того, чтобы удвоить свою радость, а чтобы, порисовавшись перед ней, возбудить в ней удивление и еще большую покорность себе. О делах серьезных, а тем более секретных чеченец никогда не станет говорить с женой.

«Сказать женщине – сказать всему свету», – говорит чеченец.

Рабское положение женщины кладет на нее и рабский отпечаток. На лице женщины никогда не проявляется ни сердечной тоски, ни истинной радости. «Если какая взглянет на вас мило, то это – взгляд только природы или мимолетное чувство, намек на совершенство. Любовь ее вероломна, слова – огонь. Подойдите – не останется в вас праху; покоритесь – она адски засмеется над вами. Нет в жизни ничего отвратительнее, как лицо старухи горянки». Но если бы в это прекрасное создание гор, чья восприимчивость как бы трепещет с молодых лет, вдохнуть хорошие нравственные начала, то, конечно, оно могло бы стать идеалом совершенства[218].

Большая часть женщин незастенчивы, не прочь пококетничать и до крайности влюбчивы. Чувственная от природы и мало развитая, чеченская женщина отдается своей страсти полностью и до последней степени. В таких случаях для нее нет ни пределов, ни ограничений. Под влиянием страсти молодая девушка не постесняется в глухую ночь пробраться к сакле того, кому решилась отдаться. Полная страха и сомнительных надежд, она, постучав в дверь и перешагнув порог, встречается с глазу на глаз с любимым, и, в волнении объясняя ему цель своего прихода, «машинально поправляет в камине тускло догорающие дрова». Часто тот, к кому она пришла, видя некрасивую наружность незваной гостьи, равнодушно выслушивает ее признание и еще равнодушнее отворяет дверь и предлагает ей удалиться. Привыкшая к покорности, девушка без ропота уходит и пробирается на рассвете под кров своих родных, для которых ее ночное отсутствие не осталось тайной.

Теперь девушку ожидают брань и побои, ее обзывают распутной. Если она впечатлительна и обладает сильным характером, после подобного поступка она делается скрытной, задумчивой. Напротив, слабохарактерная женщина пускается в разгульный разврат, как бы в отмщение тому, кто не сумел оценить ее искреннего чувства. Отличаясь столь сильной впечатлительностью, под влиянием первой любви девушка не знает ни благоразумия, ни пределов для удовлетворения своей страсти и для любимого человека готова на самоубийство.

Храбрость и удальство – это такие свойства, против которых не в состоянии была устоять ни одна девушка, даже если предмет страсти был дурен собой: лицо мужчины для чеченской девушки играет самую последнюю роль. Чтобы завладеть храбрым джигитом, девушка пускает в ход все свои чарующие знания, волшебство, созданное суеверием народа, и нередко прибегает к гаданию, как способу узнать свою будущую судьбу и предстоящее счастье.

Взяв кусок зеркала и положив его в камин, девушка взбирается на крышу сакли и оттуда через трубу пристально смотрит в него. Посмотрев так две-три минуты, если она не видит в зеркале суженого, то берет из каждого угла или же по направлению четырех сторон света немного земли и, завязав ее в узелок, кладет на ночь под подушку в полной уверенности, что увидит своего желанного во сне.

Если гадание, известное под именем кюсгехажиу, не удовлетворит заветного желания, девушка обращается к ворожее, и та, взяв пять небольших камней и пошептав над двумя из них имена любящих, бросает одновременно все камни на землю. По расположению камней, по тому, как они упали и сколько камней легло между теми, которые обозначают влюбленных, старуха делает заключение о возможности соединения или о том, что может этому воспрепятствовать.

Стремясь к своей цели, девушка не обращает внимания на упреки, не страшится их и самоотверженно готова выставить себя на позор. Она не постесняется открыто отправиться к мулле и попросить его дать ей такой талисман, который приворожил бы к ней любимого. Мулла охотно соглашается исполнить просьбу страстной горянки. Он берет кожаный треугольничек, вынимает оттуда бумажку, тоже сложенную треугольником, и, показав, что на нем начертаны кружочки, арабские цифры и разные слова – то есть непонятная для нее тарабарщина, – передает девушке.

– Напиши, – говорит он, – имя того, кого ты любишь, потом имя его отца и матери, а также все эти знаки и, свернув бумажку таким же образом, положи ее в такое место, чтобы возлюбленный твой нечаянно на нее наступил.

Все эти советы она исполнит в точности, и нет такого поступка, на который она бы не решилась ради обладания любимым. «Отказать в руке одному, двум, трем бывшим в виду у родных ее и родственников и бежать на сторону к другому, о существовании которого знали немногие; подвергнуться упрекам знакомых, проклятиям родных, прервать навсегда связь с отцом и матерью» – все это для чеченки не значит ничего в сравнении с тем новым заманчивым положением, которое рисует ее пылкое воображение. Но если этот шаг оказался неудачным, никто не услышит от женщины жалобы ни на мужа, ни на свое положение.

Пришедшая в дом мужчины девушка, по обычаю, становится его женой. Никто не вправе расторгнуть этот брак, и родным волей-неволей остается согласиться и пожелать молодым счастья, тогда задают пир – и дело кончено. При таком браке муж имеет право отказать родным жены в подарках и угощении, между тем как при обычном сватовстве он не может избежать подарков, иногда превышающих калым, который всегда получает девушка или вдова, при каких бы условиях она ни выходила замуж.

Обычной женитьбе всегда предшествует сговор или сватовство. Случалось в прежнее время, что родители еще во время младенчества детей договаривались породниться друг с другом и в залог калыма давали пулю, газырь черкески или некоторое количество денег. Дети, подрастая, мало-помалу свыкались со своим положением.

Желая засватать девушку, родители жениха засылают сватов, которые и делают предложение родителям девушки. Если те согласны, призывают девушку и спрашивают, согласна ли она выйти за такого-то. Но это лишь форма, которую требует обычай. Девушка в большинстве случаев беспрекословно исполняет волю родителей, а если и высказывает протест, то на него не обращают внимания, разве только имеется в виду другой, более выгодный жених или девушка испытывает очевидное отвращение к сватающемуся. Когда согласие на брак получено, жених делает невесте подарок – шелковый головной платок и несколько рублей.

В случае отказа родителей выдать дочь за человека, ищущего ее руки, обычай дает средство получить девушку и помимо воли родителей – с согласия ее брата. Стоит брату во время пирушки или обеда выпить за здоровье сестры с человеком, делающим ей предложение, и принять от него подарок, как сестра считается засватанной, и он обязан принудить отца выдать ее именно за того, с кем пил за ее здоровье. В противном случае одаривший брата преследует его как за кровную обиду. Впрочем, к этому странному обычаю прибегают только в самых крайних случаях, когда уже нет никакой надежды получить руку девушки по согласию родителей.

Чеченские свадьбы совершаются рано: девушка выходит замуж, как только ей исполнится двенадцать, самое позднее в пятнадцать, молодые люди женятся с наступлением семнадцатилетнего возраста. Часто домашние работы, которые целиком лежат на женщинах, заставляли родителей из личной выгоды долгое время удерживать дочь в семье и отказывать женихам, что было очень невыгодно для Шамиля при беспрерывной войне, истреблявшей население. Для искоренения этого зла имам стал лично наблюдать за тем, чтобы не было ни молодых вдов, ни перезрелых девушек. В последние годы своей власти Шамиль прибегал к так называемым насильственным бракам.

Непомерно большой калым за невесту (80—200 рублей серебром) был причиной того, что большинство не в состоянии было внести его в тогдашней военной обстановке. Оттого браков в Чечне было значительно меньше в сравнении с прочими горскими народами, так что, по словам Шамиля, он застал в Чечне множество девок с седыми волосами и совсем дряхлых стариков, весь свой век проживших холостыми. Прямым следствием этого были беспрестанные побеги молодых людей обоего пола, безнравственность и убийства. Чтобы положить этому конец, Шамиль собрал к себе старейшин из всех чеченских общин и предложил установить для калыма норму, которой придерживался сам пророк, а именно 20 рублей за девушку и 10 рублей за вдову. Старейшины согласились, но просили прибавить от 6 до 8 рублей на свадебные издержки. Уступив их просьбе, Шамиль распорядился о прекращении похищений и запретил муллам совершать над беглецами брачный обряд под страхом зашития рта, самих беглецов приказал немедленно разлучать и возвращать в родительские дома, где на основании шариата их, как совершивших блуд, подвергать ста палочным ударам и затем изгонять мужчин из аула на один год. Против же девушек, не выходящих замуж по своей воле и отличающихся веселым характером, принимались особые меры. Наиб обычно, призвав к себе родственника девушки (отца, брата и т. п.), предлагал ему под видом дружеского совета похлопотать о женихе для своей родственницы, а если призванный противился или упрямился и говорил, что трудно найти жениха в своем околотке, ему указывали на другие селения, где много молодых людей, нуждающихся в подруге жизни. Затем давался месяц срока, и, если совет наиба не был исполнен, главу семейства сажали в яму, где и содержали до выхода замуж его дочери или сестры.

Точно так же вдова не могла оставаться одинокой больше трех месяцев, за столь короткий срок она должна была непременно найти себе мужа. По причине распространенной в Чечне полигамии женщина редко встречала в этом затруднение, в особенности если была молода и недурна собой. Для проверки, исполняется ли постановление имама, пять-шесть мюридов, которых посылал наиб, время от времени обходили подвластные ему аулы и искали перезрелых невест, молодых вдов и еще не женившихся молодых людей. Отыскав женщину, которая еще не вышла замуж, узнавали причину и в случае неудовлетворительного объяснения сажали ее родственника в яму.

– Кого любишь? – спрашивали между тем мюриды женщину, не отыскавшую мужа.

Женщина называла имя какого-нибудь мужчины, у которого узнавали, желает ли он на ней жениться. При согласии мюриды и родственники сговоренных стреляли – как бы в подтверждение состоявшегося сговора. Если мужчина не соглашался вступить в брак с предлагаемой невестой, ее отпускали, а отказавшемуся от брака с ней приказывали непременно выбрать себе невесту, а отвергнутой девушке или ее матери в знак признательности подарить что-нибудь.

Эти суровые меры не были неприятны народу, в особенности молодежи, которая была очень довольна тем, что Шамиль, принимая во внимание общую нужду и бедность, значительно снизил калым и ограничил его двумя коровами или денежным взносом от 10 до 20 рублей. В Ичкерии калым за девушку составлял 28 рублей, а за вдову 16 рублей[219].

В разоренных и близких к нашим границам местах жених отдавал отцу невесты только 3 рубля, обещая уплатить остальное впоследствии, и брал на себя обязательство иметь всегда на имя жены или лошадь, или пару волов и коров, или несколько голов мелкого скота.

Будучи собственностью жены, эти животные могли быть проданы или обменены только с ее согласия, а в случае падежа или кражи муж или покупал новых, или выдавал жене половину их стоимости, деля убыток пополам. Дешевое приобретение жены послужило причиной, что в Чечне стало очень много свадеб, благодаря чему увеличилось население и, главное, стала более строго соблюдаться чистота семейных нравов.

Однако несмотря на незначительность калыма, многие чеченцы были не в состоянии уплатить его сразу, и из-за этого между сговором и женитьбой нередко проходило несколько лет. Получив согласие на брак, жених, кроме подарка невесте, одаривает ее отца или ближнего родственника оружием, лошадью или куском материи и задает пир. Богатый закалывает корову, быка или несколько овец, бедный – одного, много двух баранов. Невесте шьется рубашка и приданое согласно договору. После сговора жених имеет право повидаться со своей возлюбленной, но так, чтобы никто не был свидетелем их свидания. Также жених до свадьбы избегает встречи с родителями невесты. Встречаясь в обществе или вообще при посторонних, невеста отворачивается от жениха, стараясь, чтобы он не видел ее лица. Вступить в разговор жениху с невестой считается очень неприличным.

По обычаю, молодой человек, став женихом, приобретает некоторые права на будущую невесту. Он может отказаться от нее или по ее просьбе позволить ей выйти за другого, но девушка сама не может отказаться от жениха, а должна упросить и безропотно дождаться или согласия ее освободить, или чтобы жених, заплатив калым, взял ее в жены. Этим правом молодые люди нередко пользовались. Рассердившись на невесту или имея в виду более выгодную свадьбу, молодой человек нарочно затягивал неопределенное положение засватанной и часто, считаясь женихом в одном семействе, сватался в другом и, получив согласие, сочетался браком с той, с которой ему казалось более предпочтительным. Впрочем, родители первой невесты, заметив уклонение жениха, могли сами ему отказать. Под предлогом, что дочь молода или необходима для работы в семье, отец отвозил жениху сделанные подарки, возвращал калым, и тогда девушка, став свободной, вольна была избрать другого.

Ислам допускает многоженство, и потому в некоторых кланах можно встретить мужчин, которые имеют две, а иногда и три жены. Число жен не зависит от состоятельности мужчины, и нередко люди бедные имеют по нескольку жен и весьма солидное количество детей, число которых доходит иногда до семнадцати одних только живых, не считая столько же умерших. Очень редко мужчина берет жену из одного с ним аула, большей частью он старается взять из другого, но одноплеменного с ним селения. Отец не выдаст дочери, брат сестры за иноземца, в особенности за тавлинца, которых чеченцы презирают, считая бездомными и бродягами. «Чеченское семейство, – говорит Ад. П. Берже, – породнившееся с Хаджи-Муратом, человеком весьма значительным, стяжавшим себе славу джигита и любимца Шамиля, несмотря на все это, долго терпело обидные насмешки от своих соплеменников. До такой степени чеченцы считают себя выше тавлинцев!»

За четыре дня до свадьбы невесту отводят в дом родственников жениха, и в этот день ее наряжают, белят, румянят и выщипывают брови, чтобы их подровнять. Наряд ее изыскан настолько, насколько позволяют средства и достаток родных, выдающих ее замуж. Поверх длинной рубашки из клетчатой бязи накинут синий ситцевый архалук с желтым кантом из канауса, на голове черный шелковый платочек, а поверх его длинное белое покрывало. На ногах красные сафьяновые полусапожки или нечто вроде сандалий с высокими подборами. Таков наряд невест большей части населения, не имеющего больших средств. Приданое невесты состоит преимущественно из домашней утвари и посуды: двух котлов, сковороды, жестяного блюда и небольшого сундука с архалуками и несколькими рубашками. Отец или родственник девушки, получив калым от жениха, обязан целиком отдать его дочери при выходе ее замуж. Пока невеста одевается, в комнату ее сбираются соседки и знакомые женщины. Начинается стряпня, варенье, печенье, шум и гам. В одном углу готовят кушанья, в другом набивают тюфяк сеном, в третьем – одеяло и подушку шерстью.

По обычаю, жених отправляет за невестой на арбе какую-нибудь бойкую старуху с острым языком и с ней человек тридцать молодежи, известных своей удалью. Весь этот поезд недалеко от дома невесты встречается криком и бранью мальчишек, камнями и выстрелами. Отшучиваясь и обороняясь, как кто умеет, посланные подъезжают к дому и у дверей комнаты невесты встречают одного из ее родственников, который запирает у них перед носом дверь и требует подарка. Кинжал в руки привратника – и заветная дверь отворяется, но там ожидает целая толпа женщин, которая встречает приезжих иглами, булавками и ножницами. На них рвут черкески и бешметы, отнимают шапки, так что многие выходят оттуда без рукавов и пол одежды. Натешившись и нашумевшись, заключают мировую, и все садятся за угощение.

Невеста, закрытая покрывалом, помещается отдельно, за ковром, который полностью скрывает ее от посторонних глаз. Все рассаживаются на полу как попало. Невеста не должна ничего есть в этот день, а жених должен держать пост в течение трех дней. После угощения невесту сажают на арбу, часто закрытую, и отвозят в дом жениха. Толпа односельчан сопровождает церемониальный поезд невесты. Всадники скачут взад-вперед около скрипучей арбы, джигитуют, стреляют или поют свою монотонную песню: ля-илляхи-иль-Алла! – мальчишки, гоняясь за верховыми, хлещут их лошадей длинными хворостинами.

В сакле жениха в ожидании приезда невесты происходит суматоха: варят мясо, пекут хлеб, убирают саклю. Хозяин с озабоченным видом толчется во дворе, давая какие-то наставления, сердится, старается быть серьезным, а сам думает, скорее бы кончилось томительное ожидание. Толпа женщин копошится у котлов, а ребятишки, сидя на корточках, жадно следят за лакомыми кусками мяса, которые то появляются, то снова исчезают в кипящей воде. Жених как потерянный слоняется за плетнями и амбарами, не смея, согласно обычаю, показаться в своей сакле.

Весть, что вдали показалась процессия, производит еще большую суматоху в доме. Каждый спешит окончить свое дело, все бегают, шумят, а на пороге стелят что-нибудь, чтобы молодая могла стать на подостланное, выходя из арбы. Молодые джигиты, не раз вспенившие своих коней, целой толпой предшествуют поезду. За ними едет арба, на которой стоит яркого цвета сундук, окованный железом, и сидит невеста. При ней на той же арбе несколько молодых девушек. Они с увлечением колотят в бубны, тазы и поют в честь молодых хвалебные песни. За арбой следуют пешком несколько мужчин и женщин.

Невеста сходит с арбы. Ловкий джигит бросает ей под ноги в один миг снятую с себя черкеску и получает от невесты за такое внимание подарок: обычно азиатский кошелек собственной работы. Молодая, не снимая покрывала, входит в саклю и, если нет мужчин, садится, ее встречают радушно – с хлебом-солью. Девушки и женщины угощают невесту и друг друга приготовленной для этого случая пшеничной кашей и пшеничной лепешкой. В саклю собираются гости. Старики в шубах и с длинными палками, а молодые в нарядной одежде и лучшем вооружении приходят поздравить невесту.

– Дай Бог! Дай Бог! – чамкает один из стариков, обращаясь к молодой. – В хороший дом ты пришла… и аул хороший, не пожалеешь…

– Как будет угодно Богу, – скромно отвечает молодая.

Стариков усаживают на почетные места, молодежь толпится под навесом. Первые ведут разговор о вещах серьезных, а под навесом смех, шум, спор о лошадях, достоинствах оружия и т. п. Кто-нибудь из присутствующих вынимает из-за пояса пистолет, и вмиг пуля сидит в стене сакли, за первым выстрелом следует второй, потом третий, четвертый, пули сыплются во все стороны из ружей и пистолетов. Чем больше останется знаков на стенах, тем, значит, больше приверженцев у молодого и тем краше его невеста. Звуки выстрелов сменяются ударами в бубен, в тазы, и бойкая лезгинка, сопровождаемая мерным хлопаньем в ладоши, выходит на сцену и завладевает общим вниманием. Несмотря на все усилия, Шамиль не смог вывести пляску, которая в такие дни, как свадьба, продолжалась в течение всего дня, в ней принимали участие и мужчины и женщины.

В течение трех дней празднуется свадьба в доме жениха. В сакле и под навесом расставляются лотки с вареным мясом, кусками масла и меда, теста в топленом масле, масла с жареной мукой, медом и пр. Наевшись и напившись, старики расходятся по домам, а молодежь остается петь и плясать. Во время танцев стреляют в пол из пистолетов, и случается, что это не проходит даром: несколько раненых и контуженых бывает жертвами такой потехи. День и ночь не прекращается веселье. Один жених не принимает в нем никакого участия, о нем никто и не вспоминает. Весь день он ходит по лесу или по знакомым или прячется в разных клетях и, чтобы утолить голод, должен, как волк, украдкой похищать съестное, в таком изобилии расставленное под навесом.

На четвертый день мулла с двумя свидетелями отправляется сначала в комнату невесты и высылает оттуда всех присутствующих, кроме одной или двух маленьких девочек.

– Желаешь ли ты, – спрашивает он невесту, – выйти замуж за такого-то, сына такого-то, и за столько-то калыма?

Получив удовлетворительный ответ, мулла идет к отцу девушки.

– Желаешь ли ты, – спрашивает он, – отдать дочь такому-то и за столько-то калыма?

Получив и здесь согласие, он отправляется к жениху, опять изгоняет всех присутствующих из комнаты и тщательно осматривает, не спрятался ли в ней кто-нибудь посторонний. Чаще же он берет жениха за руку, выводит во двор и наедине тихо задает вопросы, подобные заданным невесте и ее отцу. Жених отвечает едва слышно, а мулла дополнительно строго следит за тем, чтобы, кроме свидетелей, никто из посторонних не слышал ответов жениха. Эта таинственность вызвана народным суеверием: чеченцы искренно убеждены, что злонамеренные люди портят женихов.

Человек, который хочет навредить жениху, при каждом его ответе завязывает узел на заранее приготовленной нитке, и, пока эти узлы не будут развязаны, «полное обладание женою для жениха становится невозможным, несмотря ни на какие медицинские пособия». Вместо завязывания узлов при ответах жениха можно вынимать клинок своего кинжала или газырь и тотчас же вкладывать их на место. Такое действие, повторенное три раза, производит порчу жениха, снять которую может только тот, кто ее наложил.

Избежав подслушивания и не допустив порчи, мулла приступает к обряду венчания. Он состоит в чтении определенных молитв, слова которых должен повторять вслух жених или выступающий вместо него свидетель, что случается нередко.

Окончательный свадебный акт завершается новым и последним пиром, после которого, поздно вечером, когда гости разойдутся по домам, молодого впускают в саклю, где его в одиночестве ожидает молодая. Они тотчас же приступают к совершению намаза (молитвы).

– Если будет угодно Богу, – говорит затем молодой, положив руку на лоб супруги, – ты родишь мне доброго мусульманина, а не какого-нибудь шайтана.

Назавтра или несколько дней спустя, после окончания всех брачных церемоний, молодая, которая в это время не работала, не выходила из своей комнаты и никому не показывалась, взяв большую чашку блинов и кувшин, должна идти первый раз по воду и после этого уже вступает в круг обязанностей хозяйки дома. Толпа мужчин, женщин и детей сопровождает ее с песнями и музыкой на реку, где молодая, проколов несколько блинов иглой или булавкой, бросает их один за другим в воду и затем уже черпает ее кувшином. Когда она ставит кувшин с водой себе на голову, раздаются выстрелы.

В некоторых аулах родственницы молодой при этом потчуют присутствующих оставшимися блинами, и все возвращаются домой со стрельбой. Соседки, желающие познакомиться с новой жительницей аула, на второй или третий день посылают ей пшеничную кашу.

В первое время после свадьбы молодая не имеет права ни видеться, ни говорить со своим мужем в присутствии не только посторонних, но даже родственников. Муж посещает ее только по вечерам и ночью. Говорить с отцом мужа и близкими родственниками, а также посетить свою мать она может только через несколько месяцев после свадьбы.

Бедность и невозможность заплатить калым, хотя бы и незначительный, заставляли иногда чеченца, несмотря на строгое запрещение, похищать невесту. Молодой человек, подговорив нескольких приятелей, выбирает удобную минуту, нападает на нее с товарищами и, несмотря на сопротивление с ее стороны и со стороны родственников, увозит в свой дом, «где товарищи запирают их вдвоем, а сами стерегут у дверей, пока их не позовут в комнату. При них девушка объявляет, хочет ли она воротиться к родителям или остаться у похитителя. Обыкновенно необходимость заставляет ее выбрать последнее, и тогда она становится законною женою». Впрочем, подобные случаи происходили преимущественно в общинах, не признававших власти Шамиля.

Обычаи и свадебные обряды у назрановцев или ингушей весьма сходны с теми, которые существуют у осетин, но выкуп для всех сословий в прежнее время был одинаковый: восемнадцать коров стоимостью около десяти рублей каждая. В 1863 году народный суд постановил вносить только 25 рублей в виде калыма и 80 рублей в обеспечение выходящей замуж на случай смерти мужа или развода. Первые деньги вносятся до свадьбы, а последние – когда выходящая замуж сочтет нужным. Ингуши все равны между собой, а потому неравенства браков у них не существует, исключение составляет только тот, кто женится на своей пленнице[220].

Кистины и галгаевцы имеют свои особые брачные обряды.

В назначенный для свадьбы день родные и знакомые обеих сторон собираются в доме невесты. После угощения один из ближайших друзей жениха требует, чтобы к нему вывели невесту. Женщины выводят ее из соседней комнаты, с ног до головы закрытую покрывалом. Уполномоченный шафер берет ее за руку и подводит к котлу, висящему посредине главной комнаты. Взявшись рукою за цепь, на которой висит котел, шафер желает молодым благополучия, потом три раза обводит невесту вокруг огня и, ударив рукой по цепи в знак прощания с родительским домом, ведет ее из сакли в дом, соседний с жилищем жениха. Тут-то для шафера наступает самая трудная и неприятная минута: все присутствующие бросаются на него, провожают его побоями по голове и спине, часто до крови, до того места, где невеста поступает в распоряжение жениха. За эту пытку и самопожертвование шафер приобретает права родственника, и молодая не стыдится быть при нем и вступать с ним в разговор. Жених, не присутствуя и не принимая участия в этом обряде, сидит в сакле одного из соседей, невесту принимают в дом без него.

Пребывание молодых у соседей проходит тем же порядком, что и у осетин[221].

Супружеские отношения чеченцев отличаются до некоторой степени согласием, чему отчасти способствует полная покорность женщины. Будучи чрезвычайно ревнивым, чеченец зорко следит за поведением жены, нарушения супружеской верности весьма редки и преследуются очень строго.

Хотя муж не имеет права ни в каком случае посягнуть на жизнь жены, но, убедившись в ее неверности, может в наказание ее изуродовать, отрезать нос или ухо, или же просто развестись. За прелюбодеяние замужней женщины у чеченцев существовало страшное наказание: затаптывать лошадьми или побивать камнями несчастную жертву обольщения. От воли мужа зависело предать жену народному суду или ограничиться разводом. Обольститель замужней женщины подлежал смерти, если же жертвой была девушка, должен был жениться или его также ожидала смерть.

Туземцы большие охотники менять жен, то есть разводиться с прежними и брать новых. Развод допускается у всех кланов чеченского народа на основании как личного произвола супругов, так и законных причин. Причина обычно в том, что изгоняемая жена или бесплодна, или производит на свет только девочек, что крайне обидно для мужа.

Один каприз мужчины – и женщина свободна, но никакие слезы и мольбы не в состоянии развести жену с мужем, если он того не желает.

«Пусть дурная для мужа жена умрет, – гласит чеченская поговорка, – а муж, хоть и дурной для жены, пусть долго живет».

По Корану, только муж может дать свободу своей жене. Если он пожелает развестись без всякой законной причины, то должен возвратить ей калым или выплатить его стоимость, возвратить все принадлежащее ей имущество, иногда мир присуждает отдать прогоняемой жене сына, если он есть, разумеется.

Если жена сама не хочет жить с мужем, а первая требует развода и муж не противится этому, она должна оставить ему внесенный за нее калым и не имеет никаких прав на мужа, детей и на наследство при разделе. Вообще, адат не признает за женщиной никакой собственности, кроме калыма, получаемого от мужа, и его подарков, сделанных в то время, когда он был женихом. От воли мужа зависит дать ей из сострадания дочь для прокормления, сын же, отданный изгнанной жене, остается у нее в любом случае только до совершеннолетия. Если развод происходит на основании законных причин, например из-за неспособности мужчины исполнять супружеские обязанности, что случается нередко, супруги расходятся без всякого вознаграждения друг друга, оставаясь каждый при своем имуществе. Развод не сопровождается никакими церемониями. Собрав пожитки, жена уходит к родным, и с этого времени сакля мужа становится для нее чужой.

Разведшийся с женой муж может взять изгнанную обратно, но для этого необходимо, чтобы женщина вступила в новый брак, который допускается не ранее чем через три месяца, и получила второй развод. Для этого бывший муж подкупает какого-нибудь приятеля, который женится сегодня на его бывшей жене, а завтра дает ей развод. По Корану, расторгнутый брак не может быть восстановлен до тех пор, пока женщина не разделит законным образом ложе с другим. За отсутствием добровольцев, часто посредниками в этом деле бывали муллы.

У ингушей, кистин и галгаевцев муж, прогнавший жену по собственной прихоти, не получает обратно калыма, а кроме того, обязан давать ей ежегодно одно платье, одни шальвары, две пары башмаков и два платка. Дети остаются по договоренности с отцом или с матерью, в последнем случае отец должен выдавать по двенадцать рублей в год на каждого ребенка.

Со дня замужества чеченская женщина делается самой неутомимой работницей своего семейства, не имеет покоя ни днем ни ночью, при всем этом к чести женщин надо сказать, что они содержат свое незатейливое хозяйство в идеальном порядке. Мужчина свободное от воинственных занятий время проводил праздно, беспечно, весело и, несмотря на окружающую его бедность, был всегда доволен собой. Призадуматься о своем положении, склонить голову на руку считалось малодушием. Надежда на свою силу, ловкость и проворство делала чеченца разгульным, но не порождала у него стремления к улучшению своего быта.

В образе жизни между зажиточным и бедным чеченцем нет почти никакой разницы, разве только то, что богатый одевается несколько лучше да владеет более богатым оружием.

Не видя вокруг себя ничего лучшего, чем его собственное положение, привыкнув с рождения к окружающим его красотам и богатству природы, чеченец или праздно проводил время в своей кунахской, или, сидя на заборе, стругал палочку, чистил оружие, шил поршни (обувь из сыромятной кожи), ходил в гости или, наконец, вскочив на коня, рыскал по диким гребням гор без всякой видимой цели. «В тумане проходят дни его, хотя солнце и светит светло и природа роскошно развернута под голубым небом. Ученость и искусство ему чужды; равно он смотрит на дикий рев воды, на тихий ручеек, на громадные снежины и на мягкий луг; страшный гул грома и могильная тишина ему одинаковы». Конь, ружье и шашка – вот его гордость и жизнь, пашня, посев и покос – единственная житейская забота. Чеченцы вообще склонны к праздности, и жизнь их была до невероятности однообразна, скучна, бесчувственна и совершенно бесплодна для души и сердца. В то время когда жены таскают на себе вязанки дров, сено, тяжелые кувшины с водой, работают в садах, на террасах и у дома, мужчины сидят у дверей своих хижин, которые всегда настежь – зимой и летом, или около мечети слушают и рассказывают новости.

Вся деятельность их и все почти занятия состояли в трубке и пяти намазах.

Оставаясь целый день в бездействии, чеченцы, как и вообще все горцы, с необыкновенной жадностью принимают всякое известие, с удовольствием отправляются в дальние путешествия по самым ничтожным поводам и пускаются в самые бессмысленные приключения.

Таково положение чеченца в быту, но не таково положение чеченской женщины. Женщины, напротив, отличаются необыкновенным трудолюбием: на них лежат все хозяйственные заботы и самые тяжелые работы, не исключая полевых.

О происхождении такого обычая чеченцы говорят, что в то время, когда в Чечне царили междоусобицы, когда народ страдал от вторжения соседей, мужчины должны были запираться в крепких башнях из страха быть убитыми. Одни женщины, которых, по обычаю, никто не смел тронуть, ходили свободно и потому занимались всеми хозяйственными работами и даже земледелием.

– Вот причина, – говорил чеченец, штабс-капитан Бата, – почему мы доселе заставляем женщин работать в поле.

Женщина кормит детей, ткет сукно для домашнего обихода, делает ковры, войлоки, а у горных чеченцев и бурки, шьет одежду и обувь на всю семью. Она должна содержать в чистоте двор, накормить скотину, нарубить дров, принести воды, присмотреть за огородом, смолотить хлеб, смолоть муку. Шамиль из политических соображений из-за постоянной борьбы с русскими не приучал мужчин к обрабатыванию земли и к домашней жизни. От этого молодая женщина до того изнуряется работой, заботами и хлопотами, что по прошествии весьма немногого времени со дня свадьбы она кажется если не старухой, то женщиной, которой нельзя дать меньше тридцати лет. За все свои труды жена подчинена мужу, как полновластному господину, которому должна оказывать раболепное почтение. Жена в присутствии мужа никогда не садится и не ест вместе с ним. При разговорах они не называют друг друга по имени, взамен употребляют личные местоимения.

– Эй, где ты? – кричит муж, отыскивая жену.

Если жена ушла к соседке, муж никогда не вызовет ее к себе по имени.

– Нет ли ее там? – спросит он у соседей.

– Тебя зовут! – скажут ей только, и она отправляется домой.

Чеченец никогда и ничего не приказывает жене сам, а говорит:

«Мне бы нужно это… я хотел бы поесть… пойду, сделаю, узнаю… если Бог даст!» — и другие отрывочные фразы, относящиеся столько же к жене, сколько и к остальным членам семьи. Когда муж говорит о чем-нибудь с женой, то по большей части смотрит в сторону и никогда не глядит в глаза.

Муж по-чеченски up – ум, перед которым женщина должна преклоняться. При посторонних жена, в особенности молодая, не должна вступать в разговор с мужем, а при гостях-мужчинах – вообще не показываться. Женатый чеченец, которому приходилось жить вдали от своего дома, считал неприличным перевозить к себе жену, и те, кто не следовал такому обычаю, теряли уважение в обществе. Расставаясь с семейством, иногда на несколько лет, из боязни проявить слабость и высказать нежность чеченец никогда не скажет: прощайте! Вернувшись, не говорит: здравствуйте! Всякая нежность считается делом неприличным. Успокоить жену, облегчить ее труд было бы делом ни с чем не сообразным, а женщине ожидать помощи от мужа – напрасные мечты. Нет помощи от чеченца и больной жене – это дело женское.

Когда женщина чувствует приближение родов, муж уезжает из дома и предоставляет ухаживать за родильницей родственницам или знакомым женщинам. Через некоторое время после родов, дней так через пять, муж возвращается домой и не обращает никакого внимания ни на жену, ни на новорожденного, причем с первой он даже долгое время не разговаривает, в особенности если жена имела несчастье подарить мужу дочку, а не сына. Рождением дочери отцы бывают крайне недовольны и радуются, когда родится сын. Появление на свет младенца мужского пола часто служит поводом к пиршеству и угощениям в доме отца. Рождение мальчика, хоть бы и от гяурской пленницы, всегда считалось хорошим предзнаменованием для семьи. Так, одна из женщин, бывших в плену вместе с княгинями Чавчавадзе и Орбелиани, разрешилась от бремени мальчиком. Едва жители аула об этом узнали, как тотчас же на дворе раздались выстрелы, возвестившие о рождении младенца мужского пола, в честь которого зарезали и изжарили жирного барана и прислали его пленницам.

При получении известия о рождении у соседа младенца мужского пола, все жители аула спешат к нему в саклю принести поздравления. Счастливый отец считает рождение мальчика особой благодатью, ниспосланной свыше на его семью, встречает гостей с радостью и задает пир, продолжающийся иногда в течение трех дней. Рождение девочки не сопровождается таким торжеством, и поздравить родителей приходят только женщины.

Спустя несколько дней после рождения младенцу с некоторой торжественностью дают имя. Почтенные и знакомые женщины собираются с утра в комнате матери ребенка, над которым читают молитву из Корана, и затем начинается женский пир: едят баранину, рис и разные сласти. Имя младенцу дают сами, какое вздумается, и часто одного и того же ребенка отец называет одним, а мать другим именем, носящие по два имени мужчины и женщины не редкость в Чечне. Кормление грудью ребенка у чеченцев, как и у черкесов, имеет весьма большое значение. Если женщина накормит грудью чужое дитя, то устанавливает родство не только между им и собой, но и между всеми членами обеих семей. Ребенок, вскормленный чужою грудью, признает навсегда вскормившую его женщину своею матерью, а ее детей – молочными братьями и сестрами. Иногда даже взрослые пленные мусульмане, воспользовавшиеся этим обычаем, освобождались от оков и получали полную свободу. Стоило такому пленнику в присутствии одного или двух свидетелей попросить у хозяйки грудь, приложиться к ней губами, и его положение тотчас же менялось: из пленного он становился родственником, из раба равноправным. С него снимали кандалы, угощали, менялись одеждами и отпускали на волю, иногда даже с подарком. Новый родственник, со своей стороны, обязан был, по обычаю, тоже сделать какой-нибудь подарок. Несмотря на невыгодность такого обычая для хозяев, владеющих пленными, считалось не только предосудительным, но и совершенно невозможным, чтобы женщина отказала и не дала своей груди.

Обряды при рождении, соблюдаемые ингушами и кистинами, очень близки к осетинским, с той только разницей, что имя новорожденному дается на третий день, а у ингушей не стариками, а мальчиками – младенцу мужского пола, и девочками – женского, которые, посовещавшись между собой, называют имя, какое им вздумается, без всякого участия в этом родителей и духовенства. Иногда же имя новорожденному дается при особой церемонии: несколько молодых людей берут по лодыжке от зарезанных баранов, садятся в кружок и кидают по очереди лодыжки на землю. Чья лодыжка прежде других станет ребром, имя того и дают новорожденному.

Наконец, те из кистин, кто особенно почитает святого Ерду, через три дня после рождения ребенка созывают родных и знакомых на празднество в честь этого святого, составляют совет и его общим решением дают имя новорожденному.

Бабку ингуши называют кормилицей, и она пользуется уважением наравне с родной матерью[222].

Отношение отца к детям отличается чрезвычайным равнодушием. Отец никогда не возьмет ребенка на руки: не поласкает свое дитя, не полюбуется им. Спросите у чеченца: каков его малютка, хорош ли, на кого похож и здоров ли? Ничего не узнаете: он сошлется на мать, которая одна должна заботиться о детях до тех пор, пока они не начнут понимать. Если родившая женщина больна, так что не может встать с постели, не может ни покачать малютку, ни переменить ему пеленок, муж и тогда не предложит ей помощи: скорее он сбегает за десятки верст к своим родным в соседний аул, приведет оттуда девочку, которой и поручит ухаживать за больной женой и новорожденным.

Дети растут без всякого попечения со стороны родителей и до четырехлетнего возраста ходят почти нагие. С четырех лет их одевают в рубашки, а впоследствии дают и шаровары, зимой снабжают и полушубками, но все это до крайности обветшалое и грязное.

«Весь костюм горцев, мужчин и женщин, по обыкновению, до невероятности грязен, и особенно грязно нижнее белье; последнее, один раз уже надетое, не снимается до тех пор, пока оно не превратится в клочки. Подобная неопрятность, само собой, вызывает накожные болезни и заводит мириады насекомых; дети особенно подвержены этим болезням, и редкого из них можно встретить без коросты и лишаев. Все это, взятое вместе с недостатком здоровой пищи и тяжелой работой, делает горцев бледнолицыми и на вид не совсем здоровыми».

Семейный быт чеченцев, отличаясь патриархальностью, носит на себе отпечаток, общий для всего мусульманского мира. Отец – это глава семьи, и воля его священна для жены и несовершеннолетних детей, но над сыновьями он полновластен только в период их малолетства.

В Чечне не существовало никакого закона, определяющего или ограничивающего власть отца над несовершеннолетними детьми. Пока дети были малолетни, пока не могли сопротивляться насилию, они находились в беспредельной зависимости от отца. Но едва они достигнут возраста, в котором могут владеть оружием, власть отца теряет свою силу, и все семейные отношения между отцом и его сыновьями определяет право сильного. Все мужчины – члены одной семьи – равны перед судом адата.

Кровомщение допускается и между членами одной семьи, и бывали примеры, когда отец убивал одного из сыновей, то братья в отмщение убивали отца. Мать никогда и ни в каком возрасте не имела никакой власти над детьми. Во многих случаях она не пользуется даже уважением, которое сама природа вкладывает в человека, как к виновнице его существования. Восьмилетний сын часто обращается с матерью с пренебрежением и даже цинизмом.

– Когда я вырасту, – говорит он матери, – я сделаю тебя своей любовницей.

Слова эти возбуждают всеобщий хохот и даже вызывают улыбку на устах самой матери.

– Вот этот мальчик дураком не будет, – отвечает она на остроту сына, желая угодить этим мужу.

Подобный цинизм происходит в семье главным образом от совершенного произвола, предоставляемого детям, и малого попечения о них. Правда, чеченцы, считая детей даром Божьим, никогда не бьют и не бранят их особенно, чтобы не запугать и не сделать с малолетства робкими, зато впадают в другую крайность, предоставляя развитие детского характера и буйных страстей, заключающихся в их бурной природе, обстоятельствам.

– Если ребенок проказничает, – говорит чеченец, – это значит, что он будет удалой. Он будет настоящим Даламбаем, который так отличался своим удальством против русских. Побоями ничего не возьмешь, а только заглушишь в нем все, и он будет бабой, вырастет большой, не станет делать глупостей и будет джигит. Ест он много – значит, будет богатырь.

Если дети иногда слишком надоедают матери и огорчают ее, то она плачет, но не тронет, не ударит их.

Отец, хотя и обращается с ними сурово и молчаливо, но не внушает к себе этим никакого уважения. Дети не называют его отцом, а величают собственным именем, иногда даже шутовским, слов «мать» и «отец» не существует в семейном быту чеченца. Сами родители бывают часто виновниками развития дурных качеств в своих детях. Отец прежде всего заботится о том, чтобы развить в сыне твердость характера и смелость. Если он заметит в мальчике какое-либо желание или стремление достичь чего-нибудь, то сам старается его подстрекнуть и подействовать на молодое самолюбие. В случае успеха он хвалит сына, в особенности если совершенное им было сопряжено с трудностями, в противном случае называет дрянью и девчонкой, стараясь насмешками преодолеть недостаток воли. Отец часто подбивает сына на воровство и грабеж. Когда, например, созревают фрукты, мальчишки вместе со взрослыми, как ученики с опытными наставниками, собираются по ночам на воровство фруктов в садах соседей. Приняв предварительно меры, чтобы не быть пойманными, они рвут плоды, а потом всей компанией отправляются в поле, где скрытно лакомятся наворованным. Этот промысел составляет у чеченцев одно из любимых занятий и считается лучшим провождением времени.

По достижении определенного возраста и по добровольному желанию мальчики обучаются грамоте или дома, пользуясь уроками муллы, или в особых школах, существовавших в некоторых аулах на общественный счет. В прежнее время они имели в качестве помещения особую саклю, но книгами и одеждой должны были обеспечить себя сами, пропитание ученики выпрашивали, ходя по аулам, пищу готовили сами, по очереди. Образование ограничивалось умением писать по-арабски и читать Коран, но до понимания его смысла доходили, впрочем, немногие. Простой народ довольствовался заучиванием наизусть нескольких молитв, которые понимал по переводу на свой язык, который делали их муллами. Последние старались поселить в народе убеждение, что богобоязненный магометанин должен понимать некоторые места и главы Корана.

Девушки оставались вовсе без всякого образования, они самоучками обучаются шить, кроить, с наступлением совершеннолетия – ткать сукно, изготовлять шелковые нитки, тесьму, войлок, а главное, до замужества девушка является единственной рабочей силой в семье и помощницей матери в полевых и домашних работах. Трудолюбие – это лучшая рекомендация для девушки, которая не проводит праздно время ни минуты. Сидя в сакле и даже отправляясь в гости, девушка не остается без работы, она или приносит свою, или берет у хозяйки дома. Поместившись ближе в порогу или в углу и предоставив мужчинам место у огня, как более почетное, женщины и девушки во время разговора шьют, сучат шелк и прядут хлопок.

Однообразная семейная жизнь чеченца изредка нарушается немногочисленными праздниками, свадьбами да болезнью или смертью родственника или соседа. Попечение о больных также лежит на женщине: она и ходит за больным, и лечит его, употребляя для того известные ей домашние средства. Но если медицинская помощь окажется несостоятельной и больной отойдет в вечность, общий плач подымается в сакле. Когда родственники больного видят, что наступает последний час, посылают за муллой, который читает над ним ясын — отходную молитву.

Во время чтения женщины громко плачут, бьют себя в грудь, царапают лицо, рвут волосы, это продолжается до тех пор, пока больной не скончается. С его смертью женщин тотчас же выгоняют из комнаты или силой заставляют прекратить плач, как выражение скорби, совершенно противное духу ислама. Природа женщин берет, однако же, свое. Скрывая свое горе, она томится и ищет случая выплакать его и тем облегчить душу. Выбрав время, она отправляется в лес, забирается в сарай или просто в темный угол соседней комнаты, и там, без голоса, без слов, льет горючие слезы.

Мулла между тем готовит умершего к погребению. Кладет его на чистую дубовую доску, берет кувшин воды и омывает тело, которое потом и оборачивает несколькими кусками полотна или белой шерстяной материи, иногда заворачивает в халат, концы которого завязывает на голове и ногах.

Положив вату в рот, глаза и уши усопшего, мулла завязывает саван двумя неширокими полосами холста над головой покойного и ниже его ног. Приготовленное к погребению тело оставляют на постели, и родственники тихо оплакивают его.

Печальное известие о кончине скоро разносится по аулам, и все соседи из окрестностей, мужчины и женщины, родные и знакомые, спешат к сакле умершего, причем мужчины-родственники покойного обязаны привести с собою барана или принести деньги семейству умершего, иначе оно прекратит с ними всякую родственную связь.

Похороны являются для женщин настоящим праздником, потому что только по этому случаю им позволяется собираться из других аулов и составлять свое общество. Отправляясь в дом умершего, они идут отдельно от мужчин и с приближением к аулу начинают плакать. Плач происходит так: одна из самых опытных и красноречивых принимает на себя обязанность запевалы. Ударяя себя в лицо то одним, то другим кулаком, она поет хвалебную песнь умершему, причем после каждого периода ее песни остальные женщины в один голос вскрикивают: гададай! – что по-чеченски означает беда. С таким пением женщины доходят до двора, посреди которого лежит постель, а на ней платье покойника. Сидящие вокруг постели женщины этого аула, завидев приближающихся соседок, встают и также начинают оплакивание, но уже с новою церемонией: четыре дальние родственницы умершего становятся посредине, а все остальные женщины их окружают. Одна из родственниц перечисляет доблести, которые отличали покойного в жизни, называет мудрые планы, которые он задумывал, но, увы! – скорая смерть помешала привести их в исполнение. На все эти восхваления толпа окружающих женщин отвечает одним словом гададай и ударами кулаком в грудь.

Случается, что женщины, войдя в саклю, располагаются вокруг вдовы или матери покойного. Последняя сидит неподвижно в изорванном платье, с распущенными волосами, с открытой грудью, с печальным видом и опущенной на грудь головой. Приглашенный на эту печальную церемонию хор плакальщиц начинает свою импровизацию, которая иногда произносится и самой вдовой. Одна из женщин, особенно хорошо умеющая перечислять добродетели и воинственную отвагу, начинает речитативом первый куплет, а прочие плакальщицы исподволь, одна за другой присоединяют свои голоса и называют подвиги покойного, доброту его сердца, любовь к семье и подруге, навсегда лишившейся и ясных дней, и нежных ласк своего возлюбленного.

– Она осиротела, как ласточка со своими птенцами, – поет запевала. – Кто защитит и утешит горькую? Кто даст приют сиротам ее? Кто подавал ей руку радости – того уж нет. Уснул тот непробудным сном, чья грудь так сладостно согревала несчастную, уснул и оставил другу своему, своим родным и знакомым только одну скорбь неутешную…

При этих словах вдова бьет себя в грудь и царапает до крови лицо.

Все смолкает после плача женщин как бы для того, чтобы дать вдове оправиться и приготовиться к оплакиванию умершего мужчинами, которые до этого оставались во дворе. Они входят в комнату по одному или по два, молча опускаются на колени перед вдовой, не произнося никакого утешительного слова, раздирают до крови свои лбы.

С появлением крови на лице встают и молча, с поникшей головой выходят на открытый воздух.

Конечно, странно было бы предполагать искренность чувств в таком плаче и самоистязании: этого в действительности нет ни капли. Едва окончится церемония оплакивания, как между присутствующими начинается самый оживленный разговор, среди которого забывается и горе, и печаль, точно у беседующих все благополучно и никто не умирал. Здесь важны не слезы, а приверженность старине, буквальное исполнение патриархальных обычаев, из-за которых чеченец царапает себе в кровь лицо, чтобы не нарушить завет предков.

Поздно вечером расходятся по домам посетители, а «те, которые пришли из дальних аулов, остаются ночевать у семейства покойника. Таким образом собирается в доме семейства покойника каждый день около двухсот женщин, и этот сбор продолжается три дня и иногда целую неделю. Число посетителей зависит от большего или меньшего числа родных и знакомых умершего: чем больше он имел родных и знакомых, тем больше народа собирается на его похороны. Что касается мужчин, то они преимущественно собираются в день похорон, когда их бывает нередко человек до пятисот, считая в том числе и мальчиков, приходящих с торбочками, чтобы класть в них мясо, которое достанется на их долю на похоронах».

Положив покойника на арбу, его отвозят или относят к могиле, согласно требованиям мусульманской религии, в самый день его смерти. Исключение делается в случае неожиданной, скоропостижной смерти, и тогда умершего хоронят в течение трех дней, чтобы дать возможность родным и знакомым повидаться в последний раз и проститься с умершим, тогда как при продолжительной болезни, предшествовавшей кончине, прощание совершается при посещении больного.

Сопутствуя печальной церемонии до конца аула, женщины по выходе из него возвращаются в дом умершего, а сев в кружок, начинают опять оплакивать его, пока их не позовут есть.

Если на пути печальной процессии встречается другое кладбище, она останавливается, и мулла читает молитву за упокой всех усопших (доадер), причем все присутствующие, подняв руки, держат их так несколько секунд обращенными ладонями к лицу.

В могиле сбоку делается углубление, в которое и кладут покойника головой на запад, а лицом к Мекке, чтобы он лежал на правом боку. С ним вместе кладут молитву, написанную муллой и представляющую собой текст из Корана. По народным верованиям, душа умершего при всеобщем воскресении достигнет эдемских ворот не прежде, чем по прочтении этой молитвы или текста.

Закрыв доской, которую устанавливают с наклоном к ногам умершего, углубление, куда положен покойник, могилу засыпают землей. После этого мулла берет с могилы горсть земли и садится с ней читать молитвы из Корана, а потом рассыпает эту горсть по могиле. Ему подают кувшин с водой и полотенце или кусок полотна, которое он берет потом себе.

Присутствующие отходят на значительное расстояние от могилы, а оставшийся рядом с ней мулла снова читает молитву и три раза поливает из кувшина могилу в головах похороненного. Исполнив это, быстро удаляется от могилы. «По поверью мусульман, – говорит Ипполитов, – или, как уверяют муллы, по сказанию их священных книг, в то время, когда налитая на могилу вода касается тела умершего, он оживает и спрашивает присутствующих: зачем они оставляют его одного? Горцы верят, что тот, кто услышит этот голос, становится навсегда глухим. Вследствие-то подобного убеждения они и отходят от могилы на такое расстояние, чтобы нельзя было слышать ни слов, ни голоса мертвеца».

После этого прямо на кладбище происходит угощение. Если в это время кто-нибудь пройдет мимо, его или приглашают принять участие в поминках, или же непременно вынесут ему чего-нибудь съестного. Блины составляют почти у всех непременную принадлежность стола во время поминок, кроме того, готовят сладкое тесто из кукурузной муки, смешанной с медом, с маслом и обжаренной на огне. На поминки режут корову или несколько баранов. Мясо режется на куски, все хлебное и мучное – треугольниками и раздается всем присутствующим.

На следующий день после похорон до рассвета в дом покойника собираются все женщины, которые были при похоронах, и с первым лучом солнца отправляются на кладбище. Главное действующее лицо в этой церемонии – вдова или мать умершего, ближайшие родственницы ведут ее под руки посреди толпы, которая хором поет последний прощальный привет умершему. За несколько шагов до места погребения вдова вырывается из рук, бежит вперед и падает на могилу. Причитая и громко рыдая, она остается в таком положении до тех пор, пока ее не оторвут от могилы, затем процессия молча возвращается домой.

Мулла отправляет на могилу муталима (ученика), который и читает там молитвы три дня и три ночи. Иногда же чтение Корана одновременно происходит и в доме умершего.

На другой день после погребения родственники устраивают похоронный пир, для которого режут много скотины и баранов. Во дворе собирается народ, пришедший на похоронную тризну, его размещают группами по пять человек и подают столько говядины и баранины, чтобы каждому досталось по значительной порции.

Обычай требует, чтобы все родные и знакомые время от времени собирались, как говорится, потужить о покойнике. Тогда, не доходя до дома шагов десять, они начинают завывать, при этом один бьет себя в грудь, другой рвет на себе волосы, а третий царапает лицо. Каждый вновь пришедший останавливается перед толпой, все приподнимаются и читают особую молитву, в конце которой при слове фата’а хватаются за бороду. Во многих общинах вдова в течение года остается в одном и том же платье и белье, которое было на ней в день смерти: это заменяет траур. Последний иногда носится в течение двух и даже трех лет.

Горцы твердо убеждены, что на том свете покойник остается лежать на своей постели до тех пор, пока по нем не сделают поминок, оттого родственники и стараются устроить поминки как можно скорее, несмотря на значительные расходы. Поминки отличаются всегда большим великолепием, чем похороны, на них собирается больше народа, на поминках недостаточно зарезать много скота, необходимо приготовить значительное количество пива и араки, починить и привести в исправный вид одежду покойного – черкеску, бешмет, башлык и другие вещи, которые предназначены в качестве приза тем, кто в честь покойного пускает своих лошадей на скачку. Из всех лошадей, которых приводят на показ родственникам, выбирают четырех лучших, которых за день до поминок отправляют в дальний аул к одному из родственников или знакомых. Во время такого переезда проводник держит в руке белый значок, а каждый из четырех всадников держит ветвистые палки с привешенными к ним яблоками и орехами. Палки передают почетным старейшинам аула, где назначен ночлег всадникам, а одна предназначена тому, у кого всадники ночуют. «На следующий день, – пишет Чах Ахриев, – рано утром, они выезжают от него в обратный путь, причем проводник их меняет свой значок. Сначала они едут шагом, а когда остается верст пятнадцать до аула, то пускают своих лошадей во весь опор. Между тем каждый из хозяев отправленных лошадей собирает наездников, чтобы встретить с ними свою лошадь. Обязанность встречающих состоит в том, чтобы подгонять скачущую лошадь. От побоев и от большого пространства, назначаемого для скачки, все скачущие лошади обыкновенно сильно утомляются и еле-еле могут дотащиться до места, так что даже первая лошадь доходит до него только рысью».

Первая прискакавшая лошадь получает приз – черкеску покойного, вторая – бешмет, третья – башлык и ноговицы, а четвертая – рубашку и штаны. Одновременно со скачкой устраивается стрельба по мишени, и первый попавший в цель получает козла. Затем следует угощение, совершенно такое же, как и на похоронах, а после него родственники умершего просят хозяев лошадей, участвовавших в скачке, подвести своих лошадей к старику, который и посвящает их памяти усопшего. Взяв в одну руку чашу с пивом, а в другую три чурека и кусок баранины, старик говорит, обращаясь к лошади, выигравшей первый приз, что хозяин ее позволяет покойному (называется имя) свободно ездить на ней на том свете куда угодно и заставляет лошадь выпить пиво, а хозяину отдает чуреки и баранину. Остальные лошади посвящаются ранее умершим родственникам, и притом тем, на которых укажет осиротевшее семейство. После посвящения лошадей их наездникам выносят палки, увешанные яблоками и орехами, с которыми они в течение часа джигитуют перед собравшейся толпой.

Эти поминки носят название постельных, в отличие от больших поминок, которые устраиваются только по мужчинам и иногда через два года после смерти. Большие поминки окончательно разоряют семейство, а между тем необходимы, потому что, по установившемуся обычаю, вдова без них не может снять траура и вторично выйти замуж.

Над могилами умерших ставят памятники, или деревянные, с шаром наверху, или каменные. На памятниках часто вырезают различные принадлежности и инструменты, употреблявшиеся покойным при жизни. Так, на памятниках, поставленных над могилами женщин, вырезают ножницы, иглы и т. д., на памятниках мужчинам – оружие, а духовным особам – кувшинчик, четки и подстилку, на которую обычно становятся мусульмане во время молитвы.

Нигде не были в таком почете могилы убитых в сражении с русскими, как в воинственной Чечне и на остальных территориях, подвластных Шамилю. Над могилой шахида (мученика), потерявшего жизнь в бою за веру, кроме столба с чалмой и надписью, ставилось еще и высокое, до трех сажен, конически обточенное бревно, имеющее вид копья, с длинным цветным вымпелом, всегда обращенным к востоку.

Беспрерывная и энергичная война, идущая в Чечне, приносила ей большие потери. Множество кладбищ и могил на равнине и в горах, на высотах и по ущельям, остались безмолвными свидетелями бесчисленных павших, над которыми высятся памятники с копьями. Издали они кажутся фалангой рыцарей, вооруженных копьями с развевающимися разноцветными флюгерами. Вся Чечня – Большая, Малая и Нагорная – полна этими немыми свидетельствами потерь горцев и их отчаянной борьбы с русскими. Все эти памятники придают стране какой-то грустно-величественный характер. Под ними похоронены лучшие и самые храбрые люди, потому что народ не каждому убитому ставил подобный памятник, чтобы иметь право на этот почетный знак, высочайшую награду смелому джигиту, надо было заслужить его или долговременной храбростью, или каким-нибудь блестящим подвигом. Церемония водружения такого копья с вымпелом на могиле шахида была чрезвычайно величественна и рассчитана на то, чтобы возбудить в каждом присутствующем храбрость и самоотверженность.

«Я видел в Чечне, – пишет барон Сталь, – не одну из этих церемоний и уверен, что каждый чеченец, который присутствует при этом, возвратится домой с неодолимой жаждой смерти на поле битвы и надеждой, что ему поставят на могиле подобный почетный памятник. Тот, кто ввел у чеченцев эту церемонию, был великий знаток человеческого сердца, в котором врожденно чувство честолюбия и которому сладостна мысль, окончив доблестно земную жизнь, увековечить себя в памяти сограждан».

Когда убитый в бою чеченец был уже похоронен по магометанскому обряду, в ауле созывалась сходка, на которой решали: поставить ему на могиле знак шахида или нет. Если решение было положительным, тогда изготовляли памятник, и родственники покойного верхом в сопровождении всех жителей и приезжих из соседних аулов с песнями и выстрелами из винтовок отправлялись со знаком к старейшине, делали ему подарки, за которые он платил тоже подарками и потчевал прибывших аракой и бузой. От старейшины все отправлялись к могиле, где собирался весь аул от мала до велика. Здесь под выстрелы и импровизированные в честь убитого песни водружался на его могиле шахид или длинное копье с длинным канаусовым стягом, обычно белого, красного или голубого цвета. Присутствующие потчевали друг друга напитками и пели песни. Затем, сев верхом и выстроившись в одну шеренгу лицом в сторону неприятеля, всадники молча выхватывали винтовки и делали залп, как бы давая знать неприятелю, что убитый будет отмщен. После этого весь строй поворачивался к аулу, родине покойного, и производил новый залп в честь селения, в котором родился герой, чтобы возвестить всем его жителям, что убитому отдается должная честь за его подвиг в бою. В заключение производилась джигитовка, после которой вся толпа всадников отъезжала домой.

Шамиль хорошо понимал, как сильно действует подобная церемония на дух чеченцев, поощрял и поддерживал эти обряды. В Ичкерии почти при каждом ауле есть целые группы шахидов, веющих своими разноцветными флагами. Сам имам как бы в пример другим поставил памятник с великолепным шахидом некогда знаменитому в Чечне наибу Шуаип-мулле.

Могилы пользуются большим уважением у чеченцев. Отправляясь на работу, они заходят на кладбище поклониться праху родственника. Возвращаясь же с работы – если с покоса, то кладут на могилу пучок травы, а при уборке или при посеве хлеба сыплют на могилу зерна. Накануне пятницы, или недельного дня, семья умершего печет блины, готовит сладкое тесто или варит кукурузу и разносит это по родным и знакомым, прося помянуть покойного. В дни, установленные для поминок, закалывают быка или корову и приготовленную из него пищу стараются разделить между всеми, даже незнакомыми жителями селения, а в прежнее время в день поминок нередко освобождали пленного. Существовало поверье, что если в день поминок облегчить участь пленного, душа скончавшегося, в честь которого совершаются поминки, если она страждет в пламени ада, будет тоже облегчена[223].

Глава 4

Сословия чеченского народа и его управление в период независимости. Суд и расправа. Права собственности и наследства. Управление Чечни, введенное Шамилем. Деление на наибства. Военная организация и набеги чеченцев

Неравенство сословий – это следствие общественных переворотов и насилия. Чем больше разных сословий и чем разнообразнее их права, тем безошибочнее можно заключить, что народ вынес на своих плечах многие бури, стонал под иноплеменным игом или сам силой оружия покорил и подчинил своей власти прежних обитателей края. В обществе же юном, возникшем недавно и притом на девственной земле, не испытавшем тревог общественной жизни, нет оснований, на которых могли бы утвердиться понятия об особых правах, дающих преимущество одному сословию и обязывающих подчиняться другое.

Все общины чеченского племени вышли, по сказанию самого народа, из Ичкерии и верховьев Аргуна, пришли на новые места с одинаковыми правами, и потому чеченцы народ демократический, не имеющий ни князей, ни дворян. Общественный быт этого народа отличался той простотой и патриархальностью, какая свойственна первобытным обществам, которых не коснулись еще современные понятия о началах гражданственной жизни. Оттого у чеченцев нет сословного деления, какое существует у других кавказских народов или составляет характеристику обществ, европейски организованных.

Все чеченцы пользуются одинаковыми правами и составляют один общий класс узденей без всякого подразделения на сословия. «Мы все уздени», – говорят чеченцы, понимая под этим словом людей, зависящих только от себя[224].

При существовавшем в народе равенстве уважение и почетное звание приобреталось богатством, умом, заслугами, строгим исполнением главных догматов религии, постом, молитвой и разного рода благотворительностью. Чувство благодарности есть в природе каждого. Человек, получая помощь в нужде, проникается благодарностью и расположением к благотворителю. На этом расположении и родственных связях и основывалось влияние некоторых семей, приобретших вес, выдвинувшихся, так сказать, из толпы. Семья, имевшая перевес над другими благодаря значительной численности, естественно, становилась во главе других, потому что была гораздо сильнее. Сила и значение весьма заманчивы, в особенности когда на них основано благосостояние человека. Поэтому и чеченцы при отсутствии у них аристократического класса стремились к преобладанию, и каждая семья кичилась перед другой древностью своего происхождения, прошлой и настоящей силой и в особенности влиянием, которым она пользовалась во время полной независимости чеченцев до подчинения власти Шамиля. Оттого и у чеченцев «ни качества личные, ни заслуги никогда не выкупают происхождения человека от слабой фамилии или происхождения бесфамильного, то есть происхождения людей, предки которых были персияне, дагестанцы и т. д.». Такое превосходство некоторых семей признается всем народом. Чеченцы считали у себя четыре первенствующих фамилии, которые, пользуясь своим влиянием, присвоили себе происхождение от каких-то родоначальников, будто бы когда-то владевших чеченским народом. У назрановцев также считалось четыре главных фамилии, из которых всегда и выдавались аманаты.

Не оспаривая выдуманной родословной, чеченец, пожалуй, расскажет вам происхождение каждой фамилии, но тут же непременно прибавит, что эти фамилии не княжеские и не владельческие, что все чеченцы равны между собой, что все они без различия дворяне, что князей у чеченцев никогда не было и что народ этот никогда и никем не был завоеван. Чеченец справедливо заметит, что члены таких семей пользуются таким же правом и уважением в обществе, как и любой старик, известный своим умом, опытностью и наездничеством. Такие старики бывали в Чечне судьями, к которым обращались как в частных ссорах и тяжбах, так и в делах, касавшихся всего общества.

Отсутствие аристократических сословий не удержало чеченцев от появления у них немногочисленного разряда личных рабов, не принадлежащих к коренному населению, из числа военнопленных, захватываемых чеченцами во время набегов. Хотя положение всех без исключения рабов, в сущности, было совершенно одинаково, чеченцы делили их на две категории: лай и иессиры, или ясыри.

Лаями назывались пленные, которые по давности пленения забыли свое происхождение и разорвали всякую связь с отечеством, откуда были похищены они сами или их родители. Сословие это пополнялось потомством, происходящим от браков или просто связей пленных с пленницами или лаев с пленницами. Те же, кто еще помнил свою родину и надеялся на выкуп, назывались иессирами.

Главное различие между тем и другим сословием было то, что ясырь мог быть выкуплен, а лай — никогда. Владелец ясыря, надеясь получить выкуп, обходился с ним снисходительнее, чем с лаем, которого считал своей неотъемлемой собственностью. С потерей надежды на выкуп ясырь лишался снисходительности своего господина, и с ним поступали как с лаем.

Положение зависимых сословий в Чечне напоминало безусловное рабство, которое существовало в Древнем мире. Раб не считался членом общества – это была вещь господина, имевшего над ним неограниченную власть, на основании которой он мог его продать, наказать и лишить жизни.

Рабы могли владеть приобретенной собственностью только до тех пор, пока господину не вздумается отнять у раба все его имущество. Рабы были прикованы к своим владельцам. Каковы бы ни были притеснения и жестокости, раб не мог оставить своего владельца и перейти к другому. Случалось, что рабы, испытывая постоянные и жестокие притеснения, искали защиты у сильного или уважаемого человека, который, принимая их к себе в дом, делался, так сказать, посредником между рабом и его господином. Стараясь уговорить последнего быть снисходительнее и мягче, посредник не мог, однако же, оставить лая у себя против воли хозяина из опасения преследования за воровство.

Таким образом, участь раба полностью зависела от его владельца. Если тот обходился с ним ласково, рабу было хорошо, жесток был владелец – и рабу было невыносимо, но изменить или улучшить свое положение он возможности не имел. Справедливость требует заметить, что вообще чеченцы обращались со своими рабами довольно мягко, и если еще при этом раб был мусульманин, то считался скорее как бы младшим членом семьи, чем бесправным рабом. «Он служил старшим членам точно так же, как служат и теперь дети отцу, младшие братья старшим». Понятно, что при таких условиях и взгляде чеченцев рабское происхождение не могло считаться постыдным. Так и было в действительности.

Отпущенный на волю раб, как сам, так и его дети, пользовались правами коренных чеченцев и со дня своего освобождения сразу становились в равные отношения со всеми членами общества. В Чечне, как и вообще в Дагестане, значение человека в обществе основано было на многочисленной родне, человек одинокий легко мог быть обижен, не имел веса и влияния, и потому вольноотпущенные рабы не оставляли своего бывшего владельца, а поселившись рядом, старались жениться на одной из его дочерей или родственниц, чтобы через это стать членом его семьи или фамилии. Такие отпущенники носили название азатов.

Отпустить раба на волю можно было только письменным постановлением, написанным кади и скрепленным им и двумя свидетелями. Точно так же поступали и тогда, когда раб сам откупался на волю. Тогда он передавал откупные деньги владельцу непременно через кади.

Хотя у чеченцев и не существовало сословий в том смысле, как мы понимаем это слово, но «на основании того социального закона, что безусловного равенства быть не может», чеченцы делились на касты, различающиеся между собою занятиями.

«Пропуская духовных, – говорит П. Петухов, – и так называемых почетных-влиятельных, назовем здесь три главные касты: ишлейген — трудящиеся, уручи — воры, чонгури — балалаечники».

Ишлейген – земледелец, человек, заметный с первого взгляда, не обращающий на себя особого внимания, живущий собственным трудом. Одежда его всегда оборвана и пропитана потом, оружие или, лучше сказать, кинжал его незатейлив, голова часто небрита по нескольку недель, и мозолистые ладони рук его плохо сгибаются. Ишлейген неразговорчив, не любит тратить слова попусту и занимается своим хозяйством, об улучшении которого только и хлопочет. Он религиознее своих собратьев, раньше других приходит в мечеть и становится где-нибудь в углу, а по окончании молитвы, не занимаясь праздной болтовней, спешит домой.

К разряду воров – уручи — принадлежат преимущественно молодые люди от 15 до 30 лет. Они голы как соколы, вечно в долгах, в лохмотьях, но имеют исправное оружие и все приспособления для воровства. В кармане у них всегда имеется фитиль, натертый воском, спички, есть и инструмент для кровопускания, чтобы после длинных и быстрых переездов в случае надобности пустить лошади кровь. Воровская жизнь приучила их к осторожности, одиночеству и скрытности. Уручи трудно сходится с кем бы то ни было, кроме сотоварища по ремеслу, не отвечает прямо на вопрос и никогда не укажет места своего жительства. Характер его глубоко испорчен, он отчасти атеист и человек, которому ничего не стоит принять ложную присягу, но признаться в воровстве – большой позор и стыд. Имея знакомства в отдаленных общинах и изведав все тропинки днем и ночью, он мог бы служить отличным проводником, если бы не был двуличен. Уручи знает все новости и, хватая их на лету, рассказывает потом услышанное с собственными комментариями и добавлениями. Он ест все, что попадется, пьет вино, курит трубку, хороший табак в кукурузном листе и махорку в оберточной бумаге. Люди эти жаждут общественных беспорядков, происшествий, словом, чего-нибудь такого, что бы могло отвлечь внимание общества от наблюдения за их занятиями.

Уручи тунеядец, точно такой же тунеядец и чопгури (балалаечник). «Этим именем, – говорит П. Петухов, – называются не исключительно только играющие на чонгуре – балалайке, но все, к кому могут быть отнесены эпитеты: шарлатан, франт, донжуан – последние два в том непрямом смысле, какой приняли эти слова, войдя в русскую речь. Чонгури может быть и игрок на балалайке, да такой чонгури и дал имя этому разряду людей. Молодой человек благообразной физиономии, в высочайшей папахе, с поднятыми высоко газырями, с беспечным и праздным видом – и есть чонгури. Руки его не знают мозолей, потому что, принадлежа преимущественно к семье, где есть помощь, то есть братья-работники и сестры-работницы, он сам не занимается ничем, требующим напряжения сил. Впрочем, его можно встретить в толпе молодежи и девушек, когда выходят полоть кукурузу и – еще более – собирать ее. Там песни, хохот, шутки – главная пища балалаечника. Ветреный и легковерный, он главный алармист в народе. Случайно и вскользь услышанную от приезжего иноплеменника новость или намек аскета-муллы он тревожно вносит в кружки, собирающиеся на буграх аула по закате солнца и составляющие местные митинги»[225].

Все сословия чеченского народа в старину делились на тейпы — отдельные сообщества, и гар или тухумы — роды, которые, по свидетельству некоторых, носят названия тех аулов, из которых вышли их родоначальники при общем переселении этого народа на равнину. Аулы эти почти все находятся в Ичкерии, Аухе и по ущельям Аргуна, Мартанки, Валерика и других притоков Сунжи, и только немногие расположены выше, в Чаберлоевских горах по соседству от вечных снегов.

В прежнее время, до призвания чеченцами Шамиля, у них не было никакого общего управления: каждый тухум управлялся отдельно и не вмешивался в дела соседей. Старший в роде был посредником и вместе с тем судьей в ссорах и тяжбах, происходивших между родственниками его тухума.

В ауле, где жило вместе несколько тухумов, каждый из них выбирал своего старика родоначальника, и тогда ссоры и иски между лицами разных тухумов разбирались уже выбранными стариками сообща.

Круг обязанностей подобных стариков был весьма ограничен, а власть почти ничтожна. Решения их не были обязательны, исполнение зависело от тяжущихся, как и судиться к ним приходили только те, кто хотел. Остальные сами преследовали врага и, минуя стариков, производили с ним такую расправу, какую хотели: за кровь мстили кровью, за обиду обидой. Случаи эти были, однако, нечасты, но вообще суд и решения стариков были в большом уважении у чеченцев. Осознание необходимости некоторой подчиненности, как непременное условие существования всякого общества, было у чеченцев и было оплотом, ограждавшим столь слабую гражданскую власть от разрушительных порывов необузданной свободы полудикого народа, избегавшего любого ограничения своей воли. Чеченец невольно покорялся уму и опытности и часто добровольно исполнял вынесенный ему приговор.

Важные дела, касавшиеся целого аула, общины или тухума, решались на мирских сходках, куда приходил каждый, кто хотел, и говорил, что знал. Кто-нибудь из жителей, задумав поговорить о важном, по его мнению, деле, взбирался на крышу мечети и оттуда сзывал народ. Все мужское население аула спешило на его призыв, и перед мечетью составлялась мирская сходка.

Сходки отличались всегда шумом, криком и кончались иногда жесточайшей дракой. Часто ссоры принимали такие размеры, что все население аула делилось на две враждебные половины, и побежденная должна была оставить место своего жительства и переселиться на новое место.

Если предложение созвавшего на сходку было достойно внимания, оно принималось, а если нет, то все расходились без всякого негодования. Для чеченца всякая новость и шум были весьма занимательны, а сходить на площадь человеку праздному и ничем не занятому не только не составляло никакого труда, а, напротив, было развлечением. Сходки долгое время составляли у чеченцев основу общественного управления и устройства.

Впрочем, по словам стариков, было одно время, когда сами чеченцы осознали необходимость власти для скрепления разрозненного общества в одно целое. Первой попыткой к этому было призвание князей Турловых, деятельность которых, как мы видели, оградила чеченцев от вторжений соседей, но не коснулась внутреннего управления страной. С уходом Турловых народ, сознавая свою силу, предался буйству и потерял прежнее уважение к старикам. Буйная и разгульная жизнь сделала и самих стариков не разумнее малых; они сами, пока держались на коне, проводили время в разбоях и не знали ничего, что было в старину. Наконец народу наскучил беспорядок, и с общего согласия были отправлены в Ичкерию депутаты с поручением узнать, как управлялся народ в старину, и просить у тамошних стариков совета для установления у них порядка. На совете, собранном в Ичкерии, было много толков. Старики затруднялись дать наставление и исполнить просьбу депутатов не потому, что у них не сохранилось преданий, но потому, что со времени ухода чеченцев с гор на равнину многое изменилось и у них самих.

С тех пор ичкерийцы стали мусульманами, и многое, что предписывает религия, противоречило прежним постановлениям стариков, Коран не совпадал с прежними обычаями народа.

Старики думали, советовались и наконец решили согласовать народные обычаи с догматами религии там, где это возможно, не затрагивая, впрочем, свойственного народу разгула и самоуправства. Постановление стариков дало начало адату, применявшемуся преимущественно тогда, когда народ не считал возможным судиться так, как предписано в Коране. В делах же наследственных, духовных завещаниях и опеке было определено разбираться по шариату.

Таким образом, в Чечне было введено смешанное законодательство, составленное из двух противоположных начал: шариата, основанного на общих правилах религии, и адата, или свода обычаев полудикого народа, у которого основной и единственный закон был – право сильного. Произвольное применение того или другого закона вело к тому, что адат распространялся и усиливался каждый раз, когда шариат падал, и наоборот. В начале нынешнего столетия адат потерпел ущерб от влияния русской власти, а потом от возникшего в Дагестане мюридизма, совершенно изменившего прежние условия общественной жизни. Прежний адат оставался долгое время в силе только среди чеченцев Надтеречных аулов, в Новом и Старом Юрте, Брагунах и в аулах, расположенных на Кумыкской равнине, но и здесь он изменился под влиянием русских законов.

До подчинения Чечни власти Шамиля понятия чеченцев о гражданственности были на самой низкой ступени. Обычаи, принявшие силу закона и получившие название адата, служили для них единственным началом соединения в общества и переходом от дикого состояния к общественной жизни, но созданный в период младенчества адат был неполон, слаб и из-за отсутствия письменности сохранялся только в преданиях.

Процедура суда по адату была весьма проста. Противники, желая решить дело по адату, выбирали обычно в посредники или судьи одного или двух старейшин, чтобы избежать необъективности – не из того колена или тухума, которому принадлежали тяжущиеся, а непременно из другого. Старики выслушивали отдельно показания каждого из тяжущихся и, разобрав дело, выносили приговор.

Для обвинения было необходимо, чтобы истец представил со своей стороны одного или двух свидетелей, которые должны были быть совершеннолетними, мужского пола и свободного сословия. Рабы в свидетели не допускались. Если истец не находил свидетелей, виновный оправдывался присягой на Коране[226], кроме того, должны были присягнуть в его оправдание шесть посторонних поручителей по его выбору.

Очные ставки не требовались при суде по адату, и свидетели, опасаясь мести, обвиняли преступника втайне, от этого часто случалось, что обвиняемый по неведению выбирал в число свидетелей, чья присяга должна была его оправдать, и того, кто тайно его уличал. Уверенный в виновности преступника, тот не соглашался присягнуть, и таким образом воровство открывалось.

Иногда случалось, что один доносчик имел дело и разбирался с обвиняемым, и, если старики находили убедительными и достаточными к обвинению приведенные им доказательства, обиженный получал удовлетворение по их приговору, не будучи призван на суд.

При решении по адату необходимо было, чтобы судьи вынесли приговор единогласно. При разногласии между стариками тяжущиеся стороны выбирали новых судей.

Если одна из сторон оставалась недовольной приговором и не желала выполнять условий, на нее наложенных, тогда тяжущийся имел дело не только с противной стороной, но со свидетелями и судьями, которые все вместе обязаны были принудить его к исполнению приговора. Впрочем, обвиненному часто предоставлялось право, и в подобном случае тоже, выбрать новых судей.

Так как в тогдашнем обществе чеченского народа не существовало ни судебной, ни исполнительной власти, а при отсутствии их могло случиться, что обиженный не в состоянии был принудить противника идти на судебное разбирательство, то по адату обиженному предоставлялось право в любое время украсть у обидчика лошадь или какую бы то ни было вещь. Тогда ответчик становился истцом и по необходимости должен был сам искать суда. Укравший, достигнув своей цели и вызвав этим обидчика на суд, представлял украденные им вещи судьям, которые, оценив их, выдавали ему долю, на которую он имел право, остальное же возвращали хозяину. Такое же право предоставлено было по адату и слабому при тяжбе с сильным.

Часто, однако же, обидчиком являлось лицо, имевшее такую силу и вес в обществе, что и судьи не в состоянии были принудить его к исполнению приговора. В таком случае обиженный, собрав свое имущество, оставлял обыкновенно аул, в котором не находил правосудия, и переселялся туда, где, благодаря родственным связям, имел больше защитников, и уже с их помощью старался украсть у того, кто его обидел, коня, оружие или иную вещь и тем принудить своего противника к исполнению судебного приговора.

Из этого видно, что суд по адату был суд посреднический, лишенный исполнительной власти. Принять или не принимать постановление суда была воля тяжущихся, и, если одна из сторон считала для себя приговор невыгодным, она оставляла его решение суда без исполнения. Но там, где закон не в состоянии оградить правого от насилия, каждый получает право личного ограждения себя от обиды и свободу мстить врагу по своему произволу – вот происхождение жестокого правила кровной мести – кайлы, признанного чеченцами законным правом каждого.

Важнейшие преступления против жизни и собственности, личная обида и оскорбление подлежали кровной мести, состоявшей в том, что родственник убитого должен преследовать и убить убийцу. Очень естественно, что человек, совершивший преступление, всегда будет стараться скрыться от преследователей, а потому, чтобы дать средство к отмщению, адат допускал возможность мстить родственникам преступника. Из-за этого почти после каждого убийства между родственниками убитого и убийцы начиналась кровная месть, быстро разветвлявшаяся, переходившая от одного колена к другому и усложнявшаяся до крайности.

О кровной мести у чеченцев существует песня, которая, возлагая на родственников обязанность отомстить убийце, вместе с тем отлично рисует самоволие чеченца и его право свободного применения оружия:

 

Высохнет земля на могиле моей, и забудешь ты меня, моя родная мать!

Порастет кладбище могильной травой – заглушит трава твое горе, мой старый отец!

Слезы высохнут на глазах сестры моей – улетит и горе из сердца ее!

Но не забудешь меня ты, мой старший брат, пока не отомстишь моей смерти!

Не забудешь ты меня, и второй мой брат, пока не ляжешь рядом со мной.

Горяча ты, пуля, и несешь ты смерть, но не ты ли была моей верной рабой?

Земля черная, ты покроешь меня – но не я ли тебя конем топтал?

Холодна ты, смерть, – но ведь я был твоим господином!

 

Чтобы положить конец кровной мести, у чеченцев допускалось или откупиться деньгами, заплатив преследователям определенную сумму, или убийца, отпустив себе на голове волосы, просил прощения. Если преследователь соглашался прекратить вражду, то призывал виновного к себе и собственноручно брил ему голову. Примирившиеся считались кровными братьями и клялись на Коране прекратить всякую вражду. Бывали, однако, примеры, что после примирения простивший убивал своего кровного брата, и тогда, если прощение произошло через плату, родственники убитого имели право требовать возвращения денег или преследовать убийцу при помощи той же кровной мести.

У жителей Ингушевского округа кровная вражда прекращалась двумя способами. Родственники той стороны, которая подлежала мести, то есть совершила последнее убийство, отправлялись на могилу убитого и, распростершись ничком, начинали рыдать. В таком положении они оставались до тех пор, пока специально посланные люди не давали знать об этом противникам и те не приходили их поднять. Обычно, когда посланные приходили к родственникам убитого, их весть встречалась ужасным криком со стороны женщин, заклинавших не прощать врагов.

Мужчины, делая вид, что не желают прощать виновных и уступают просьбам своих жен, скрывались из аула, но их преследовали одноаульцы, принимавшие на себя роль посредников и уговаривавшие помириться с кровниками. Уговорить на примирение было тем легче, что обычай клеймил позором тех, которые отказывались от примирения. Тогда родственники убитого собирались вместе, отправлялись на могилу, поднимали плачущих и прощали их, за чем следовал пир и попойка.

Случалось, однако же, что люди, подлежавшие мести, проводили три-четыре дня на могиле, напрасно ожидая прихода мстителей, упорно отказывавшихся простить виновных, тогда подлежавшие мести оставляли могилу, и вражда закипала с еще большим ожесточением. По обычаю и понятиям горцев, чем дольше пришедшие на могилу оставались на ней, тем больше им чести, и наоборот: всеобщее презрение падало на тех, кто отказывался помириться.

Второй способ заключался в том, что убийца должен был пососать грудь у матери убитого. Обычно для этого выискивался удобный случай, и убийца, тайком подкравшись, бросался на мать убитого, и если она уклонялась от этого, то посторонние хватали ее и держали до тех пор, пока ему не удавалось пососать грудь, тогда он становился таким же ее сыном, как и убитый, и всякая ссора прекращалась.

Кровная месть бывала и среди женщин. Очевидец свидетельствует, что видел женщину, которую посадили в яму за то, что она убила из мести убийцу своего мужа. После трехмесячного заключения ее освободили и по закону должны были немедленно выдать замуж за первого, кто пожелает взять ее в жены[227].

Воровство у чеченцев разбиралось по адату, и причина тому ясна: ответчик, не опасаясь строгости закона, шел на суд без сопротивления, надеясь оправдаться. Но даже в случае обвинения наказание заключалось лишь в возвращении истцу украденной вещи и небольшого штрафа – за украденную лошадь шесть, а за корову три рубля. За кражу, совершенную в доме, вор обязан был заплатить истцу двойную цену похищенного. У чеченцев вообще, а у ичкерийцев в особенности было два рода воровства: колу и курхул. Первое означало военную добычу, а второе – воровство-мошенничество – всегда презиралось и преследовалось, как посягательство на собственность единоплеменника.

Права собственности вообще и законы о наследстве имели свою характерную особенность, которую в настоящем очерке нельзя обойти молчанием.

Права личной поземельной собственности в строгом смысле не существовало у чеченцев, не только в прежнее, но и в ближайшее к нам время. Вначале, вскоре после исхода с гор на равнину, каждый чеченец владел землей там, где ему было сподручно и удобно. С течением времени быстро разросшееся население заставило их ценить участки возделанной и пахотной земли, и таким образом само собой ограничилось общее право каждого владеть определенными угодьями.

Поселившись в разное время и на разных местах, каждая семья обрабатывала столько принадлежащей селению земли, сколько считала необходимым. О прокорме же своих стад чеченцы не заботились. Те сами отыскивали на каждом шагу тучную и богатую пищу на лугах, зеленеющих в течение девяти или десяти месяцев в году, а заготовка сена на два-три оставшихся месяца не составляла особого труда, тем более там, где не было недостатка в прекрасных лугах. С ростом семей возникала необходимость в обработке большего пространства, и, наконец, дошло до того, что две семьи, превратившиеся в целое племя, занимавшее нескольких сотен домов, сошлись на обрабатываемых ими землях. Тогда они положили между собой границу владений: по одну сторону земля принадлежала одному тухуму, а по другую – другому. Но земля, принадлежащая всему тухуму, не дробилась, не составляла личной собственности отдельного члена тухума и до 1840-х годов находилась в общинном владении.

– Вот земля, принадлежащая нашему тухуму, – говорит чеченец, указывая на участок.

Если же спросить его, где граница этой земли, то он не поймет вопроса и ответит по-своему.

– Там, – скажет он, – где съезжались наши плуги с соседними.

Ежегодно перед началом сева все родственники собирались в поле и делили его на столько равных участков, сколько домов считалось в тухуме, и затем жребий указывал, кому какой участок достанется. После раздела каждый владел доставшимся ему участком в течение года, был в это время полным его хозяином и делал с ним что хотел.

Так поступали чеченцы с пахотной землей, не касаясь леса. Лес, которого много в Чечне и которому народ не знал цены, составлял нераздельную общественную собственность.

Но каждый туземец при этом имел право вырубить участок леса, расчистить землю, поселиться на ней, и тогда возделанное место становилось его частной неотъемлемой собственностью. Так поступили чеченцы надсунженских и Надтеречных аулов, бежавшие за Сунжу во время восстания 1840 года.

Не найдя свободных мест, они вырубили в лесу поляны и поселились на них, как на земле, составляющей их собственность.

Правда, такое понятие о поземельной собственности существовало только у общин, обитавших на равнине, потому что тут не было недостатка в земле: она везде была одинакового качества. Совсем другое можно сказать об общинах тех же племен, обитающих в горах. Там, по недостатку пахотной земли, она всегда ценилась, и однажды обработанный участок считался собственностью занявшего его.

По существовавшим в Чечне законам, отец и сыновья имели равное право на домашнее имущество. Сыновья могли заставить отца разделиться с ними, и тогда все имущество делилось на столько равных частей, сколько было сыновей, с прибавкой одной такой же части на отца. Из-за этого часто происходили весьма странные случаи. Так, однажды, узнав, что отец хочет взять другую жену, сыновья потребовали, чтобы он предварительно разделился с ними, считая, что было бы несправедливо после его смерти отдавать равную с ними часть наследства детям от второй жены, так как теперешнее имущество принадлежит только им. После раздела отцу досталась только шестая часть, и он, женившись на второй жене, имел от нее несколько сыновей. После его смерти сыновья от первой жены начали тяжбу с детьми от второй и потребовали, чтобы и шестая часть отцовского имущества была разделена поровну между сыновьями от обеих жен. Дело, разбиравшееся по адату, было решено в пользу заявивших претензию, и часть отцовского имущества была снова поделена поровну между всеми его сыновьями.

Дочерям по адату не предоставлялось никакого права на участие в дележе отцовского имущества, по шариату же дочь получает треть от того, что достается брату. Дочери до замужества находились в полной власти отца. Он содержал их как хотел и выдавал замуж когда и за кого хотел. Если после смерти отца дочери оставались не замужем, старший брат или ближайший родственник обязан был содержать их у себя, составить приданое и выдать замуж. Если отец, умирая, не оставил после себя сыновей, его имущество делилось на две равные части: одна половина переходила в собственность дочери, а другая ближайшему родственнику.

При наследовании несколькими дочерьми, сколько бы их ни было, имущество делилось на три равные части: две поступали дочерям и могли быть разделены между ними поровну, а третья родственнику.

Закон наследования по одной нисходящей линии у чеченцев не соблюдался. Если не было прямых наследников, имущество сына переходило к отцу, который имел предпочтительное право перед братьями и племянниками, точно так же дядя во многих случаях имел преимущество перед двоюродными братьями. Такой порядок был весьма естествен в обществе, где не существовало отцовской власти над взрослыми сыновьями и где отец не имел перед ними никакого преимущества.

В Чечне, где почти не было понятия о личной недвижимой собственности, домашнее имущество, приобретенное трудом каждого из членов семьи, должно было делиться между ними поровну, потому что каждый, не исключая и самого отца, равно участвовал в его приобретении. Право собственности не имеет в Чечне другого основания, кроме личного труда или насильственного захвата, а потому неудивительно, что отец обязан в любое время по требованию сыновей делиться с ними, а в случае смерти одного из них имеет предпочтительное перед другими членами семьи право наследовать его имущество.

Жена после смерти мужа и муж после смерти жены не наследовали друг другу.

Жена могла выйти замуж за ближайшего родственника, если тот желал на ней жениться. Если такой брак не происходил, то из оставшегося после мужа имущества вдова получала четверть и имела право располагать как собой, так и доставшимся ей имуществом. После смерти женщины, не оставившей детей, ее имущество (калым, подарки жениха и разные приобретения) поступало к ее родителям или родственникам, а не к мужу. Если же у умершей были дети, то сыновья получали равные части, а дочери третью часть доли братьев.

За отсутствием прямых наследников, к которым причислялся и отец, имущество умершего переходило к боковым линиям, причем родные братья предпочитались племянникам, племянники дядям, а дяди двоюродным братьям.

До раздела имущества уплачивались все лежащие на нем долги, но, если заимодавец выдвинул иск уже после раздела, долг делился поровну между всеми наследниками мужского пола.

Умирающий и не имеющий родственников был вправе завещать свое имущество кому пожелает, но, если родственники были, наследование посторонними лицами ни под каким предлогом не допускалось. Исключением был только случай, когда в доме умирал гость или кунак хозяина, тогда хозяин наследовал все вещи, какие были при нем, хотя бы у покойного и были прямые наследники, дети, отец или родные братья. Этот обычай основан был на правилах гостеприимства. Куначество почитается наравне с родством, и хозяин, наследовавший кунаку, обязан был за это принять на себя его капли, если таковая за ним числилась.

Посмертные пожертвования на мечеть и богоугодные дела допускались, но с тем, чтобы пожертвование не превышало трети имущества.

Передача права на владение имуществом совершалась по духовному завещанию, которое должно быть написано кади или муллой при двух свидетелях, прилагавших к нему свои печати.

Точное исполнение воли умершего входило в обязанности кади, а душеприказчики допускались только за его отсутствием, если, например, чеченец умирал на чужбине.

Ввод во владение наследников происходил через духовное лицо. Получив известие о смерти кого-либо из жителей аула, кади обязан был составить подробную опись имущества и заботиться о его целости до окончательного раздела между наследниками, которым и сдавал его по описи; если дети были малолетны, кади точно так же сдавал имущество их опекуну. «В случае малолетства наследников управление имением принадлежит по праву ближайшему родственнику, дяде или старшему брату, а если их нет, то кади. Опекуну не предоставляется никакой доли из доходов имения, но зато он и не обязан давать отчетов в своих расходах, лишь бы только имение было сохранено в том виде, как оно принято по описи кади, и состоящий под опекой содержался прилично своему состоянию. Если родственники заметят недобросовестные действия опекуна, растрату доверенной ему чужой собственности или дурное обращение с сиротой, то имеют право жаловаться кади, который разбирает дело и, если найдет опекуна виновным, сменяет его и принуждает отвечать за растрату своей собственностью… Совершеннолетие полагается в 15 лет. Тогда кончается опека – и опекун в присутствии кади и родственников сдает имение своему бывшему питомцу, согласно той описи, по которой сам его принимал; недостаток он обязан пополнить из своего. Само собой разумеется, что женщины не допускаются к опеке… Если старший брат совершеннолетен, то может требовать выдела себе части имения. Для этого он обращается к кади, который с двумя или тремя свидетелями, разделив поровну все имение, кидает жребий, и та часть, которая придется на долю старшего брата, поступает в собственность последнего»[228].

Таков был юридический быт чеченцев до подчинения власти Шамиля.

В конце 1830-х годов среди чеченцев, находившихся в подданстве России, стали распространяться ложные слухи, будто бы русское правительство намерено обратить их всех сначала в крестьян, а потом обложить и рекрутской повинностью. Буйный народ, привыкший к своеволию и необузданной свободе, волновался и наконец решил освободиться из-под власти русского правительства.

Раннею весной 1840 года почти все Надтеречные и Сунженские аулы бежали за Сунжу, а вслед за тем и все остальные жители Большой и Малой Чечни, а также качкалыковское и мичиковское сообщества отъединились от нашего правительства.

Восстав против правительства и ожидая неминуемого наказания, жители тех аулов, которые находились на левом берегу Сунжи, не могли оставаться на прежних местах и вынуждены были искать спасения в бегстве. Скрывшись в лесах, они видели, однако же, что при своей разрозненности не могут защищаться от русского оружия, что для противодействия врагу необходимо единство, для чего нужна воля и знания одного человека. Таким человеком чеченцы признали Шамиля и решили обратиться к нему с просьбой о помощи и добровольно подчиниться его власти.

Это обращение оказалось как нельзя более кстати для последнего. Разбитый наголову под Ахульго, имам находился в самом бедственном положении. Бежав с поля сражения и не имея на себе даже черкески, Шамиль скитался из одного аула в другой, пока чеченцы не отыскали его в Шуэти, не предложили ему принять над ними бразды правления и стать во главе вооруженного восстания. Зная хорошо народ, с которым ему предстояло иметь дело, его непостоянство и своеволие, Шамиль согласился приехать в Чечню лишь после продолжительных переговоров и только когда чеченцы дали ему присягу, что будут строго выполнять все его постановления.

Появившись в Урус-Мартане, Шамиль начал с того, что потребовал аманатов из тех семей, которые пользовались наибольшим уважением и влиянием в народе, и навербовал себе мюридов из лучших фамилий. Этими мерами он привязал к себе первейшие чеченские семейства, так что последовавшие за этим события – продвижение наших войск в Чечню и уничтожение аулов – не только не привели к упадку власти Шамиля, а, напротив, упрочили ее.

Гонимые с одного места на другое, в постоянном страхе наказания за непокорность, чеченцы искали спасения в благоразумии и воле человека, которого избрали своим предводителем. Шамиль пользовался этим. Он утешал их сладкой надеждой на лучшее будущее и представлял разорение аулов нашими войсками как временное и скоро проходящее бедствие. Возбуждая религиозный фанатизм, который всегда легко пробудить в народе невежественном, притом находящемся в бедственном положении, и в то же время пользуясь этим настроением, он сформировал ополчение мюридов, с помощью которых и упрочил впоследствии свою власть.

Под видом того, что не желает действовать на своих новых подвластных только страхом, а хочет снискать их расположение и привязанность, Шамиль сначала, как мы сказали, вербовал в мюриды лучшее чеченское юношество. Родители вступающего в мюриды первое время не видели в этом ничего, кроме внимания к ним нового властителя, и не понимали, что по дагестанскому учению о мюридизме они, во-первых, лишаются своих сыновей, а во-вторых, увидят в них точных исполнителей воли своих начальников. Каждый вступающий в мюриды к самому Шамилю или к его приближенным – Ахверды-Магома, Шуаип-мулле и другим – приносил присягу на Коране: слепо и свято исполнять все приказания, какого бы рода они ни были, не отступая от этого правила даже в том случае, если бы от него потребовали поднять руку на родного брата. Давая клятву забыть узы родства, мюриды всецело передавали себя предержащей власти, употребившей их главным образом на истребление опасных для нее людей.

Строгий устав дагестанского мюридизма в руках такого умного человека, как Шамиль, послужил самым верным орудием к скорейшему упрочению его власти, потому что мюрид, совершивший по приказу начальства несколько убийств, естественным образом не только ставил себя в полную зависимость от того, по чьему приказу было совершено преступление, но и служил лучшим ручательством в верности своего семейства и ближайших родственников. Возбудив убийством против себя кровных врагов, мюрид находил спасение только в покровительстве того, по чьему внушению было совершено преступление.

По обычаю, существовавшему сначала у чеченцев, между семейством мюрида, совершившего злодеяние, и родственниками убитого возникала кровная месть, а оттого семейства и родственники мюридов невольно попали в число верных приверженцев Шамиля и становились карателями его врагов.

Впоследствии Шамиль смог уничтожить этот обычай, и мюрид, совершивший убийство, не имел за собой капли.

Приобретая с помощью мюридов влияние в Чечне, Шамиль одновременно заботился и об обеспечении своей власти более продуктивными формами правления. Пользуясь любым, казалось бы ничтожным, обстоятельством, служившим утверждению его владычества, Шамиль искусно налагал на чеченцев оковы, от которых впоследствии освободиться им было уже невозможно. Для обуздания вольности дикого народа он стремился уничтожить адат, потворствующий страстям слабостью своих постановлений, а взамен его ввести шариат, как устав более нравственный, строгий и весьма гибкий. Горцы до сих пор время правления Шамиля не называют иначе, как временем шариата. Боясь, однако, возбудить в народе ропот, Шамиль вначале допустил в некоторых случаях применение и адата.

Приняв звание имам-уль-азам (великий имам, первосвященник, глава веры), а впоследствии и главы правоверных, повелителя Кавказа, объявив себя поборником шариата и главой мюридизма, Шамиль воспользовался всеми обстоятельствами, чтобы основать светскую власть. Для достижения этой цели он не церемонился с положениями шариата, ловко перетолковывая и объясняя его статьи по своему усмотрению. Там, где выгодно было придерживаться буквы Корана, он являлся самым строгим его последователем, а где его личные интересы требовали иного, он отклонялся в совершенно противоположную сторону, не опасаясь цензуры со стороны невежественного народа. Это не составляло особого труда для человека умного и энергичного еще и потому, что почти каждое положение шариата имеет множество толкований или, по выражению Шамиля, несколько своих собственных дорог. Если и встречались такие, кто понимал, что поступки Шамиля несовместны с принятым им на себя званием имама, то из опасения его гнева и преследований они считали за лучшее молчать и не вмешиваться. Таких было, впрочем, очень немного, большинство дагестанского духовенства, в котором он только и мог встретить серьезную оппозицию, было корыстно, невежественно и блуждало по разным дорогам шариата, не находя настоящей.

Учение мюридизма, как мы видели, строго воспрещает применение оружия, а между тем Шамиль ввел смертную казнь, до него не существовавшую у чеченцев. Коран говорит: если кто-нибудь с умыслом убьет кого-либо из правоверных невинно, то его ожидает вечно адское мучение. Имам же, напротив, часто без суда и следствия, по одному подозрению, лишал жизни подданных, обвиненных в мнимых преступлениях. При этом главным побуждением к такой строгости было желание внушить страх другим и тем упрочить свою власть, от которой Шамиль, как муршид и главный распространитель тариката, должен был, по его уставу, отказаться и вовсе не вмешиваться в светские дела.

Никто не отвечает, сказано в Коране, за вину другого, а между тем за бегство к русским, по уставу Шамиля, отвечали его родственники, которых подвергали наказанию. В наказание за изъявление покорности русским он нападал на мусульман с оружием в руках, убивал мужчин, пленял женщин, грабил жилища и брал их имущество себе.

Благодаря таким поступкам, не согласным со званием имама, Шамиль, достигнув полного могущества, стал по преимуществу светским властителем, а не духовным наставником и был в сущности не муршид, а деспот, главной целью которого было не духовное совершенствование подчиненного народа, а желание сплотить своих подвластных и с их помощью отстаивать свою самостоятельность от России.

Он не следил за исполнением народом религиозных положений шариата, а хлопотал только о том, чтобы с его помощью поднять подвластные ему народы на войну с неверными. С этой целью он ввел новую администрацию, заложил основания для образования войска, а впоследствии издал ряд новых постановлений, дотоле неизвестных чеченцам – свод военных и гражданских законов, известный в горах под именем низама.

Зная, что в шариате множество противоречий, дающих возможность толкователям допускать злоупотребления, иногда даже более серьезные допускает адат, Шамиль изменил многие положения шариата в соответствии с насущными потребностями страны. Это и получило название низама[229].

Чтобы иметь лучший надзор за своими новыми подданными, Шамиль разделил как Чечню, так и дагестанские племена, находившиеся под его властью, на наибства, поставив над чеченцами в качестве наибов людей, ему преданных, наделив их правом вершить суд и расправу по своему усмотрению.

В 1842 году вся Чечня была разделена на три наибства: 1) Мичиковское, включавшее территорию между Аксаем, Качкалыковским хребтом, Сунжей, Хулхулау и Сулако-Терским хребтом; 2) Большой Чечни, ограниченное реками Хулхулау, Сунжа, Аргун и Черными горами и 3) Малой Чечни — между Аргуном, Сунжей, Ассой и Черными горами. Над ауховцами был назначен особый наиб.

Хотя эти нововведения в самом начале не нравились чеченцам, привыкшим жить в полной независимости и свободе, но, видя постоянно угрожающую опасность от наших войск, беспрестанно пересекавших Чечню в разных направлениях и беспощадно предававших разорению все встречающееся на пути, чеченцы волей-неволей вынуждены были безропотно переносить все эти преобразования. Первые наибы, поставленные Шамилем над чеченцами, сумели вполне оправдать оказанное им доверие и приобрести если не любовь, то уважение управляемого народа. Ахверды-Магома, наиб Малой Чечни, по происхождению аварец, отличался умом, справедливостью, считался первым наездником и лихим предводителем партий, человеком, не знавшим неудач в набегах. Исса – наиб Большой Чечни, – хотя по своим достоинствам и уступал Ахверды-Магоме, но был добр и обходителен, наконец, Шуаип-мулла – наиб мичковский, – хотя и был в высшей степени корыстолюбив и не всегда справедлив в своих действиях, но эти недостатки с избытком искупал своим умом и лихим наездничеством.

Вскоре после разделения на наибства Чечни Ахверды-Магома умер от раны, полученной при набеге на аул Цори, а в следующем, 1843 году был убит из кровной мести и Шуаип-мулла. Шамиль, лишившийся двух лучших наибов и искреннейших приверженцев, столкнулся вместе с тем с ропотом и недовольством чеченцев относительно всех своих нововведений и постановлений. Это заставило его ввести в Чечне новое административное деление, поделив ее на более мелкие наибства. Он разделил Мичиковское наибство и Большую Чечню на две части, а Малую Чечню на четыре. Такое деление застал наш отряд, появившийся в Чечне в 1844 году для заложения первого пункта чеченской передовой линии – Воздвиженского укрепления.

Впоследствии Шамиль несколько раз менял административное деление страны, но единицей всегда оставались наибства с поставленными во главе их наибами.

В лице наиба первоначально соединялась гражданская и военная власть, ему были предоставлены весьма широкие права. Впоследствии отсутствие письменного наставления и правил, а главное, бесчисленные злоупотребления властью, поборы наибов, взятки, преследование личных врагов или тех, кто сопротивлялся их противозаконным требованиям, заставили Шамиля прибегнуть к письменному наставлению и составить для назначенных им административных деятелей род наказа, которым они и должны были руководствоваться. Мысль составить такой наказ была подана Шамилю чеченским уроженцем и впоследствии весьма приближенным к Шамилю человеком Гаджи-Юсуфом, который и взял на себя труд составить этот наказ.

Одобрив составленные Гаджи-Юсуфом правила, но зная, что народ, не привыкший ни к какой власти и не имевший никаких письменных постановлений, может отнестись недоброжелательно ко всякой попытке обуздать его своеволие, Шамиль не решался без согласия большинства вводить это постановление, тем более что после его набега в Кабарду (в апреле 1846 года) в Дарго – его резиденции – ходили слухи, что русские в отмщение за понесенные потери собирают значительные силы для вторжения со всех четырех сторон.

Чтобы испытать, до какой степени наибы и народ готовы к обороне и способны повиноваться его власти, Шамиль решил созвать народное собрание. Все должностные лица и именитые люди, имевшие какое-нибудь влияние на общество, были приглашены в Андию на совещание. «Тут Шамиль объявил собравшимся, что прошло более десяти лет, как он признан имамом; что во все продолжение этого времени он по мере сил своих старался служить народу и защищать его от врагов мусульманства; что, несмотря на все его усилия, борьба с неверными будет длиться еще долгое время, и, может быть, в том же году придется испытать сильные нападения; что, чувствуя себя уставшим от понесенных трудов, он просит сложить с него звание имама и избрать человека более достойного и способного, чем он, и что он будет служить избранному народом в числе других его помощников».

Понятно, что должно было ответить собрание на такую речь своего имама. Оно просило не отказываться от власти, объявило о своей готовности идти на защиту отечества, постановило обязать каждого наиба распорядиться, чтобы все, кто находится в его ведомстве, запаслись определенным количеством пороха, а самого имама собрание просило указать войску те места на границе, которые требуют особой защиты.

Собравшиеся постановили обязать отправляющих богослужение молиться за имама, его наибов и об успешном ходе мусульманского дела, с этой целью была составлена особая молитва, читаемая по пятницам после обычной проповеди[230].

Понимая необходимость единства, собрание решило отбросить взаимную зависть, притеснения, и если не помогать друг другу, то по крайней мере не портить того, что сделано предшественниками. Постановлено во всем следовать шариату и не сходить с пути добродетели, для облегчения обращения денежных знаков не отказываться от русских денег и грузинских абазов (20 и 40 копеек), а в заключение беспрекословно исполнять волю имама и исполнять все, что будет признано им необходимым для защиты ислама.

Относительно административных дел собрание постановило, чтобы наибы подчинялись письменному уложению, которое и было прочитано им перед лицом собрания. В помощь наибам для удержания народа от дурных поступков и для разбора тяжб было назначено к каждому наибу по одному муфтию, а для надзора за действиями как наибов, так и муфтиев назначили на каждые четыре наибства по одному мудиру. Лица, не оправдавшие доверия и смещенные со своих должностей, не могли быть повторно назначены на те же должности и на том же участке.

Воспользовавшись таким исходом собрания, Шамиль тотчас же назначил муфтиев и мудиров и дал всем административным деятелям письменную инструкцию. Не опасаясь теперь встретить сопротивление, имам стал действовать более решительно.

«Несколько раз я видел ваше положение, – писал он всем наибам, – и испытал дела ваши; я запрещал вам и увещевал вас оставить мерзкие поступки и отвратительные происки, в которых коснеете, и так как вы все еще не пробудились, то я пожелал издать этот низам и положить его общим руководством между людьми… Вот я и написал означенные главы на сем листе и приличные наказания за нарушение каждой главы. Я должен привести этот низам в исполнение без всякого послабления и лени, и нет по сему низаму пощады, заступничества и сострадания для тех, которые впадут в пучину этих наказаний… Если же между вами найдется такой, который не в состоянии будет перенести его трудностей и привести его в исполнение, то пусть оставит свою должность и сойдет в число простонародья. Это даст нам возможность осмотреться и обратиться к тому, кто способен занять высокий пост, который могут занимать только люди истинно храбрые и мужественные»[231].

В основе положения о наибах лежит беспрекословное повиновение воле имама. Каждый из них обязан был безотлагательно исполнять приказание как самого имама, так и его векиля (поверенного) – «все равно, будет ли оно выражено словесно, или письменно, или другими какими-либо знаками; будет ли оно согласно с мыслями получившего приказание, или не согласно, или даже в том случае, если бы исполнитель считал себя умнее, воздержаннее и религиознее имама».

Наиб, не исполнивший приказа, подвергался взысканию – низводился на степень начальника сотни.

Зная по опыту, что личные и враждебные отношения людей значительно ослабляют единство, Шамиль требовал, чтобы наибы, забыв неприязнь друг к другу, оказывали в случае надобности взаимную помощь, чтобы они следили за строгим исполнением низама и виновных в нарушении его, равно как и в порицании действий имама, подвергали публичному выговору. От наибов требовалось, чтобы они не занимались фискальством и наговорами, даже в том случае, если и правда знали о предосудительных поступках друг друга. Взятки и любые поборы, свойственные прежде каждому наибу, теперь были строго воспрещены. Им вменялось в обязанность следить за тем, чтобы того же не делали и их подчиненные: взяточничество, сказано в наставлении, есть причина разрушения государства и порядка.

Любая тайна или секрет, вверенные имамом наибу, должны умереть в нем самом. Наиб не должен открывать его ни семье, ни братьям, ни мюридам, потому что разглашение секретов «есть одно из главных орудий вреда и нарушения порядка страны… Некто сказал: когда будут открыты тайны, тогда дело дойдет до погибели».

Главной и, можно даже сказать, исключительной обязанностью наиба были дела военные. Каждый из них должен был наблюдать за границей своего участка и оберегать его и днем и ночью, независимо от того, находится его участок под угрозой неприятельского вторжения или нет.

Для этого в помощь наибам, исключительно только в одной Чечне, было учреждено особое сословие муртазеков. Это были люди, посвятившие себя караульной или пограничной службе и занимавшие караулы по всей границе немирной Чечни. За свою службу муртазеки получали сначала по одному рублю и по десять мер хлеба с каждых десяти домов на человека. Впоследствии с разорением жителей Чечни от беспрерывной войны Шамиль уменьшил плату муртазекам, и они стали получать по одному рублю и по восьми мер хлеба с каждых двадцати домов. В Дагестане сословия муртазеков не существовало.

В пределах своего участка наиб должен был следить и противодействовать всякому мнению народа, ведущему к нарушению общественного порядка, преследовать за ослушание и нежелание жителей принимать участие в постройке оборонительных стен, в защите границ, в блокировании неприятелю путей отступления и пр.

Подвергая виновных в этом установленным наказаниям, наиб не имел права ни вмешиваться в дела, подлежащие решению шариата, ни решать тяжебных дел. Они предоставлялись решению муфтиев и кади, имевшихся в каждом наибстве. Чтобы устранить любую тень вмешательства наиба в гражданские дела, низам запрещал занимать одному и тому же лицу две должности.

Каждое наибство имело одного муфтия, который сам уже поставлял тателей и кади в районе своего ведомства. В ауле было обычно несколько мулл, но из них только один мог быть облечен в звание кади с полномочием проводить разбирательство дел и выносить по ним решения.

Татели следили за исправным исполнением односельчанами их религиозных обязанностей и приводили в исполнение приговоры, предусматривавшие телесное наказание.

На обязанности кади лежало наблюдение за мечетью, за своим приходом, исполнение духовных треб, решение споров, возникающих между прихожанами, и наставление их в вере при помощи проповедей, которые он обязан был произносить каждую пятницу.

Во всем, что касалось религии и гражданской деятельности, кади находился в полном подчинении муфтию, к нему же он обращался и за разъяснением любых недоразумений. Последний должен был разрешать их согласно положениям шариата и руководствоваться беспристрастием и справедливостью. «Если он, – сказано в низаме, – заметит где-либо отступление от правил шариата, то устраняет оное и направляет дело по пути. Если же не в состоянии будет сделать этого, то извещает об этом наиба. По временам муфтий обязан обращаться к народу с наставлениями и в речи своей не должен порицать поступков наиба каким-нибудь намеком или общим содержанием речи».

Таким образом, кади представляли первую инстанцию суда, за ними следовали муфтии, которые передавали свои приговоры наибам, только когда тяжущиеся или виновные проявляли нежелание добровольно подчиниться решению шариата. В таких случаях наиб призывал к себе виновных и решал дело в соответствии с объявленным судьей толкованием. Апелляция на решение наиба могла быть подана только самому имаму, чьи решения уже не подлежали никакой апелляции.

Для решения важнейших как административных, так и судебных дел в Дарго, где жил Шамиль, в 1841 году был учрежден диван-хагэ — совет, в который входили сам имам и духовные лица, известные своим умом, преданные Шамилю и мюридизму.

Основываясь на постановлении собрания, созванного в Анди, Шамиль посвятил пятницу исключительно служению Богу и приему жалоб. В этот день он творил суд и расправу, разбирал спорные дела, выслушивал свидетелей и выносил свои безапелляционные приговоры, которые, впрочем, несмотря на всю строгость Шамиля, случалось, оставались неприведенными в исполнение при малейшей возможности скрыть от него последствия. «Нередко случалось, – пишет Руновский, – что по родственным связям или из корыстных видов наибы отдаляли смертную казнь или же просто доставляли преступникам возможность скрыться от действия правосудия». Здесь-то играли огромную роль взятки и разного рода подкупы, всегда неизбежные при деспотическом образе правления.

Ближайшими помощниками наибов были мюриды и дебиры, избираемые из местного населения и назначаемые на должности наибом.

Дебир – это мулла, облеченный властью, похожей на наших градоначальников, в тех местах, где не было резиденции наиба. Отношения дебиров к наибу были похожи на отношения наших градоначальников к губернатору: это нечто вроде городской и земской полиции.

Что же касается мудиров, то они, хотя и были назначены по одному на каждые четыре наибства, но существовали весьма недолго. Это звание было учреждено Шамилем с целью облегчить контакты с наибствами, из которых многие были слишком удалены от его резиденции, и вместе с тем для лучшего надзора за некоторыми, не вполне надежными наибами. На первых же порах между мудирами и подчиненными им наибами стали возникать такие столкновения и пререкания, что Шамиль вынужден был отказаться от назначения мудиров и уничтожить это звание.

Взамен их для секретного наблюдения за действиями административных лиц Шамиль учредил особое звание мухтасибов, в обязанности которых входило тайно доносить имаму обо всех замеченных противозаконных действиях и поступках, чтобы принять меры к их искоренению.

Мухтасибы были люди религиозные, пользовавшиеся особым доверием имама и известные всему населению своей честностью, строгостью нравов и за свою службу не получавшие никакого вознаграждения. Число мухтасибов было неопределенное, они не имели постоянного места жительства, а меняли его или по указанию имама, или по мере надобности.

На деятельности означенных лиц и основывалось управление подвластных Шамилю народов, а ему самому оставалось только следить за ними и заниматься исключительно внешними делами страны и в этом последнем деле иметь помощниками все тех же наибов.

Наиб, будучи главным на своем участке, приводил в исполнение все распоряжения Шамиля, в особенности те, которые касались безопасности и благосостояния вверенного ему края. Наибу предоставлено было все военное управление, за исключением сложных наступательных операций. Он следил за поведением жителей своего наибства, преследовал курящих и тайком отлучавшихся из аула.

В каждом наибстве содержались постоянные и усиленные посты, известные под названием гапа (ворота), наблюдавшие за границей и собиравшие сведения о неприятеле. Такие ворота были расположены вблизи мест, доступных продвижению русского отряда. Наибы почти постоянно находились при своих воротах и особенно следили за тем, чтобы жители не имели контактов с мирными чеченцами. Для этого было запрещено с наступлением ночи и без записки наиба или начальствующего лица в селении выезжать в одиночку за ворота. Пешие еще кое-как прокрадывались, но конному редко удавалось проехать незамеченным. На посту его сначала пропускали, но на обратном пути отбирали лошадь и оружие, которые и представлялись потом с особой запиской наибу.

Если случалось какое-нибудь воровство, прежде всего наводили справки: кого не было ночью дома? Затем подозреваемого хватали и сажали в яму. Ямы заменяли у горцев тюрьму, были довольно глубоки и сверху накрыты накатником. Там было темно, чрезвычайно грязно, душно и тесно. Посаженного в яму подозреваемого в воровстве допрашивали, и, если он мог указать, что во время совершения преступления был там-то или встретил по дороге такого-то и в таком-то месте и его показания подтверждались, его признавали невиновным и освобождали из заключения.

Похитить что-либо тайно и уметь схоронить концы у чеченцев всегда, и при Шамиле, считалось удальством, но человек, уличенный в воровстве, наказывался жестоко.

По шариату наказание определялось так: за воровство со взломом, произведенное в первый раз, виновному отсекают правую руку, во второй раз – левую ногу, в третий – левую руку, в четвертый – последнюю ногу и, наконец, в пятый – голову.

При всеобщей склонности к воровству такие положения шариата были совсем не выгодны Шамилю, рисковавшему в самом непродолжительном времени превратить все население в безруких и безногих и остаться имамом над калеками. В справедливости такого опасения можно убедиться и теперь, посетив дагестанские общины Анди, Гидатль и, пожалуй, Тилитль, где один из трех мужчин наверняка без руки и потерял ее из-за воровства. Собираясь сохранить население для газавата, Шамиль отменил это положение шариата, определив вместо него подвергать виновного в воровстве, какого бы рода оно ни было: за первые два раза трехмесячному заключению в яму и штрафу по 20 копеек серебром за каждую ночь заключения. За воровство, совершенное в третий раз, виновный подлежал смертной казни, но если уличенный в воровстве был известен своим неодобрительным поведением, то подвергался смертной казни и за первое воровство.

Смягчая и изменяя положения шариата, Шамиль положил в основание своих карательных законов заключение в яму и денежный штраф. Последний всегда оказывался наиболее действенным наказанием. Яма не страшила горца, душный и спертый воздух не составлял для него никакого лишения, «потому что в некоторых обществах, где домашние животные проводят зиму в одном помещении со своими хозяевами, атмосфера этого помещения с атмосферой ямы была совершенно одинакова». Сидя в яме, горец проводил время в праздности, ничего не делая, и знал, что заключение его не расстроит домашних дел, лежавших целиком на попечении жены, «на шее быка и на спине ишака», в некоторых же случаях дела эти шли во время его отсутствия гораздо лучше, чем при нем. А вот опустошение и без того тощего кармана горца было для него чувствительно, и гораздо больше, чем все остальные виды наказаний. Удара по карману горец боялся куда больше, чем ударов по его правоверной спине. Вот почему денежный штраф и был взят Шамилем за основу его карательных законов.

Кроме воровства штраф был установлен за уклонение от военной повинности, за умышленное прикосновение к женщине и за нанесение в драке побойных знаков.

Виновного в уклонении от военной повинности сначала наказывали только заключением в яму на три месяца, но со временем такого наказания стало недостаточно.

Беспрерывная война изнурила народ до такой степени, что у горцев появилась поговорка: лучше просидеть год в яме, чем пробыть месяц в походе. В противодействие этому Шамиль положил взыскивать с этого рода преступников по 20 копеек за каждую ночь, проведенную в яме. Мера оказалась столь действенной, что жены горцев, уклонявшихся под разными предлогами от военной повинности, боясь разорения своего хозяйства, убеждали своих мужей отправляться в поход, а если те бежали из дома, указывали места, где они укрывались.

Экзекуции в Дагестане и Чечне назначались за то же, что и у нас: за непослушание властям, но с той разницей, что в горах эта мера применялась не против всего околотка или аула, а против отдельных лиц, сопротивлявшихся закону. Непокорность же и ослушание целых аулов наказывались смертной казнью зачинщиков и расселением аула по другим общинам. Экзекуции устраивались преимущественно в Чечне, где население часто оказывало сопротивление, иногда даже из-за того, что им назначали не того наиба, которого они хотели, хотя совершенно не знали того, кого им предназначили.

В таких случаях чеченцы переходили на сторону русских целыми аулами. «Отказ без всяких побудительных причин идти на войну, – пишет А. Руновский, – ослушание во всех других видах беспрестанно вызывали меры для обращения своевольных чеченцев к покорности, так что экзекуции, можно сказать, существовали в

Чечне постоянно: почти не было той деревни, которая не видала бы у себя экзекуции хоть один раз. Это случалось преимущественно во время продолжительных экспедиций по Чечне. Экзекуционными войсками всегда были тавлинцы (дагестанцы). Они располагались в домах непослушных обывателей как в своих собственных и действительно очень скоро обращали их к повиновению без всякого кровопролития. В этих случаях население деревень смотрело на стеснение своих сограждан довольно равнодушно; по крайней мере, не было примера, чтоб экзекуции возбуждали общее неудовольствие или восстание. Действие экзекуции прекращалось тотчас, как только виновные представляли доказательства покорности».

Прикосновение мужчины к телу или даже платью женщины, по понятиям туземцев, является для нее бесчестьем, чем пользовались многие из желания отомстить женщине. Поступки эти до Шамиля вызывали кайлы, но имам заменил ее трехмесячным арестом и денежным штрафом.

Что касается драк, то кроме денежного штрафа для них существовали и другие наказания. В случае смерти, причиненной во время драки человеку, пришедшему в чужой дом (или в чужое владение), хозяин его освобождался от всякой ответственности. Если родственники убитого начинали мстить, то признавались убийцами и строго преследовались правительством. Если же во время подобной драки бывал убит хозяин дома, убийца подвергался мщению родственников убитого, и само правительство содействовало мести.

Если драка оканчивалась знаками на теле, нанесший их подвергался тюремному заключению и штрафу в пользу пострадавшего, если при драке не было свидетелей, то в случае запирательства от ответчика требовалась присяга, и если он принимал ее, дело предавалось воле Божьей.

У племен чеченского народа, не находившихся под властью Шамиля, существовал оригинальный обычай решать дела по дракам, и в особенности по побоям, нанесенным по голове, если на ней не оставалось видимых повреждений. Обычно получивший такой удар молчал до первой головной боли, а затем объявлял, что причиной боли является удар, нанесенный ему тогда-то.

Обиженный мог получить удовлетворение, только если туземные медики, вскрыв головные покровы, находили какое нибудь повреждение в черепе, например трещины и пр. «Я знаю, – говорит Грабовский, – несколько туземцев, решивших свои дела по ударам, полученным в голову палками таким образом, и видел сами головы, оставившие на себе следы сделанной операции. При осмотре таким порядком головы обычай требует присутствия аульного муллы и нескольких добросовестных свидетелей со стороны ответчика. Когда таковые доставлены, туземный лекарь простым кинжальным ножом разрезает головные покровы на четыре части и отворачивает их; если непосредственно под кожей не находится никаких повреждений, лекарь начинает тем же ножом скоблить указываемое истцом место, когда же и затем ничего не оказывается, оператор спокойным манером снова заворачивает кожу и зашивает ее, а мулла и свидетели на основании заявления медика и по своему личному убеждению объявляют истцу, что жалоба его неосновательна и что он не имеет права продолжать свой иск. Этим решением истец совершенно удовлетворяется и после уже действительно не затевает тяжбы. В другом случае, когда открываются какие-либо повреждения в голове, оператор вырезает поврежденные части, а свидетели приговаривают ответчика к установленной обычаем плате, и этот беспрекословно дает ее. Подобные операции, по уверению туземцев, нисколько не трудны и приносят желаемую пользу: уничтожают болезнь. Насколько это справедливо, не знаю, но могу положительно сказать, что я не помню ни одного такого случая, где бы истец после произведенной над его головой операции жаловался снова на боль головы, хотя с ней подчас, как я заметил выше, обращаются весьма бесцеремонно».

Все остальные виды преступлений, совершаемые в общинах, находившихся под властью Шамиля, подлежали преследованию на основе особых постановлений, в разное время введенных имамом.

Так, за измену и сношение с неприятелем была предусмотрена смертная казнь. Если изменник бежал к русским, то с десяти поручителей взыскивалось 50 рублей. Для этого все мужчины были разделены на десятки, и каждый десяток должен был наблюдать друг за другом. Сакля бежавшего сжигалась, а его брат, отец или сын заключались в яму до тех пор, пока не сообщат о себе бежавшему. Но так как, несмотря на их призыв, бежавший, конечно, не возвращался в родной аул, чтобы сложить там голову, то невиновный его родственник спустя некоторое время освобождался.

За сношение, даже торговое, с покорными и мирными общинами назначены были яма и телесное наказание, за неявку на службу – яма и палки, за побег жителя – конфискация имущества бежавшего и аульного старшины, допустившего побег, за прием неблагонадежного человека – штраф 50 рублей. За невыезд на тревогу – от 1 до 2 рублей, за невыполнение приказа наиба или старшины – штраф 1 рубль.

Телесное наказание предусматривало не более тридцати девяти и не менее одиннадцати ударов прутом, в 3/4 аршина длиной и в палец толщиной, удары следовало наносить, не снимая с провинившегося рубашки и шаровар, по всему телу, от плеч до икр.

Только один вид преступлений наказывался ста ударами – прелюбодеяние.

Смертная казнь, предусмотренная за побег к неприятелю, измену и шпионаж, производилась через отсечение головы топором, имевшим форму полумесяца, насаженным на деревянное древко, иногда виновного лишали жизни ударом железной булавы с острием на конце. Палач имел право на одежду казненного, и потому среди мюридов было много охотников для исполнения этой должности.

Употребление крепких напитков, песни, пляски, музыка – словом, все, что отвлекает мысль от Аллаха, было строжайше запрещено.

Преследованию подвергался и каждый курящий или нюхающий. Житель, пойманный с крошечной трубкой в зубах или ею же, спрятанной за околышем папахи, подвергался в первый раз штрафу, а во второй раз ему продевали чубук сквозь ноздрю, иногда же продевали сквозь ноздрю бечевку и на ней привешивали трубку или табакерку. За пристрастие к вину виновный подлежал смертной казни, меломан, уличенный в пристрастии к музыке, подлежал аресту и палочным ударам, а его инструмент – немедленному сожжению. Охотников потанцевать наказывали палками или пачкали им лицо грязью, иногда сажей и, посадив верхом на ишака лицом к хвосту, возили в таком виде по аулу.

Преступная связь незамужней женщины или вдовы наказывалась лишением жизни, если только до окончания ее беременности никто не соглашался взять ее в жены. Наказание за прелюбодеяние замужней женщины предоставлялось ее мужу и обычно оканчивалось побиением камнями или затаптыванием лошадьми. Обольститель всегда наказывался смертью, за исключением случая, когда обольщенная была девушка и он вступал с ней в брак.

Строгостью своих постановлений Шамиль сумел подчинить своей власти людей, не признававших никаких законов, кроме своих обычаев, действовавших всегда по своему произволу, которые легко переходят к кровавой мести из-за малейшего оскорбления и насилия.

«Благодаря страсти горцев к клевете, – говорит Н. Львов, – наибам и дибирам шамилевских времен нетрудно было следить за поведением своих подчиненных; каждый остерегался соседа и смотрел на него как на доносчика; даже родственники были между собою неискренни».

Системой шпионства и доносов Шамиль достиг того, что в подвластных ему общинах брат боялся брата, несколько человек боялись сходиться между собой из опасения быть оговоренными или подслушанными мюридами, этими опричниками Шамиля. В число таких лиц выбирались самые ярые фанатики, составлявшие постоянную свиту Шамиля, – люди, обрекшие жизнь свою на утверждение шариата и распространение газавата. Это была прекрасно организованная тайная полиция, наблюдавшая за точным исполнением всех приказаний имама, за верностью жителей, которых за малейшее уклонение штрафовали, привлекали к допросу и часто наказывали. Чтобы мюриды не потакали знакомым и родным, Шамиль часто набирал их в одной общине и отправлял на службу в аулы другой. Сам набор их и комплектование шли теперь не из лучших чеченских фамилий, а из людей бедных, незначительных и бездомных, которые дорожили своим положением, властью и предоставленными им полномочиями.

Шамиль очень хорошо понимал, что для упрочения своей власти ему необходимо привлечь на свою сторону простой народ и людей бедных. Он понимал, что подобным людям терять нечего, что, облагодетельствовав их и выведя из толпы, он приобретет в них опору и приверженность. С этой целью он окружал себя представителями низшего класса, так что большая часть наибов и мюридов в последнее время были людьми простого звания. Опираясь на их преданность, Шамиль постепенно взял в свои руки власть и деспотически распоряжался подвластным ему народом, не смевшим противиться его воле не только действием, но даже мыслью.

Такому положению тем более надо удивляться, говорит Пассек в своих записках, что чеченцы «не имеют истинного уважения к Шамилю, большая часть знает, что он не проникнут святостью, как Кази-мулла, и не имеет отважности его, но не исполнить приказания Шамиля кажется неестественным». Так сумел он увязать все при помощи своих административных способностей, любое его приказание исполнялось безоговорочно и немедленно. Чеченцы беспрекословно подчинялись наибам, наибы беспрекословно уходили со своих должностей, а народ собирался и шел, куда его посылали, давал лошадей, ишаков и чуреки по первому требованию. Чеченцы благоговели перед имамом, называли его падчши,и никто не смел без разрешения явиться к нему, а кто являлся, то всегда безоружным, исключая предводителей и доверенных лиц. Приближавшийся к Шамилю целовал полу его платья или руку, и всегда несколько телохранителей имама держали ружья на изготовку. К общему ужасу и страху, при Шамиле всегда находился исполнитель смертных приговоров с огромной секирой или топором.

Объезжая свои владения, Шамиль окружал себя знаками власти, он всегда являлся перед народом с некоторой торжественностью и окруженный отборнейшими и преданнейшими мюридами, отлично вооруженными. Приезд и выезд Шамиля или его сыновей из любого наибства отмечался выстрелом из орудия, впоследствии и наибы присвоили себе эту почесть в пределах своего наибства.

В 1849 году Шамиль, проезжая по Чечне, был окружен более чем двумя сотнями мюридов, угощение которых падало на того, кого он удостаивал своим посещением. Собиравшийся на встречу имама народ целовал его руки. Он ехал верхом, при шашке и имея в кабурах своего азиатского седла пару пистолетов. На нем была черкеска тонкого русского сукна темного цвета, на голове чалма с разноцветным тюрбаном, а в руке зонтик, предохранявший от палящего зноя. Зимой и во время холодов он носил поверх платья черный овчинный полушубок (мужчины вообще носят полушубки черного цвета, женщины – белого), покрытый шелковой тканью с черными и розовыми полосами.

Мюриды во все время пути пели ля-илляхи-иль-алла или же особую песню, которая была составлена самим Шамилем взамен всех народных песен, не имевших религиозного характера и подвергавшихся преследованию имама, как богопротивное занятие. Песня Шамиля пелась и во время переездов, и во время походов, и, наконец, ее пели мюриды, вступая в сражение. Перевод этой песни, как и примечания к ней, принадлежат профессору мирзе Александру Казем-Беку.

 

Рабы Божии, люди Божии!

Помогите нам, ради Бога[232],

Окажите нам помощь вашу,

Авось успеем милостью Бога.

Для Аллаха, рабы Божии,

Помогите нам, ради Бога.

 

 

Вы актабы, вы аудаты,

Вы абдали, вы ас яды[233],

Помогите нам, помогите нам

И заступитесь перед Богом,

Для Аллаха и т. д.

 

 

К кому пойдем мы, кроме вас?

У нас никого нет, кроме вас,

От вас одних мы ждем блага,

Святые вы, Божии люди,

Для Аллаха и т. д.

 

 

Умоляли мы святых Божиих,

Увеличивали они мучения врага,

Они истинная дверь пути,

И мы ищем этой двери.

Для Аллаха и т. д.

 

 

Боже, ради святых твоих

Устрой нашу желанную цель,

Чтобы нам счастье улыбнулось.

Чтобы нам покоиться в Боге[234].

Для Аллаха и т. д.

 

 

О, Боже наш, о, Боже наш!

Помощник ты наш, крепкий ты наш!

Удали печаль ты нашу,

Причисли нас к людям твоим.

Для Аллаха и т. д.

 

 

О, Тахи, о, Ясин,

О, Хамим, о, Тасын![235]

Мы несчастные рабы твои,

Тебе одному воссылаем славу,

Для Аллаха и т. д.

 

 

Услышали, Боже, твою волю —

Вот и желание, вот и цель.

Твое имя девиз наш,

Слава тебе, оружие наше!

Для Аллаха и т. д.

 

 

О нуждах наших просили мы вас,

Теперь мы к вам за получением.

К вам опять, о, святые!

Умоляйте Бога, молите Бога,

Ради имен и атрибутов,

Ради существа высочайшего,

Ради святых, ради пречестных,

Ради пророков, ради их подвигов!

Для Аллаха и т. д.

 

 

Ради Таха, миров владыки[236],

Ради Алия пресвятого,

Вы, свет очей истины,

Ведите нас к желанной цели.

Для Аллаха и т. д.

 

 

Именем Господа, вас избравшего,

Светоч вам даровавшего,

Силу в мире вам давшего,

Идите, идите, помогите!

Для Аллаха и т. д.

 

До сих пор песня относилась к святым столпам тариката, далее Шамиль обращает ее к мюридам.

 

Обнажите меч, народ,

На помощь идите к нам,

Проститесь со сном и покоем,

Я зову вас именем Бога!

Ради Бога и т. д.

 

 

На помощь, сердечные,

Идите, покорите,

Покорите, други,

Покорите, избранники!

Ради Бога и т. д.

 

 

Зейнул-Абидин[237] меж вами,

Вот он стоит у дверей,

Он дрожит от вашей нетвердости

И молится Богу единому.

Ради Бога и т. д.

 

 

Вы двери к Иегове,

Идите, спасайте, торопитесь,

Заблудшиеся отстали,

Отстали от людей Божиих.

Ради Бога и т. д.

 

 

Не раз мы покоряли,

Не раз мы молились с друзьями[238],

Не раз кругом ходили между нами чаши[239],

Не раз мы пивали из них, вспоминая имя Аллаха.

Ради Бога и т. д.

 

 

Мы делали обходы, мы успевали,

Мы совершали пелеринажи, мы обращались,

Мы спасали людей повсюду,

Мы находили же Божиих людей.

Ради Бога и т. д.[240]

 

 

Зейнул-Абидин внушает вам,

Он стоит у дверей ваших,

Боже сохрани от отступления.

Ну! сподвижники в деле Божием!..

 

Песню эту пели хором все мюриды, сопровождавшие Шамиля, который ездил почти всегда шагом и для устрашения народа держал позади себя секирника с секирой. Не успевал имам войти в саклю, как мюриды уже сами собой вставали на часах: у дверей, у окна, вокруг сакли, а иногда и вокруг всего двора. Никого не допускали до имама без особого разрешения.

Что касается военной системы, Шамиль хотя и старался придать ей правильную организацию и ввести определенный характер, но не вполне этого достиг. В основе военной организации лежало поголовное вооружение народа, составлявшего, так сказать, военное сословие, обязанное нести службу, правда, не в виде набора для комплектования постоянного и организованного войска, а в смысле частных или общих ополчений, созываемых по мере надобности и в таком количестве, какое требовала необходимость. Вызвать народ на всеобщее ополчение для Шамиля было гораздо легче, чем сформировать регулярное войско. Горцам, привыкшим к своеволию и свободе, было трудно свыкнуться с мыслью о подчиненности и дисциплине, неразлучных спутников организованного и постоянного войска, они гораздо охотнее поголовно вооружались в случае надобности. Это считалось делом богоугодным и совершенно соответствующим духу магометанской религии. На этом основании и духовенство не исключалось из общего правила. Каждый законовед, ученый, муфтий и кади должен был быть готовым по первому зову выступить в поход против неверных. Если же они, говорится в наставлении Шамиля муфтиям и кади, «не будут сражаться руками, то пусть сражаются языками: наставляют, предостерегают, побуждают (в подлиннике: «ясно и живо описывают») к тому, что Бог обещал сражающимся».

Война, по Корану, – это опора ислама. Магомет говорит, что меч – это ключ от рая и ада, что ни одна капля так не угодна Богу, как капля крови, пролитая во славу его, одна ночь, проведенная в охране мусульманских границ и в войне с неверными, лучше двухмесячного поста. Война с неверными обязательна для каждого правоверного. Обязательность эта существует только до окончательного сбора сил. Как только правоверных соберется сколько достаточно для сопротивления врагу, не попавшие в ополчение освобождаются от непременной обязанности идти на войну. Если же имам назвал при этом кого-нибудь по имени, для названного поход становится обязательным. Если мусульман мало в сравнении с неприятелем, по наказу пророка, каждый способный носить оружие должен идти на войну, спешить в ряды войск, чтобы пополнить их ряды. Прием вновь прибывших продолжается до тех пор, пока силы правоверных не сравняются с силами врагов.

Война с неверными обязательна для людей, подходящих под следующие двенадцать условий: 1) мужчина и не скопец; 2) совершеннолетний; 3) не сумасшедший; 4) свободный; «раб не должен идти на войну даже и в том случае, когда господин его обязуется возвратить ему свободу после своей смерти, а равно невольник, получивший позволение откупиться за известную плату, хотя бы он внес большую часть оной; но имаму дозволено взять рабов на войну с разрешения их хозяев, потому что они могут принести пользу»; 5) не старый; 6) сведущий в военном деле; 7) зрячий и не хромой, чтобы способен был ходить пешком, ездить верхом и слезать с лошади; 8) здоровый; 9) способный обеспечить себя пропитанием на поход и семейство на месте; 10) имеющий для езды четвероногое животное, для не имеющего средств его приобрести война необязательна, зависит от того, далеко или близко место назначения; 11) не имеющий долгов, но имам может призвать на войну и тех, кто не может уплатить долга, и 12) получивший позволение родителей.

Подходящий под эти условия обязан идти на войну сам или нанять за себя другого, если только не назван по имени имамом. Больной может вернуться домой в любое время, остальные при изменении условий, например, если господин, отпустивший раба на войну, раскаялся в этом и отзывает его, до встречи с неприятелем могут возвратиться домой, после же встречи уже нет[241].

Все народы, признававшие власть Шамиля, были разделены на десятки, сотни, полутысячи и тысячи, или наибства.

По словам самого Шамиля, все его военные силы делились на кавалерию, которая называлась по-арабски феварис, и на пехоту – мешшат, причем численное соотношение пехоты к кавалерии было пять к семи. Тактической единицей боевой силы был альф — нечто вроде полка из тысячи человек. Каждый полк делился на два батальона или эскадрона – хамса-миа — по пятьсот человек в каждом. В каждом батальоне было по пять миа, или рот, по 100 человек. Рота состояла из двух взводов – хамсин — по 50 человек, а каждый взвод из пяти капральств, или амара. В соответствии с таким делением и начальники назывались раисул-альф — командир полка или начальник тысячи, тысячник[242]; раису-хамса-миа — полутысячник; раисул-миа — сотник, раису-хамсин — пятидесятник, раису-амара — десятник. Каждый имел особый серебряный знак отличия.

Знаки тысячника и полутысячника представляли собой серебряный круг с двумя концентрическими окружностями, делившими его на три части. В первом и большем кольце шла надпись по-арабски: если ты предаешься войне, отбрось малодушие. Терпи все ее невзгоды: нет смерти без назначения (то есть кому не назначено умереть, тот не умрет). По двум перпендикулярным диаметрам второго кольца были написаны первые два символа мусульманской веры: «Нет Бога, кроме Аллаха; Магомет – пророк его». Наконец, в центральном круге было указано звание, то есть тысячник он или полутысячник.

На остальных знаках обозначалось только звание, сами знаки были следующие: для сотника серебряный полумесяц, выгнутой частью вниз; для пятидесятника – треугольник с тупыми вогнутыми углами, а для десятника – медный прямоугольник с оконечностями по типу фестонов.

Для комплектования войск Шамиль установил правило, что каждая семья обязана была выставить одного вооруженного конного или пешего воина, снабдить его провиантом на определенное число дней и исправным оружием, состоявшим из винтовки, пистолета, шашки и кинжала.

Шамиль особенно хлопотал об образовании кавалерии, способной к быстрым и дальним переходам, и с этою целью ввел в обычай перед каждым набегом, в особенности дальним, осматривать лошадь каждого всадника. Если чья-либо лошадь при осмотре признавалась неспособной выдержать дальний путь, ее оставляли дома вместе с всадником. Последнее считалось большим позором и бесчестьем и случалось весьма редко, каждый старался явиться на хорошей лошади и, если не имел собственной, брал ее напрокат у соседа – «за что не платит ничего и тогда, если возвращается с добычей».

Сообразно с предположениями наибов или самого Шамиля, сбор войск назначался в определенных наибствах, причем указывалось сборное место и прочие условия, необходимые для похода. В случае надобности Шамиль рассылал мюридов с приказом собрать войско. Приказы бывали устные и письменные, в последнем случае они были написаны на небольшом клочке бумаги на арабском языке и с приложением печати имама.

По первому требованию Шамиля наибы обязаны были дать войско, и с этой целью каждый из них передавал этот приказ через мюридов подведомственным ему лицам, указывал время и место сбора и число дней, на которые надо запастись провиантом. Полу-тысячники, в свою очередь, рассылали гонцов к сотенным начальникам, а те к десятникам, каждый из которых, взобравшись на крышу своего дома, оповещал свой десяток.

– Говорят (но не приказывают), – кричал он с крыши, – завтра утром выступить в поход всем конным и пешим. Кто не пойдет, с того возьмут штраф.

За неявку виновных заключали в яму, взыскивали штраф от 1 до 2 рублей, иногда подвергали телесному наказанию и, случалось, в особых случаях сжигали сакли.

Вечером накануне выступления в поход жена каждого ополченца пекла блины или варила пшеничную кашу на молоке с маслом, сзывала ближайших родственниц и угощала. Девушки от 8 до 16 лет собирались в особую саклю и, сидя на полу, пели заунывными голосами: ля-илляхи-иль-Алла, сначала протяжно, а потом учащенно. Не понимая смысла этих слов и воображая, что просят Бога о счастливом возвращении родных из похода, они до того увлекались, что в общем непрерывном и громком пении погружались в полное самозабвение, дергались всем телом, ударяли себя руками в грудь и голову и со слезами на глазах в изнеможении вскрикивали: Аллах! Аллах!

«Когда увлечение дойдет до этой степени, – говорит Клингер, – они уже не властны над собою; люди их разрознивают, обливают водой и едва через час приводят их в прежнее чувство».

Каждый сотенный начальник, собрав свою сотню, отправлялся в назначенный сборный пункт. «Если войска, – сказано в изданном Шамилем положении о наибах, – отправятся в какую-нибудь страну с имамом или с тем, кому он поручит предводительство над ними, то они должны идти в порядке, куда поведет их старший, – каждая часть под особым значком наиба своего, отнюдь не смешиваясь с другими частями. Нарушитель порядка сего наказывается публичным выговором».

В экстренных и поспешных сборах раскладывали костры, обозначавшие место сборное, к которому спешил каждый, обязанный явиться на службу. На сборном пункте наиб принимал начальство над воинами своего наибства, распределял их в части и назначал начальников, если они не были определены заранее.

Каждый начальник имел свой значок, но в его команде таких значков бывало несколько, каждый джигит, уверенный в своем удальстве, мог иметь свой значок из прибитого к древку лоскута цветной материи.

Относительно действий войск и их обязанностей положения были немногочисленны и немногосложны. Каждый отряд должен был охранять порученное ему место, если оно было открыто, следовало возводить стены, укрепления и пр. для укрепления его обороноспособности. Если в силу обстоятельств, говорится в положении о наибах, придется «сделать нападение или обратиться в бегство», войска не должны двигаться врассыпную и в беспорядке, следует отступать сплошной массой и не бросать позади себя имама или его векиля на произвол судьбы, его надо окружить и не делать без него ни шага вперед. Во время военных действий никто не смеет оставить своего поста без особого на то разрешения.

Вот и все постановления – остальное предоставлялось на усмотрение каждого из начальников.

Заготовка продовольствия входила в обязанности каждого горца, идущего в поход. Если поход ограничивался несколькими днями, то, по свойственной горцу воздержанности в пище, заготовка продовольствия не представляла особого труда, но с тех пор, как некоторые наиболее укрепленные пункты Дагестана стали подвергаться продолжительной осаде, а хлебородная Чечня – частым экспедициям русских, такой порядок оказался неудобным. Для устранения проблемы Шамиль обязал дагестанских наибов приходить в Чечню с запасом баранов, хлеба и соли, которые закупались для бедных за счет сумм, имевшихся в распоряжении наибов, а богатые должны были сами позаботиться о себе. Чечню же он обязал продавать пришедшим продукты по существующим местным ценам, не поднимая их и не пользуясь возросшей потребностью.

В редких случаях во время самых продолжительных походов войска продовольствовались за счет жителей, что было весьма обременительно для бедных горцев, имевших очень скудные запасы для пропитания семьи. Оттого большая часть значительных предприятий Шамиля совершалась осенью, когда хлебные запасы были только что собраны. В крайности, когда военные действия продолжались дольше обычного и войска сталкивались с недостатком продовольствия, Шамиль обращался к патриотизму богатых жителей, и почти всегда успешно. Грабежи войск в своих владениях были строго запрещены. «Когда остановятся в городе, – говорится в положении о наибах, – селении или провинции, то не должны грабить или другим изменническим образом завладевать какой бы то ни было вещью без позволения имама или его векиля».

За заслуги и храбрость Шамилем установлены были чины, ордена и знаки отличия.

Людей, ему преданных, отличавшихся умом, храбростью, военными талантами и приверженностью к мюридизму, Шамиль назначал наибами – высшей степенью военной и гражданской власти, к числу чинов, жалуемых Шамилем, принадлежали звания полутысячника, сотника и десятника.

Ордена имели несколько степеней, были различного вида и конструкции. Равноугольные звезды, изображение полумесяца с помещенной над ним саблей, выпуклый круг в виде пуговицы и серебряные треугольники с отсеченными углами и чернью составляли ордена, украшенные именем награжденного и различными надписями и стихами из Корана.

На одном из таких орденов, находящихся в музее Академии наук, есть следующая надпись: «Кто думает о последствиях, тот никогда не сможет быть храбр». Эта надпись указывает на требования Шамиля и вместе с тем характеризует мюридов, от которых требовалось слепое исполнение воли и приказаний имама – исполнение без рассуждения.

Ордена носились на ремешке из сыромятной кожи, и надписи произвольно варьировались. Так, Шуаип-мулла и Улу-бей за ичкерийскую экспедицию 1842 года были награждены знаками в виде звезды с надписью: «Нет силы, нет крепости, кроме Бога единого». Известный дагестанский наездник Оздемир получил шашку с надписью: «Нет Оздемира храбрее, нет сабли его острее». На одном из серебряных знаков, найденных в сакле наиба Дубы в 1847 году и полученных им за военные подвиги, было написано: «Имам Шамиль этого храброго наиба награждает первоклассным орденом и молит Бога, да поможет он ему идти по истинному пути», на другом: «Это герой, искусный в войне и бросающийся на врага как лев».

Кроме орденов Шамиль награждал отличившихся эполетами вроде наших солдатских драгунских, причем левый был меньше правого, и на обоих делались надписи вроде следующих: «Господину мужества и храбрости» или: «Одни трусы оборачиваются назад». Разного рода подарки, почетное оружие, одежда, лошади, бараны и деньги бывали наградой достойных.

Источником для расходов на награды, содержание должностных лиц и на военные надобности была образованная Шамилем казна, известная под именем бейтульмаль, составленная из доходов, поступавших к имаму, как главе духовенства и главнокомандующему. Не считая зяката, или взносов десятой части с годовой жатвы и сотой скотины из каждого стада, поступавшего на содержание духовенства, мечетей, школ, бедных, вдов и сирот, средства, поступавшие в казну, состояли главным образом из податей и части хумуса.

Размер податей, вносимых жителями, не был строго определен, он зависел от произвола начальства и материального благосостояния, подлежавшего податной повинности. Впрочем, Шамиль издал строгий наказ не подвергать несостоятельных никаким взысканиям. Подати взимались не только тем, что давала земля, или деньгами, но и всем, что жители пожелают отдать, оттого казне принадлежали целые табуны лошадей, значительные стада рогатого скота и овец и множество оружия.

Вторым источником доходов был хумус. По мусульманскому праву, вся добыча делится на пять равных частей: четыре делятся поровну между участвовавшими в ее захвате, а пятая составляет хумус. Последний также делится на пять равных частей: завил-курба, что в переводе означает близкие к пророку; маса-алех — достойному достойное; ибн-сабиль – сын божьего пути; масакин — бедные; и фукар — нищие.

Первая часть хумуса поступала в казну только в том случае, если добыча была взята у единоверцев-мусульман, добыча же, взятая от неверных, по самому ее названию – близкие к пророку – шла в раздел между потомками Курайша, или племени курайшитов, к которому принадлежал пророк Магомет и которые ныне известны под именем сеидов. Раздел между такими лицами производился поровну, причем мужчины получали вдвое больше женщин.

На вторую часть хумуса – масаалех — имели право отшельники (дервиши) и ученые. Деньги выдавались по выбору Шамиля тому, кого он признавал достойным, и в том объеме, какой находил нужным. Впрочем, таких достойных лиц в Дагестане было очень немного, и масаалех поступал в казну и расходовался на общественные нужды.

По шариату, ибн-сабиль выдается безвозмездно в виде пособия лицам, отправляющимся в Мекку на поклонение гробу Магомета, и бедным, отправляющимся на войну против христиан. Шамиль изменил это положение, разрешив паломничество в Мекку только людям состоятельным, а все деньги зачислял в казну. Тем же, кто шел на войну с неверными и у кого не было средств, он выдавал оружие из общественного арсенала, бывшего при доме имама, лошадь – из общественного табуна, а рабочий скот и баранов – из общественных стад. Две последние части хумуса – масакин и фукар — выдавались тем, кто не имеет возможности добыть себе пропитание собственным трудом, как то: калекам, сиротам и людям, совершенно разоренным войной.

Из этого видно, что только две части хумуса, масаалех и ибн-сабиль, были источниками, пополнявшими общественную казну – бейтульмаль, или, как чеченцы называли ее, байтнул-мош. Сюда относились и пленные, взятые при набегах значительными партиями, так как пятая часть денег, вырученных за их продажу, также поступала в казну.

Пополнению казны служили и штрафы, взыскиваемые за разного рода преступления, и, наконец, конфискация имущества казненного преступника[243].

Кроме этих источников дохода Шамиль ввел еще два налога, которые шли исключительно на военные расходы. Налоги эти взимались независимо от обычных податей, и один из них состоял из денежного взноса, а другой из взноса скотом. Первому подлежали зажиточные вдовы и люди, неспособные отбывать воинскую повинность: старики, калеки и пр. Каждый из них вносил от 25 копеек до 2 рублей в год, и на эти деньги приобретался в Чечне фураж для кавалерии. Второму подлежали владельцы стад, отдавая по одному барану из сотни, они шли на пропитание войска.

По правилам шариата, общественная казна находится в непосредственном и безотчетном распоряжении имама, как лица, облеченного доверием всего народа и стоящего вне всякого контроля.

Шамиль не воспользовался, по крайней мере внешне, предоставленным ему правом, а передал казну в ведение особого казначея, жившего в резиденции имама, в чьем доме находилась и сама казна.

Все расходы производились по разрешению последнего, с большою аккуратностью и бережливостью. В израсходованных суммах Шамиль давал отчет избранному им совету, конечно, только для вида, потому что все расходы производились им и казна находилась в его неограниченном распоряжении.

Из общественной суммы отпускалось содержание мугаджирам (бежавшим в горы мусульманам), иногда деньги отпускались и на содержание пленных, но очень редко, по большей части пленный кормился и составлял собственность того, кому удалось захватить его во время набега. Набеги имел право совершать не только наиб, но и любой смелый горец, набравший себе нескольких товарищей и охотников до добычи.

Хищнические набеги отдельных незначительных партий чеченцев ничем не отличались от набегов черкесов. Действия же чеченцев, появлявшихся в наших пределах значительными партиями, заключались преимущественно в нападении на колонны, посылаемые в лес за дровами или сопровождавшие транспорты, на жителей, занимавшихся полевыми работами, и на скот, выгоняемый на пастбище, и то только на передовых линиях. Действия же неприятеля против станиц, городов и укреплений были весьма редки. Успех нападения в лесу на транспорт или на так называемую оказию основывался на внезапном появлении и быстром натиске, причем нельзя не сказать, что чеченцы были очень искусны в подобных случаях. Выросшие в краю, покрытом лесом, отличные и ловкие стрелки, чеченцы отлично пользовались прикрытием и во время боя в лесу имели преимущество перед нашими отрядами. Спрятавшись в чаще леса, засев за срубленными деревьями, они следили за движением колонны и встречали наши войска меткими убийственными выстрелами или, сделав залп, бросались в шашки и, прорвав цепь, врывались в обоз. Нападение они совершали преимущественно тогда, когда транспорты должны были следовать цепью. Вообще, при нападении чеченцы отличались дерзостью и смелостью, но были весьма нестойки в случае решительного отпора, несмотря на то что трусость у чеченцев вызывала всеобщее презрение, а иногда влекла за собою более суровое наказание. За малейший признак трусости, по постановлению Шамиля, на рукав струсившего воина нашивался кусок войлока, который он должен был носить на себе впредь до отличия – единственного способа смыть с себя позорное пятно.

На жителей, занимавшихся полевыми работами, чеченцы нападали или с одной стороны, или одновременно с разных сторон, врезались в середину, рубили и захватывали в плен.

Извещенные пикетами и выстрелами о приближении неприятеля, жители, бросая свои работы, спешили к нашим ближайшим резервам, которые располагались на центральных пунктах и число которых зависело от величины пространства, на котором производились полевые работы.

Нападение чеченцев на скот отличалось от нападения на жителей тем, что никогда не совершалось всей партией, а возлагалось на нескольких наездников, которые гнали скот к своим товарищам. Те, составляя главные силы и скрываясь в лесу или в овраге, оказывали помощь, только если замечали преследование наших войск.

Вообще, предприятия чеченцев большими массами редко удавались, и потому они предпочитали действовать небольшими партиями с мелкой целью простого грабежа. Предупредить такие вторжения при всей бдительности кордона не было никакой возможности. Кроме ловкости и смелости чеченцев, разных хитростей, которые они применяли при переправах, сама местность, по которой протекает Терек, способствовала им. Берега этой реки, поросшие лесом и камышом, не только позволяли хищникам скрытно подходить к месту переправы, но и, совершив ее, скрываться по нескольку дней в чаще леса в ожидании добычи. Нужно было видеть пустоту и непроходимость леса, растущего, например, между Амир-Аджи-Юртом и станицей Каргалинская, а также камышовые заросли у города Кизляра и ниже его, чтобы понять, что там не только могут скрываться по нескольку дней хищники, пробравшиеся за Терек незаметно от кордонов, но даже находить убежище партии, замеченные и выслеживаемые нашими казаками.