Дагестанские Горцы


Народы населяющие Кавказ. Том 1 . Дубровин Николай Федорович


Глава 1

Географическое положение племен, населяющих Дагестан, и их деление на сообщества. Краткий топографический очерк местности, занятой каждым сообществом. Экономический быт дагестанских горцев: производительность почвы, земледелие, промышленность и торговля

Составляя житницу Западного Дагестана, Чечня с ее богатыми горными пастбищами, склонами гор, покрытыми дремучим лесом, с ее равниной, орошаемой множеством рек, и богатой растительностью представляет резкий контраст с соседними бесплодными и каменистыми областями Дагестана, населенными общинами аварского племени, известного у нас под именем лезгин.

Собственно говоря, слово лезгин неизвестно туземцам, и ни одна община не называет себя этим именем. По объяснению некоторых, слово лезгин на турецком языке означает горский житель.

Это общее название, не относящееся исключительно к какой-либо нации. Другие утверждают, что лезгин означает разбойник, хотя и неизвестно на каком языке. Наконец, третьи называют многие общины, населяющие Дагестан, тавлинцами, возводя это название к тюркскому may – гора. Под словом тавлинец большей частью подразумевают кителей, поселившихся в верхних частях Андийского и Аварского Койсу, и самих андийцев, которые говорят, впрочем, на совершенно особом языке.

Первое место в Дагестане по численности принадлежит аварскому племени, которое само называет себя общим именем маарулал, то есть горцы.

Согласно исследованию генерал-майора барона Услара, население, говорящее на маарульском (аварском) языке, прорезает весь Дагестан с севера на юг в виде полосы, северной оконечностью которой служит укрепление Чир-Юрт, а южной – Новые Закаталы.

Полоса эта, простираясь в длину примерно на 160 верст, имеет в середине на параллели Хунзаха, главного аварского селения, наибольшую ширину, достигающую 70 верст. Маарульский язык соприкасается с западной стороны с чеченским, андийским и дидойским языками, с востока с кумыкским, акушенским, казыкумухским (лакским) и общинами арчи и цахур, говорящими на своем особом языке. Племя, говорящее на аварском языке, не имеет для себя общего названия. «Аварец, смотря по тому, откуда он родом, назовет себя накбакау (салатавец), бакхлулау (гумбетовец), хунзакеу (аварец), гидатлеу (гидатлинец) и т. д.».

Аварское племя дробится на множество отдельных сообществ, бывших некогда вольными, а впоследствии частью подчинившихся России, а частью подпавших под власть Шамиля.

Самую северо-западную часть Дагестана, занятую аварским племенем, составляет Салатавия, или Салатау.

Если взглянуть на Кавказ со стороны Терека или с западного берега Каспийского моря, глазам представляются прежде всего гигантские округлые зеленые высоты, плавность которых не гармонирует с суровыми и ломаными линиями общей картины Кавказского хребта. Эти-то высоты, так ярко зеленеющие между темными лесами Чечни и серыми обнаженными скалами Дагестана, и называются Салатау.

Пролегая верст тридцать по левому берегу Сулака до выхода его с гор на равнину и отстоя верст на семьдесят от Каспийского моря, Салатау представляет собою трапецию площадью около 700 квадратных верст. Гранича с севера с кумыкскими равнинами и сливаясь с ними, с востока с землями Чиркея и Чир-Юрта и шамхальскими владениями, Салатау с юга ограничена высокими горами Гумбета, а на западе лесистым Аухом, отделяющимся от нее рекой Акташ.

Возвышенности Салатау, понижающиеся к северу, имеют до пяти различных высот, составляющих отроги Сулако-Терского хребта, лежащего своими разветвлениями в Гумбете, Северном Дагестане и частично в Аухе. Самая высокая точка Салатау – гора Уллу-Тау, или Соук-Булак (7585 футов), выступающая границей с Гумбетом и имеющая направление с запада на восток. Самая низкая из высот – это Чир-Юрт, 340 футов над уровнем моря. Все Салатавские горы поднимаются выше лесной полосы, но не достигают высоты снеговой линии.

Изрезанная ручьями и речками, сливающими воды в Акташ или Сулак, Салатау богата хорошей водой, протекающей в глубоких и скалистых оврагах, из которых самый замечательный – лесистый Теренгул. Начинаясь на юге Салатау, он идет сначала к северу, а потом к северо-западу и делит Салатау на две неравные части: восточную, большую, и западную, меньшую. К западной стороне оврага примыкают многие лесистые балки с протекающими по ним ручьями.

Большая часть ручьев и речек в Салатау – это притоки Акташа, в Сулак же впадает многоводный ручей Ах-Су, протекающий в громадной скалистой балке, и многие потоки, берущие начало на северо-восточных склонах гор. Стоячих вод в Салатау нет вовсе, потоки прозрачны, очень холодны, здоровы для питья и, не имея посторонних примесей и запаха, очень вкусны. Климат этой местности умеренный, зимы холодны, но постоянны. Из-за разности высот, достигающей на тридцативерстном пространстве двух верст, есть много мест с климатом весьма теплым, пригодным для разведения тропических растений.

При общем горном характере Салатау почва весьма разнообразна и состоит частично из чернозема, но преимущественно из глины, верхний слой которой имеет серо-желтоватый цвет, а нижний белый. Растительность Салатау обильна, здесь есть растения, присущие и северному, и теплому климату: сосна и виноград, береза и грецкий орех, рябина и тутовое дерево, огромные дубы, чинары, липа, осина и персики – все это лесные породы Салатау. Трава растет в изобилии, дает отличное сено, благодаря чему жители могут держать огромные стада овец, коз и крупного рогатого скота. На полях видны большие посевы пшеницы, кукурузы, ячменя, проса, бобов, фасоли и пр., но огородничество не развито у салатавцев. Садоводство развито преимущественно в местах, прилегающих к Сулаку, и состоит из разведения винограда, грецкого ореха, кураги и вишни. Из винограда в селениях Зубут и Миатлы изготовляют более двухсот бочек вина в год. Оно трех цветов и лучше кизлярского, чему причиной их неполивные сады, закрытые горами от ветров. Все население Салатау сосредоточено в двенадцати селениях (росо) и многих одиночных хозяйствах – мархи.

Салатавцы крепкого телосложения, с рыжими волосами и голубыми глазами, голова большая и часто на макушке вздернута конусом, грудь и таз широкие, походка увалистая. Они всегда считались народом хищным, энергичным и кровожадным.

Непосредственно к Салатау примыкает Гумбет, занявший уступы и террасы Сулако-Терского хребта по левую сторону реки Андийское Койсу. Часть Сулако-Терского хребта, известного под именем Джал-дари-Меэр, на севере отделяла Гумбет от ичкерийцев, а на западе к Гумбету прилегала[244] Андия и другие мелкие горские сообщества, на юге и востоке он примыкал к Аварии, Койсубу и владениям шамхала Тарковского. В Гумбете насчитывалось восемнадцать селений.

К юго-западу от Гумбета и по левую же сторону от Андийского Койсу лежала Андия, северной границей которой служил Черный хребет, составляющий часть Сулако-Терского. В Андии насчитывалось девять селений, из которых главное, того же имени, еще в недалеком прошлом, а именно в начале XIX века, было большим торговым рынком, куда свободно приезжал любой торгующий и даже мог поселиться там на сколько пожелает. В Андии шел значительный торг лошадьми и оружием, которое привозили из сообщества Кубечи, из Персии и Турции. Главный же торг, от которого богател Анди, был торг пленными, которых приводили туда чеченцы и другие дагестанцы. Здесь шла точно такая же торговля невольниками, как и в знаменитом кумыкском ауле Эндери.

Андийцы говорят на своем особом языке, это народ воинственный и считался одним из храбрейших в Дагестане. Страна эта довольно богата пастбищами, и жители держат большие стада овец, из шерсти которых выделывают сукно, бурки и войлок. Андийские бурки славятся не только в Дагестане, но и среди соседних племен и уступают в достоинствах только абхазским и кабардинским.

Сосредоточившись преимущественно на этом виде промышленности, андийцы, несмотря на значительные собственные стада, вынуждены прикупать шерсть, так как своей им не хватает. В Андии ежегодно изготовляют до 8 тысяч бурок, цена которых на месте бывает от 3 до 12 рублей. На бурки андийцы ведут свою меновую торговлю. Ежегодно туда съезжаются торговцы, которые, закупая оптом бурки, отправляют их на линию и в Тифлис, а андийцам взамен дают красный товар, железо, оружие, соль и кукурузу. Хлебопашеством туземцы занимаются мало, не имеют вовсе арб (колесных повозок) и перевозят с гор хлеб и сено на санях.

Непосредственно к гумбетовцам примыкали койсубу липцы, расселившиеся по реке Аварское Койсу и по правому берегу Андийского Койсу. Заняв низовья этих рек и отчасти западный склон Бетлинского хребта, сообщество Койсубу, или Хипдатль, граничило к востоку с шамхальством Тарковским и ханством Мехтулинским, к северу с Гумбетом, от которого отделялось Андийским Койсу, к западу Аварией и Гумбетом и к югу ханством Мехтулинским. Это страна голых и бесплодных утесов, на которых только изредка встречается клочок елового леса. Климат Койсубу вообще суров, но есть долины, защищенные от северных ветров, и там созревает виноград, особенно хорошо поспевающий в Гимрах. Койсубулинцы хотя и сеют в значительном количестве пшеницу, ячмень и овес, но земля должна быть вспахана очень глубоко, чтобы дать удовлетворительный урожай. Пастбищ очень мало. Вообще, жители, мало рассчитывая на урожай, занимаются преимущественно разведением винограда и фруктовых деревьев, но это также связано с большими трудностями по причине каменистого грунта. Изготовляемое койсубулинцами вино известно под названием горный чихирь.Испытывая недостаток в хлебе, они докупают его или выменивают на фрукты у шамхальцев, мехтулинцев и у кумыков, оружие приобретают в Акуше. Все население Койсубу сосредоточено было в девятнадцати селениях.

Непосредственно к Койсубу примыкало Аварское ханство, лежащее между Аварским и Андийским Койсу и землями гумбетов-цев, андийцев, Ункратлем, Андалалом и Мехтулинским ханством. Авария тянется в длину на сорок, а в ширину на 30 верст. Главный город Аварии, Хунзах, был прежде резиденцией аварского хана.

По свидетельству Буткова, в конце XVIII и в начале XIX века владение это называлось не Аварским, а Хунзахским. С южной и западной стороны его омывает Аварское Койсу, а по северо-восточной части протекает Андийское Койсу. В середине протекает река Атала, левый приток Койсу, принимающий, в свою очередь, ручей Ток-Иту.

Вдоль правого берега Аварского Койсу тянется с северо-востока на юго-запад снежная полоса Кавказских гор, которая своими отрогами изрезает территорию по разным направлениям, делая ее весьма гористой, бесплодной и лишенной лесов. Земли, пригодной для возделывания, в Аварии очень мало, и она ценится слишком высоко, так что десятина, лежащая у воды, стоит от 100 до 150 рублей серебром.

Земледелие сопряжено в Аварии с большими трудностями. «Очень любопытно было видеть, – пишет очевидец, – как с торбой, привязанной на пояс, и с крючком двулапым, насаженным на палку, искал иной из них трещины, чтобы вонзить туда железные когти; как, поднявшись на вес до полшеста, вонзал он гвоздь между камнями, становился на него, забрасывал далее когти, вынимал и выше вонзал гвоздь снова для того, чтобы найти несколько шагов земли для посева горсти пшеницы»[245].

Жители сеют ячмень, овес, просо, пшеницу, лен и коноплю. Последнюю сушат в зерне, разминают, поджаривают и, смешав с медом, приготовляют сухари, которые сберегались раньше для походов, как легкая и питательная пища. Из огородных овощей разводят бобы и чечевицу. В долинах встречаются фруктовые сады, где зреют персики и виноград, отличающиеся хорошим вкусом. Аварцы молоть не умеют, и потому хлеб их довольно неприятного вкуса, своей соли в ханстве нет, и жители получают ее из шамхальских владений в обмен на баранов, шкуры и грубое сукно домашнего изделия. Пастбищ очень мало, оттого и скотоводство далеко не в удовлетворительном состоянии, тем более что жителям приходится косить сено с опасностью для жизни на вершинах гор и по краям скалистых обрывов. Отсутствие леса заставляет жителей топить кизяком. Словом, аварцы народ очень бедный, но храбрый. Все население Аварии по подсчету 1842 года занимало 53 селения.

На уступах Сулако-Терского хребта, то есть на левом берегу Андийского Койсу, располагались сообщества Бучи, Тлох, Моны, Техпуцал, Чамалаль и Ункратль[246], на правом берегу – Багу тли, или Багуалал, Калалал, или Карата, Тында(Богос) и Цунта-Ахвах.

Местность эта необыкновенно гориста. Куда ни повернешься, всюду горы – то приходится подниматься по крутой тропинке, то еще круче спускаться вниз по крайней мере версты на три. Спускаться с такой крутизны гораздо хуже, чем подниматься: под ноги беспрестанно попадают острые каменья, которые, выскальзывая из-под ступни, скатываются вниз и падают в пропасть, ноги скользят, спотыкаются, колени дрожат…

Голые скалы кругом причина того, что жители не только обрабатывают каждый клочок удобной земли, на какой бы высоте он ни был, но часто для орошения этого клочка, иногда верст за пятнадцать, проводят воду, без которой от чрезмерной жары ничего не может вырасти.

К югу от Аварии по обеим сторонам Аварского Койсу поселились сообщества Ратлу-Ахвах, Кель, Гид или Гидатль, Гоэркех, Тилитль, Корода и Куяда, или Куйал. Из всех этих общин гидатлинцы пользуются наибольшими дарами природы. Их широкая, зеленеющая деревьями поляна или, лучше сказать, котловина окружена пологими склонами гор, у подножий которых виднеются несколько аулов, окруженных садами и пашнями. Запертая со всех сторон горами, защищающими гидатлинцев от неприятельских нападений, эта поляна была весьма привлекательна для жизни и служила предметом зависти дагестанцев и породила бесчисленные рассказы о ее плодородии. Речка Гид-Op, впадающая в Аварское Койсу, несколькими руслами орошает поляну, разделенную каменными оградами на множество мелких участков, между которыми вьются белыми лентами дороги и тропинки, усеянные камнями. Камни, принесенные с гор потоками воды, разбросаны по всей котловине. Горцы собирают их с пашен и складывают стеной вокруг своих маленьких полей.

Несмотря на то что земля удобна для хлебопашества и дает средний урожай сам-пять, гидатлинцы собирают с полей только такое количество зерна, что его приходится в день на каждого человека меньше полфунта, что, конечно, по-нашему, недостаточно, тогда как горец совершенно обеспечен. Стада овец также немногочисленны, зато гидатлинцы славятся рогатым скотом, обилием молочных продуктов, сыра и масла, которые вывозятся в соседние общины и русские укрепления. В среднем на каждый двор приходится около пяти голов рогатого скота и по восемь овец.

Жители общины Кель славятся изготовлением лучших в Дагестане шалей (лезгинского сукна).

– У кого из нас нет жены-ткачихи, – говорят кельцы, – тому жить трудно.

Для изготовления таких шалей они никогда не спускают своих овец с гор на равнину и не стригут их, а дожидают, пока шерсть не начнет спадать сама, в обработку шерсть пускается немытой, что считают необходимым для получения шалей хорошего качества. Кроме шалей они занимаются изготовлением войлока и шерстяной обуви, скупая для этого шерсть преимущественно в таких общинах, где овцы пасутся в горах и не спускаются на равнину. Свою продукцию они сбывают в Кахетии и даже Тифлисе.

Непосредственно к Даргинскому округу примыкало общество Андалаль, жители которого отличались своими промыслами и всегда были склонны к мирным занятиям. Садоводство составляет одно из главных.

У восточного истока Андийского Койсу по соседству с тушинами, занимающими котловину западного истока этой реки, поселилась община Дидо или Цунта, народ неуклюжий, грубый и дикий.

Дидойцы сами себя называют цеза, то есть орлы, хотя вовсе не похожи на них. «По виду, – говорит Н.И. Воронов, – они гораздо правильнее цунта, то есть оборванцы, как их и величают неделикатные соседи. Но, может быть, орлами они называют себя потому, что селения их, как орлиные гнезда, расположены на значительной высоте в сравнении с другими поселениями дагестанцев; их угодья – альпийская, луговая полоса гор».

Дидойцы живут в котловине, образованной двумя снеговыми хребтами.

Хлебопашество и скотоводство здесь в самом незавидном состоянии, хотя почва довольно плодородна и дает сам-пятнадцать или двадцать.

Природа, окружающая дадойцев, не так сурова и скудна, как у остальных жителей Дагестана. Здесь почти не видно голых скал, совершенно лишенных растительности. Правда, местность вся изрезана глубокими и тесными ущельями, на дне которых шумят быстрые потоки, подмывающие местами почерневший снег прошлогодних обвалов, но все-таки общий их вид мягче, чем многих ущелий Дагестана. «Все вершины и скаты гор покрыты тучными лугами, а ближе к течению главных потоков произрастают хорошие дровяные леса, нередко перемежаясь строевыми деревьями». Во многих местах виден тучный чернозем, и повсюду обилие влаги. В лесах дидойцев много дичи, ягод и грибов. На больших горных пастбищах находит обильную пищу не только их скот, но и чужие стада, выпас которых приносит дидойцам некоторый доход.

Дарами своей природы туземцы мало или вовсе не пользуются – отчасти оттого, что суровые и продолжительные зимы разобщают их с остальным миром и заносят их глубоким снегом, а большей частью от лени, присущей всему горскому населению Дагестана. В прежнее время, постоянно испытывая недостаток в хлебе, дидойцы получали его из соседней Кахетии, но, когда вход туда был им загражден, они стали получать хлеб из враждебных нам общин внутреннего Дагестана. На зиму многие дидойцы перекочевывают на равнину в Кахетию вместе со стадами, а немногие бедняки переселяются в леса Тушетии, где делают деревянную посуду и продают ее в Сигнахе.

Кавказский хребет образует к северу от Закатал узел высоких гор, дающих начало множеству рек, в их числе Кудаб-Ору, или большой реке. Ущелья и долины Кудаб-Ора и верховья Аварского Койсу заняты общинами Аптль-Ратля, или Анкратльским союзом, что, собственно, значит семь земель. В Анкратле было девять общин: Джурмут (или Тамараль), Тхебель, или Тоодоколо, Бохну (Богнада), Упхада, Анцроссо, Таш, Анцух, Хуапал, или Капуча, и Хепада, или Кенада.

Земли, которые занимает Анкратль, расположены на северном склоне, и непосредственно под главным кряжем, образующим Восточный Кавказ, они весьма бедны растительностью, кроме травы. Суровый климат позволяет сеять только ячмень и овес, пшеница родится лишь в низменных местах. Жители занимаются земледелием весьма мало, так что собственные поля дают им пропитания не больше чем на три-четыре месяца, а на остальную часть года они покупают хлеб в Кахетии, в Джарской области и Казикумухе. Недостаток пастбищ затрудняет содержание большого количества скота, тем не менее стада овец составляют главное богатство жителей, рогатого же скота, лошадей и ослов очень мало.

Община Анцух живет в глубоких ущельях, образованных высокими скалистыми отрогами Богозского хребта, покрытого вечным снегом. По двум главным ущельям текут быстрые и глубокие реки, образующие при слиянии Аварское Койсу, в половодье реки эти почти непроходимы вброд. Эта природная преграда, по мнению горцев, совершенно недоступна, поэтому Анцух считался сердцем и оплотом не только Анкратля, но и всего Среднего Дагестана, все доступы туда защищены были целой системой прочных каменных завалов, башен и укреплений.

По соседству от Анкратльского союза и к юго-западу от Анда-ляла по течению Кара-Койсу поселились общины Мукратл, Карах и Тлепсерух (Кейсерух). Последняя примыкает к бывшему Казикумухскому ханству, занимающему верховья Казикумухского Койсу и центр Дагестана.

Племя, известное у нас под именем казикумухцев, само себя называет лак, а страну свою – лакрал-капу. Происхождение названия казикумухи, под которым лаки известны нам, довольно правдоподобно объясняется тем, что этот народ одним из первых принял ислам и получил почетное прозвище газы — воюющие за веру. Так как главным селением этого народа был Кумух (Гумук), где и пребывал их правитель, то из соединения названия этого селения с испорченным словом газы и произошло название казикумухи.

Страна лаков покрыта множеством ущелий, соединяющихся в одно версты на три ниже Гумука (Кумуха). Высокий хребет, идущий параллельно Главному и во многих местах покрытый вечным снегом, отделяет страну лаков от долины Самура, другие хребты, несколько пониже, отделяют ее от других соседей – кюринцев, даргинцев и аварских общин.

Высокие хребты, доступные только в летние месяцы, и глубокие ущелья Казикумуха совершенно безлесны, удобные для земледелия места находятся на дне ущелий и частично разбросаны небольшими клочками по уступам гор, садоводство невозможно из-за суровости климата. На вершинах хребтов есть обширные летние пастбища, но значительный недостаток зимних и невозможность заготовить достаточно сена лишают казикумухцев возможности держать большие стада. Жители этих мест, не обеспеченные своим хлебом, не имеющие скота, вынуждены были искать пропитания на стороне, среди чужих племен. Из-за этого лаки с давних времен считались одним из самых промышленных племен на Кавказе.

Первым правителем казикумухцев был Шах-Бал, от чьего имени и произошел, как полагают, титул Шамхала, имевшего первоначальную резиденцию в Гумуке. Впоследствии, когда шамхалы переселились на равнину, сначала в Буйнак, а потом в Тарки, лаки управлялись их вассалами, носившими титул хохлавчи. Один из них, современник Петра Великого и Шаха Надира, Чалах-Сурхай, после взятия Шемахи провозгласил себя ханом, и Казикумух, отделившись от шамхальства, стал независимым. Затем из разных общин, признававших прежде власть шамхала, образовались Даргинский союз (ныне округ), Мехтулинское ханство и вольное Койсубулинское сообщество.

Даргинский округ включал шесть магалов: Цудахарский, Акушинский, Ушушинский, Мегекский, Мекагеский и Ораклинский. Во всех магалах насчитывалось сорок селений.

Даргинский округ граничил с севера с шамхальскими и мехтулинскими владениями, с запада с Кодухскими горами и Турчидагским хребтом, дальше его граница пересекала Казикумухское Койсу у Дудахара и по хребтам правого берега Койсу, поднимаясь до селения Кюлюли, отделяла его от Казикумухского ханства. Южная граница Даргинского округа от окрестностей Кюлюли к Кошун-Дагу отделяла общину Сюргу от Казикумухского ханства. Восточная же граница, пролегая от Кошун-Дага близ селений Уркараха, Икра и Орахлю, отделяла округ от Кайтага и прибрежных частей бывшего Дербентского уезда.

Население округа относится по большей части к аварскому племени, но говорит на особом языке, самым чистым диалектом которого считается ораклинский.

Мехтулинское ханство населено частью кумыками, частью аварцами (лезгинами). С севера и востока оно окружено бывшими владениями шамхала Тарковского, на западе граница его идет по вершине Кодухских гор до урочища Гаркас. Граница эта отделяет Мехтулу от общины Койсубу. На юге Мехтулинское ханство прилегает к Даргинскому округу.

Первоначально Даргинский округ находился в управлении кади, а Мехтула – во владении хана, но в 1854 году заведовать Даргинским округом было поручено подполковнику (ныне генералу) Лазареву, а потом его же управлению поручено было и Мехтулинское ханство.

С отделением нескольких общин от шамхальства и с образованием Мехтулинского и Казикумухского ханств шамхальство Тарковское оказалось ограничено с севера низовьем Сулака от Шамхал-Янгиюрта и до его впадения в море, с востока – Каспийским морем, с юга – Даргинским округом и Мехтулой, а с запада – Койсубулинским хребтом. Шамхальство населено преимущественно кумыками.

Присвоив себе звание казикумухского хана и отделившись от шамхальства, Чалах-Сурхай подчинил своей власти Кюринское владение, лежащее смежно с Казикумухом по левому берегу Сатура. Кюринская область принадлежала тогда кубинскому хану, который после смерти Сурхая опять присоединил ее к себе, но впоследствии кубинский и дербентский Фет-Алихан снова уступил ее Хамбугай-Хану казикумухскому. До 1839 года оба ханства были объединены под управлением одного человека из рода казикумухских ханов, но в том же году генерал Головин разделил их на два ханства, поручив управление ими разным лицам.

Кюринское владение граничило с севера с Кайтогом и Вольной Табасаранью, с востока с Самуром, с юга с той же рекою до селения Гапца, далее граница шла по хребту левого берега Самура и отделяла владение от Самурского округа. С запада Кюринское владение прилегало к Казикумухскому ханству.

Самурский округ, находящийся между Главным хребтом и правым берегом Самура, граничил с севера с Казикумухским ханством и Кюринским владением, с востока с бывшим Кубинским ханством, преобразованным впоследствии в Кубинский уезд, с юга с Главным Кавказским хребтом от горы Базар-Дюза до горы Салавата, а с запада с горными магалами. В прежнее время Самурский округ входил в состав Кубинской провинции, но в 1839 году был отделен от нее. В состав округа вошли общины Ахты-паринская, Алты-паринская, Юхарибашская и Рутульская.

Кайтах, или Кара-Кайтах, состоит из двух частей: горной, разделяющейся на Вольный и Верхний Кайтах, и нижней, состоящей из Терекеме и Гимри-Озень. По степени покорности до последнего времени Кайтах, или Кара-Кайтах, делился на совершенно покорный[247](магалы Терекемейский и Гамринский или Гамри-Узенский), полу-покорный (общины Башлы, Кубечи; магалы Журкал, Кабадарга и шесть деревень: Дурай, Абдашка, Джакры, Итиари, Шари и Сена-Кара) и непокорный (магалы Ганк, Мюра, Габши и Урджамиль).

Нижний Кайтах граничил с севера с шамхальскими владениями, с востока с Каспийским морем, с юга с Табасаранью, а с запада с Даргинским округом. Горный Кайтах граничил с севера с Терекемейским участком, с запада с Даргинским округом, а с востока и юга с развалинами древней Дербентской стены, отделяющей его от Табасарани.

Табасарань граничила с севера Кайтогом, с запада и юга с Кюринским владением, а с востока с равниной бывшего Дербентского уезда. Табасарань делилась на северную и южную, а каждая из этих частей на покорную (раят) и вольную(уздень Табасарань).

Затем (на основании краткого обзора горских племен А.П. Верже[248]) к лезгинскому (аварскому) племени принадлежат общины Сюрга и Кубечи. Впрочем, принадлежность последней к лезгинским племенам многими оспаривается[249].

Бесплодные скалы Дагестана заставили аварцев искать пропитания вне родных аулов, и, согласно народному сказанию, часть из них в XVI веке, перевалив на южный склон Кавказских гор, силой завладела землями, принадлежавшими Грузии. Здесь лезгины образовали Джаро-белаканский союз, покоренный русским оружием в начале XIX века. Джаро-белаканский союз был ограничен с востока горами Гудур и Даг-Моурав, с запада рекой Алазань, с юга Нухинским уездом, а с севера рекой Картубан-Чай.

Таким образом, большая часть населения Дагестана относится к аварскому, или лезгинскому, племени, населяющему почти всю его западную часть.

Провинции, прилегающие к Каспийскому морю, вследствие долгого владычества персов во многом утратили первобытный характер, смешались с персами и несколько отличаются образом жизни, нравами и обычаями от жителей гор. Кроме персов в Кубинском уезде и близ Дербента есть татары, поселившиеся там со времени персидского владычества. В Кубе, Табасарани, Кайтаге и Кюринском ханстве есть небольшое количество евреев, живущих по деревням и занимающихся отчасти торговлей, отчасти земледелием.

Сам Дербент населен исключительно персами и незначительным числом армян.

Что до языка, то едва ли найдется такой край, в котором, подобно Дагестану, на столь незначительном пространстве было бы такое разнообразие наречий. Хотя по новейшим исследованиям генерал-майора Услара и видно, что прежнее мнение о существовании в Дагестане горы языков не имеет никаких оснований, тем не менее видоизменение главного языка в его диалектах весьма значительно и разнообразно.

Почти каждое сообщество, владение и даже аул имеют свое наречие, а некоторые аулы говорят даже на языке, непонятном для соседей. Так, например, селение Инух Дидойского сообщества, состоящее всего из тридцати семей, и селение Арчи в 170 дворов, находящееся в Казикумухском округе, говорят каждое на своем языке, понятном только им самим. В ожидании обнародования лингвистических исследований П.К. Услара господствующими языками в Дагестане следует признать маарульский (аварский), лакский (казикумухский), андийский, даргинский и собственно лезгинский (кюринский) с их различными вариациями. Жители Салатау, Гумбета, Койсубу, Аварии, Технуцала и Ункратля говорят на одном и том же маарульском языке. В Анцухе язык уже значительно отличается от хунзахского (маарульного). На анцухском наречии говорят в Гидатле и Караге. Влияние анцухского наречия заметно в языке, на котором говорят в Тилитле и в аулах Чох и Руджа. Дальше на юг жители Джурмута, джаро-белаканцы говорят на языке, понятном анцухцам. Так что, согласно исследованию барона Услара, для аварского языка можно принять два главных наречия: хунзахское и анцухское.

Такое разнообразие наречий и разъединенность общин Дагестана[250]заставили меня в ожидании обнародования научных исследований о принадлежности каждой общины к определенной народности назвать их общим именем дагестанские горцы. Название кажется тем более возможным, что все они живут одной жизнью, имеют одинаковые обычаи.

Указав место, которое занимает каждое из наиболее значительных народностей, на которые делится дагестанское население, я должен сознаться, что сведения относительно вольных обществ и общин, бывших под властью Шамиля, из-за недостатка данных далеко не полны[251] и границы их обозначены неточно.

Сами дагестанские горцы не могут определить границы между племенами и общинами, и никто раньше не знал достоверно, где кончаются владения одной общины и начинаются другой, потому что не находилось охотников спорить за голые бесплодные скалы и хребты гор, пересекающие их земли по всем направлениям. А вот камни, на которых может держаться земля для посевов, или лужайка, поросшая травой, были причиной нескончаемых споров и даже убийств. Недостаток пахотных земель так велик, что породил анекдот.

Один трудолюбивый горец, чтобы выиграть время и скорее закончить работу, с вечера отправился в поле с двумя быками и сохой, куда и прибыл ночью. Раскинув бурку на земле, он улегся и заснул крепким сном. Наутро он легко нашел соху и быков, но, как ни старался, никак не мог отыскать принадлежащей ему земли. Раздосадованный тщетными поисками, горец решил было вернуться в аул, но тут, с бранью подняв с земли бурку, заметил, что она-то и прикрывала его пахотное место.

Вообще, земли у горцев делились на общественные и частные, к первым относились горные пастбища, выгоны и леса, а ко вторым расчищенные от леса участки, которые передавались по наследству.

Лес – это редкость в горах Дагестана и крайне бережется жителями. В Нагорном Дагестане леса очень мало, и часто на огромном пространстве нет ни одного кустика. Как ценится лес, можно судить по тому, что в Аварии одним из жестоких наказаний было разорение дома провинившегося. Хотя дома там каменные, но лес необходим для балок, потолка и дверей, и обычно проходил год, два и даже несколько лет, пока разоренный соберет средства, чтобы отстроить свой дом. Вот почему в Дагестане разорение селений нашими войсками было существенным наказанием для жителей. Охваченные огнем, дагестанские дома, сложенные из бревен и камня, превращаются в груду мусора, который несравненно труднее и убыточнее разобрать и употребить на постройку сакли, чем заготовить новый материал. С разорением дома горец становился нищим в полном смысле слова.

Леса, состоящие преимущественно из сосны и березы, растут на крутых и высоких скалах, пересекаемых глубокими ущельями, словом, в таких местах, откуда добыть его крайне затруднительно, часто сопряжено с опасностью для жизни, а зимой и просто невозможно. Лес растет на таких местах, что вряд ли когда-нибудь будет возможно им пользоваться.

Туземцы топят кизяком и готовят на нем, но во многих местах, как, например, в Аварии, жители не обеспечены и этим по незначительности скотоводства. Там редкий хозяин имеет больше шести голов рогатого скота и вынужден весь помет тратить на удобрение земли, в противном случае останется без хлеба. «Для согревания себя в зимнее время, – говорит Окольничий, – жители возвышенных и безлесных мест употребляют саман (рубленую солому) вот каким образом: целыми семействами они садятся вокруг каминов, один из них держит корзину с саманом и одной рукой подбрасывает его в огонь, а другой поспешно подгребает, и таким образом поддерживается теплота. Для печения чуреков и варки пищи употребляются стебли фасоли и бобов, тщательно сохраняемые на зиму».

Хлебопашество от постоянных вторжений неприятеля и недостатка удобной земли находится в весьма плачевном состоянии. Зерновые и травы удовлетворительно растут только на низменностях, в ущельях и на склонах гор, обращенных к северу, южные склоны песчаны и неплодородны. Скалистый характер местности причина того, что во многих местах горцам приходится присыпать земляные площадки, но кое-где земли не хватает даже на то, чтобы присыпать такую площадку, и тогда туземцы присыпают землей, смешанной с камнем. Присыпка производится так: на пологой горе строится каменная стена на глине высотой от 1 до 2 саженей и шириной в полсажени – как можно длиннее. Пространство от стены по склону засыпается землей, взятою с той же горы и утрамбованной, она-то и составляет пахотное поле горца. Несколько таких площадок, устроенных на одной и той же горке, уступами в виде террас, весьма искусно орошаются водой, которую проводят вверх из рек и родников, и дают довольно сносный урожай.

Несмотря на все эти невыгоды, горец собирает со своих нив столько хлеба, что не только кормит семью, но часть оставляет на продажу. Вообще же, при умеренности в еде, земледелие при обычном урожае удовлетворяет местные потребности. Хлеб созревает в разное время, что зависит от местности: чем ниже, тем раньше он поспевает.

После удобрения земли навозом бросают зерна на невспаханное поле, а потом уже пашут одной или двумя парами быков. Из-за отсутствия борон женщины, следуя за сохой, разбивают груды земли обухом топора или кирки. Сеют больше ячмень, кукурузу и очень мало пшеницы и овса, где нет удобной земли для кукурузы, сеют бобы. Лен и конопля сеется в весьма незначительном количестве, и то только в некоторых местах, собственно, ради семян, из которых готовят медовое варенье (урбеч), по народным представлениям, полезное для груди.

«Сжатый хлеб оставляют на некоторое время в копнах и после перевозят его на арбах или вьюках на гумно. Гумно устраивается обыкновенно около деревни. Перевезенный на гумно хлеб складывается в огромные скирды и молотится в продолжение осени[252]. Молотят на открытом воздухе посредством двух широких, сколоченных между собой досок. Доски эти имеют вид санных полозьев, а на нижней их стороне сделано множество дырочек, в которые вбиваются небольшие острые камни. Сверху досок для большего давления на колосья кладется большой камень. При такой молотьбе солома раздробляется на мелкие части: это и есть саман».

Скотоводство также в неудовлетворительном состоянии. Рогатый скот мелкий и тощий. Хозяин не заботится об уходе за ним и совершенно равнодушно смотрит, как его скот худеет и едва волочит ноги. Горец держит его только для обработки земли и перевозки тяжестей на арбе. Пока есть саман, он дает его скоту, но и то в таком количестве, чтобы он только не пал с голоду, а затем, когда запас истощится, пускает его во двор или выгоняет в поле, предоставляя самим животным отыскивать себе корм под снегом. Во дворе скот подбирает с голоду навоз и питается им, в поле подбирает сухие листья да пережевывает молодые ветви, которые срубает пастух, залезая на дерево.

Овец держат в значительном количестве большею частью только богатые, а бедные имеют по несколько штук и круглый год держат на подножном корму под надзором пастухов, нанятых всем аулом. Жители, занимающиеся овцеводством, при перегоне стада через дороги, прилегающие к чужим покосам или пастбищам, платят владельцам за прогон и ночлег дань баранами, ягнятами, маслом или сыром. В некоторых общинах плата взимается и за перегон стада через мост.

Лошади мелки, некрасивы, но сносны в езде, их держит не всякий. Лошадей кормят ячменем, сеном и саманом, часто запаливают и опаливают, почти все они имеют проблемы с ногами от бешеной скачки и джигитовки, любимой горцами. Для перевозки тяжестей на вьюках по горам держат ишаков, или мелких ослов, которые поднимают от 3 до 5 пудов груза. Ишак чрезвычайно вынослив, хозяин почти его не кормит в течение целого года, и он сам отыскивает себе пищу и в навозе, и под снегом. В отношении разведения домашней птицы горцев ограничивали муллы, позволявшие держать в каждом доме только по одному петуху и по одной курице, у кого оказывалось больше, с того взыскивался штраф. Некоторые, но очень немногие, держат пчел. Овощей сеют мало, преимущественно огурцы, дыни, арбузы, тыкву, морковь, лук, чеснок, бобы и фасоль. В Аварии разводят в изобилии лук и чеснок, которые и развозятся почти по всему Дагестану. В некоторых местах жители занимаются садоводством, и в садах встречаются яблоки, груши, сливы, виноград, персики, абрикосы, черешня, грецкий орех, инжир и миндаль. Плоды большею частью потребляются на месте или продаются и вымениваются на другую сельскохозяйственную продукцию в ближайших городах или же на изделия жителей тех селений, где не занимаются садоводством.

Из остающегося от продажи винограда жители готовят довольно хмельной напиток джаба и массу, похожую на мед, – душаб, разведенный в воде, он получает название шербета. Лучший по качеству виноград растет в селениях Гимрах и Могох.

Вообще, виноградники редкость, и так как жители обносят их низкой стеной, а сами они расположены смежно друг с другом, существует обычай, согласно которому никто не имеет права собирать у себя виноград раньше установленного срока. С наступлением такого времени сходятся все почетные жители аула, обходят сады и потом разрешают сбор винограда. Тот, кто позволил себе есть виноград из собственного сада до разрешения, подвергается довольно строгому наказанию или штрафу, а в прежнее время его сажали в яму.

Во многих местах листья свежего винограда употребляются в пищу, «в них завертываются клецки из сарацинского пшена и варятся в подливке, составленной из воды с примесью необходимой пропорции курдючного сала и чеснока».

Горцы недоверчивы к нововведениям и на предложение завести то или другое отговариваются всегда двумя словами: адат йок — у нас не в обычае. В этом ответе можно обвинять все общество, но никак не отдельных лиц. По установившимся обычаям, горец может начать обработку земли, только когда позволит общество, может пахать после совета старейшин, которые решают, настало для этого время или нет. Начавший косить раньше других подвергается или штрафу, или порицанию общества. В народе неразвитом, стоящем на низкой ступени образования, странно было бы требовать, чтобы отдельные личности пренебрегали мнением общества и установившимися обычаями. В таком обществе каждый его член всегда скажет, что один в поле не воин.

Мастеровых очень мало, каждый сам строит себе дом и делает арбу. Есть, впрочем, некоторые аулы, которые славятся каким-нибудь ремеслом. Так, тилитлинцы хорошие каменщики, а еще – лучшие воры.

– Мы хорошие каменщики, – говорят они про себя, – при Шамиле мы отстраивали разоренные русскими аулы… Воровства у нас очень-очень много.

Ближайшие их соседи, куядинцы, кузнецы и плотники, кородинцы лучшие в Дагестане кожевники, гоготлинцы серебряники и садоводы.

Жители селений Араканы и Унцукуль Гунибского округа славятся выделкой холодного оружия и деревянных трубок, украшенных металлической насечкой, селения Чох и Сугратль – серебряными вещами и оправой оружия в серебро с чернью. Сугратлинцы известны своими ремеслами, у них много скота, их бараны славятся в Дагестане. Многие из сугратлинцев ходят на заработки и занимаются различного рода промыслами. «В Среднем Дагестане, – говорит Н.И. Воронов, – Сугратль – это своего рода Париж».

Из прочих жителей Дагестана занимаются: в селении Салты выделкой кож, в селении Ругжа – выделкой арчаков, андийцы – изготовлением бурок, в Аварии селение Боголяль – выделкой мягких азиатских сукон, цена которых доходит до 10 рублей за аршин. В Самурском округе есть много селений, которые славятся отделкой оружия серебром с чернью. При этом необходимо заметить, что промыслы эти славятся только в горах, но не получили удовлетворительного развития в европейском смысле. Торговля всеми этими изделиями преимущественно меновая и была до последнего времени в руках евреев, живущих в Мехтулинском ханстве и шамхальстве, если говорить о Дагестане, а у лезгин Закатальского округа в руках армян, скупавших шелк, орехи, каштаны, ореховый наплыв, овечью шерсть, пшеницу, ячмень и воск. Ежегодно подобные торговцы расходились по аулам с красным товаром или развозили каменную посуду, изготовляемую в некоторых аулах. За посуду горцы денег не платили, а насыпали столько зерна, сколько войдет, зерно шло продавцу, а кувшин – покупателю.

Выгоды от подобного промысла заставляют в настоящее время и некоторых туземцев взяться за то же дело, отбросив взгляд на торговлю как на дело постыдное. Такие лица отправляются в Кубу, Дербент, Шемаху и привозят оттуда ситец, платки, нанку, бязь, бумажные одеяла и прочее и продают их односельчанам, получая около 25 % прибыли[253].

Торговая и промышленная предприимчивость особенно развита у казикумухцев (лаками), значительное число которых отправляется на заработки в Бакинскую губернию, Закатальский округ, за Терек и даже в Оренбургский край. В виде мелких ремесленников они бродят повсюду.

– Подними любой камень, найдешь под ним лака (казикумухца), – говорят дагестанцы.

Неприязнь к лакам выражали поговоркой: «Если не застанешь лака, поколоти место, где он сидел».

Главное селение лаков Кумух (Гумук) славится своими базарами и носит в народе громкое название шагар — город. На чужбине лаки занимаются мелочной торговлей или ремеслом оружейников, серебряников, медников и лудильщиков. «Без сомнения, к такой значительной ежегодной отлучке лаков с места родины побуждает скудная природа Казикумухского округа, покрытого во всех направлениях кремнистыми горами, безлесными и весьма трудно возделываемыми под пашни». Только одно овцеводство и составляет некоторое богатство жителей.

Глава 2

Религия дагестанских горцев. Религиозный фанатизм. Колдуньи, знахари и знахарки. Суеверия. Праздники, праздничные обычаи и суеверные обряды

Дагестанцы, за немногими исключениями, сунниты, но в двенадцати верстах от селения Ахты находится селение Мескенджи, населенное шиитами. Вначале шла довольно сильная вражда между двумя этими селениями, дело доходило до применения оружия и кровопролития. После значительных потерь оба селения, имея равные силы, заключили договор и поклялись ненавидеть друг друга в душе, но никогда не ссориться между собой. Договор этот соблюдается не только свято жителями обоих селений, но ахтинцы не позволяют даже соседям обижать мескенджинцев и наоборот.

Среди джаро-белаканских лезгин христианство исповедуют ингилойцы, принадлежащие к грузинской народности, но порабощенные лезгинами при заселении ими земель, некогда принадлежавших Грузии. Хотя некоторые из ингилойцев и вынуждены были принять ислам, большинство в течение трех столетий не забыло веры предков. Они соблюдали посты, в установленные дни молились в стенах старых церквей, хранили у себя как святыню Евангелие, часы, чаши и прочие священные предметы и для совершения треб тайно приглашали к себе грузинских священников из ближайшего Сигнахского уезда. Переодевшись в лезгинский костюм, пастыри пробирались по ночам в дома ингилойцев, где крестили их детей и совершали другие таинства.

Некоторые из ингилойцев под предлогом торговли ездили в Кахетию, чтобы отмечать там годовые праздники, но должны были делать это с величайшей осторожностью. Когда 6 января 1830 года в крепости Новые Закаталы было в первый раз совершено водосвятие в резервуаре, в котором была устроена иордань, собралось очень много ингилойцев, оставшихся верными христианской религии, и радости их не было предела.

Гнет господствующего населения над ингилойцами был, однако же, так силен, что большинство в нравственном отношении упало. Воровство, разбой и даже убийства встречаются среди ингилойцев весьма часто. У них существует обычай, согласно которому ни христиане, ни мусульмане не отдают дочерей замуж в другую деревню. Из-за этого у ингилойцев часто происходит кровосмешение. Узнавая о достоинствах жениха, девушка прежде всего спрашивает: искусен ли он в воровстве? Положительный ответ делает ее совершенно довольной и счастливой[254].

Те из ингилойцев, которые приняли ислам, преданы своей религии до фанатизма и придерживаются его гораздо строже, чем лезгины.

Сунниты обязаны совершать в сутки пять установленных Кораном фарс-намазов в следующем порядке: на рассвете, между утренней зарей и восходом солнца совершается утренняя молитва и омовение – сабах-намаз, а по-аварски ругалиль-как (как значит молитва)] в полдень – туш-намаз, а по-аварски кады-как. Молитва творится, когда солнце стоит над домом Божиим в Мекке, а это бывает как раз в полдень. Для проверки магометане втыкают вертикально в землю палку, и, если тень ее равна палке, значит, время совершать туш-намаз. Когда тень достигнет двойной величины палки, что бывает перед заходом солнца, совершают послеполуденную молитву – экимджи-намаз, по-аварски баканы-как, в сумерки, когда на горизонте исчезнут лучи солнца, наступает время четвертой молитвы – ашам-намаз, по-аварски маркачу-как, и, наконец, когда совсем стемнеет, начинается пятая и последняя молитва – яссы-намаз, или, по-аварски, боголиль-как.

Согласно Корану, мусульманин всегда должен молиться, обращаясь лицом к Каабе (Мекке), и перед молитвой обязан совершить омовение семи членов своего тела: рук, ног, лица, головы и пр. Впрочем, совершив омовение один раз, он может соблюсти для последующих намазов достомаз, то есть чистоту к молитве. Чистота может быть сохранена, только если мусульманин избегнет прикосновения к женщине и нечистым животным – собаке и свинье. Точно так же следует сохранять чистоту в одежде: облитая вином, оскверненная прикосновением собаки или свиньи, она должна быть постирана семь раз подряд. Во время молитвы мужчины снимают с себя обувь, а женщины – и шальвары. При молитве дома кладется под ноги коврик, называемый намазлык, в дороге его заменяет черкеска или архалук, впрочем, в подстилке нет надобности, если правоверный найдет у реки или родника плоский камень.

Где бы мусульманин ни был, что бы ни делал, он должен с наступлением времени намаза оставить все и, найдя удобное место где-нибудь у реки, совершить сначала омовение, а потом прочесть молитвы. Совершив омовение, он снимает с себя обувь и верхнюю одежду, расстилает ее и, обратясь лицом к гробу Магомета, читает молитвы и делает положенные поклоны. Если с наступлением времени намаза путешественник находится вдали от реки или родника, он может совершить теемум-памаз, когда вода заменяется песком. Пропустить утренний намаз считается большим грехом, так что человек должен отмаливать это в следующие намазы или, как говорят аварцы, как-бицызи, то есть наверстать молитву. Из всех пяти намазов только полуденный не считается обязательным.

Мусульманину, едущему на войну против неверных или находящемуся в пути по своим делам больше двух суток, позволено не совершать намаза, потому что он совершает сафар-халяль — богоугодное путешествие, любое же исполнение поручения неверных называется сафар-массият — богопротивное путешествие, – и такой путешественник не освобождается от намазов.

Во время намаза правоверный сначала читает стоя молитву Альхам.

– Во имя Аллаха, милостивого, милосердного! – произносит он. – Хвала Аллаху, Господу обитателей миров, милостивому, милосердному, властителю дня Суда! Тебе мы поклоняемся и к Тебе взываем о помощи, веди нас прямым путем, путем тех, которых Ты облагодетельствовал, не тех, что подпали под Твой гнев, и не путем заблудших.

Затем становится на колени и произносит молитву атах-ятуль.

Основываясь на изречении Корана, что ангелы, беспрестанно сменяясь, помещаются то впереди всякого человека, то позади него и что они, по велению Бога, наблюдают за ним, по окончании второй молитвы мусульманин поворачивает голову направо и налево.

– Привет и благодать вам Божия! (Асалям алейкюм, ва рахматулла!) – говорит он сидящим будто бы на его плечах ангелам, записывающим в книги все его дела, дурные и хорошие, для предъявления их на Страшном суде.

Как обязательно для каждого мусульманина совершать ежедневные намазы, так и необходимо исполнять три так называемых годовых намаза: каждую пятницу – джумма-намаз, по окончании поста – Рамазан-байрам-намаз, и в праздник жертвоприношения – Курбан-байрам-намаз.

Кроме того, существуют еще особенные намазы, как, например, при затмении солнца и луны, и намазы-суннет — необязательные намазы, совершение которых считается делом богоугодным, но не совершающий их не грешит. Перечисляя намазы, Пржецлавский насчитывает их в сутки более тридцати четырех с 78 поклонами.

Дагестанцы не следуют строго этому правилу и молятся или совершают намаз только потому, что за этим следят дибиры, при Шамиле виновные в неисполнении установлений религии подвергались заключению в яму, а иногда и смертной казни, потому что, основываясь на положениях Корана и шариата, таких лиц признавали отступниками от религии или гяурами.

Несмотря на такую строгость, для большей части горцев совершать намаз – все равно что отбывать общественную повинность.

Зная только внешние обряды своей религии, по правилам которой каждый обязан быть несколько раз в день в мечети, горцы часто, сидя в нескольких шагах от нее, ленятся встать с места и не обращают никакого внимания на крик муллы или будуна[255], возвещающего о времени молитвы.

Религия запрещает им пьянство, а между тем оно развито у горцев до чрезвычайности, только бедность удерживает их от того, чтобы целиком отдаться этому пороку. Правда, они не употребляют виноградного вина, зато не отказываются от водки и часто заходят в духаны (кабаки, мелочные лавочки), которые появились теперь в каждом ауле, и торгуют исключительно водкой. Правоверные говорят, что Магомет запретил виноградное вино только потому, что оно не очищено огнем, и что тогда не умели делать хлебного, употребление которого они, не считая делом греховным, находят весьма приятным.

Такие противоречия встречаются на каждом шагу. Из религиозного фанатизма горец считает непременной обязанностью хоть раз в жизни побывать в Мекке у гроба Магомета, но в то же время не затруднится истолковать Коран совершенно произвольно, если увидит в таком толковании свою пользу. Духовенство, обязанное следить за чистотой религии, служить примером и образцом для народа, поступает точно так же.

Один кади, страстный охотник до чаю, бывая часто у русских чиновников, выпивал бесчисленное множество стаканов, за что и заслужил упреки от своих единоверцев, строгих мусульман.

– В книгах пророка сказано, – отвечал на упреки обвиняемый, – что на каждого правоверного возложен долг наносить как можно больше вреда гяурам. Я исполняю свято этот завет, ибо выпиваю как можно больше чаю и кладу сахара по несколько кусков в стакан, чем приношу ущерб хозяину, который меня поит, надеясь благодаря этому сделать меня своим другом.

Поклонившийся гробу пророка получает название хаджа (аджия), пользуется почетом и уважением, как совершивший богоугодное дело. Перед отъездом он устраивает прощальный обед родственникам и знакомым, на котором просит простить ему все обиды и молить за него Бога. Гости, в свою очередь, просят его помолиться за них у гроба Магомета. Обычно отъезд назначается на пятницу, и тогда все отправляются в мечеть. По окончании службы паломник опять просит у всех прощения и идет домой, где наедине прощается с женами и детьми.

Провожающие собираются в это время у его дома, приходят и муллы, при выходе богомольца они читают нараспев стихи из Корана, сопровождая ими путешественников, идущих впереди толпы, повторяющей каждую фразу стиха. Толпа женщин с блюдами или большими подносами на голове, наполненными сластями и разного рода кушаньями, замыкает шествие. Отойдя довольно далеко от селения, толпа останавливается, уничтожает все принесенное на подносах и, окончательно попрощавшись с богомольцами, возвращается домой.

Вернувшись на родину, многие из горцев делались ярыми фанатиками, надевали особого цвета чалму и становились восприимчивы ко всякого рода ложным учениям, присущим всему мусульманскому миру. К числу таких учений следует отнести учение о способах сближения с Богом, или ясновидение, проявляющееся преимущественно в среде последователей тариката. Это сближение с Богом истинно верующих известно было жителям гор в трех разных видах, хотя и отличающихся внешними проявлениями, но, в сущности, находящихся между собой в самом близком родстве.

Первоначальный вид этого явления называется хишьетулла, или, как оно было известно в Дагестане, гышкулла – любовь к Богу, при которой человек способен к восприятию самых восторженных истин религии, изложенных в тарикате.При дальнейшем совершенствовании гышкулла обращается в зульмат – потемнение, темнота, которая потом может перейти в карамат – ясновидение, прозорливость. Человек, обладающий караматом, считается вступившим в область хякиката, то есть достигшим высшего духовного совершенства.

Каждый человек, истинно любящий Бога, может подвергнуться гышкулла, и чем чаще он будет устремлять свои мысли к Богу, чем чаще будет молиться и читать духовные книги, тем сильнее и продолжительнее будет гышкулла.Проявление гышкуллы обычно бывает в то время, когда молящийся, окончив чтение книг, начинает призывать имя Божие и произносит в течение нескольких часов без отдыха молитвословие ля-илляхи-иль-Алла\ Возвышая постепенно голос и устремляя мысли в горние выси, фанатик, что называется, зачитывается и с диким криком Аллах! падает в обморок. Такое состояние называется джязбэ, а в просторечии джазм, что в переводе означает влечение духа к Божеству.

Видимое же явление, которое проявляется у молящегося, может быть названо сотрясением. Люди, одержимые такого рода припадками, по их уверениям, во время обморока видят рай, ад и все подробности загробной жизни, а также пророков и ангелов, посланных верховным существом для беседы с ними, и даже самого Бога.

Известно, что самое высшее проявление этой деятельности было у самого пророка Магомета, который в таком состоянии продиктовал весь Коран, этот духовный и гражданский кодекс мусульман. В Дагестане же, по словам Шамиля, был только один человек, Ширвани-Хаджи-Абдулла, который неоднократно удостаивался лицезреть все эти чудеса, остальные же, делавшие вид, будто и они одержимы джазмом, были шарлатаны, находившие в подобном состоянии какие-то выгоды для себя.

Мы не будем говорить о том, насколько заслуживает веры фактическое состояние человека, одержимого джазмом, скажем только, что среди горцев не было недостатка в шарлатанах. Почти в каждом ауле были люди, которые выдавали себя за одержимых этого сорта болезнью.

По окончании намаза обычно в мечетях читают нараспев ля-илляхи-иль-Алла. Повторение этой фразы несколько десятков раз носит название зикра. При зикре весьма часто случается, что муршид (учитель или наставник тариката) дует на мюридов (учеников). От этого они приходят в такой экстаз, что начинают прыгать и падать на землю, как по волшебству. Прыгающие уверяют, что такое состояние происходит от проявления в них высшей духовной силы, а в сущности, они прыгают, только чтобы приобрести к себе уважение среди суеверного народа. Молодые горцы подсмеиваются над такими вдохновенными людьми, и потому последние, кто поумнее, показывают свои фокусы перед стариками или женщинами, но находятся и такие, кто предается джазму в мечетях при стечении народа.

Чтобы дать некоторое представление об этом религиозном шарлатанстве, приведем слова очевидца об одном из муталлимов (ученик при мечети). Когда в мечети начинали читать ля-илляхи-иль-Алла, он повторял сначала эту фразу тихо, вместе с прочими покачивая головой то направо, то налево. Потом, говорит Абдулла Омаров, он «постепенно повышал голос больше и больше, приходил в такое исступление, что едва слышалась только последняя половина фразы, то есть иллаллах; повторяя ее с отчаянным криком, он с бешенством начинал подпрыгивать на коленях, совершенно наподобие курицы, у которой сейчас оторвали голову, попускал при этом какие-то отчаянные крики и стонал: Аллах, Аллах! – наконец падал неподвижно, как мертвый. Народ смотрел на него с жалостью и завидовал его набожности. В короткое время он сделался известным целому аулу».

«Нам было досадно, – пишет далее Абдулла Омаров, – что все жители начали преимущественно обращаться к нему с просьбами написать какую-нибудь молитву или читать Коран за упокой души кого-нибудь умершего, а нас, остальных муталлимов, почти забыли. К тому же мы очень сомневались в действительности его джазма; он подавал нам повод подозревать его в фальши: так, например, бывало при нас, когда никого постороннего нет, он пил бузу, а народу проповедовал, чтобы не употребляли этого напитка, и рассказывал, как грешно и противно Богу пить бузу или водку и курить табак. Он даже избегал при людях есть хлеб, испеченный на дрожжах, потому что дрожжи делаются из бузы. Однажды мы сговорились испытать нашего святого во время божественного его вдохновения. По книге мы знали, что, кто в действительности впадает в джазм, тот лишается всяких чувств. Однажды мы командировали двух муталлимов, чтобы они стали рядом с нашим святым во время намаза и, когда он впадет в джазм, чтобы они вонзили ему в ногу тайком шило. Как только святой, по своему обыкновению, впал в обморок после сильных и частых прыжков своих, муталлимы потихоньку вонзили ему в ногу шило. Святой сначала ограничился маленьким движением, не желая дать знать, что он чувствует, а когда муталлимы не переставали повторять свой опыт, он вскочил вдруг и вскричал: «Ай, ай, что вы делаете!» – и тут же замолчал, опустивши голову на грудь; мы разбежались смеясь, а некоторые старики перетолковали этот случай совсем в пользу нашего святого. «Ах, бедный! – говорили они, – верно, к нему пришли ангелы»; другие же говорили, что, должно быть, нечистый дух преследует его и, вероятно, это на него он кричал. После этого он избегал соседства муталлимов при молитве, а если случалось таковое, то ни за что не впадал в джазм».

Люди, одержимые вторым видом религиозного фанатизма, зюлматом — потемнением, также падают в обморок и находятся в бесчувственном состоянии в полном смысле слова. Во время пароксизма больной не слышит, что говорят вокруг, и не сознает, что с ним делают. Физических страданий в это время он тоже не чувствует, но с приходом в сознание им овладевает слабость, продолжающаяся иногда несколько дней.

По свидетельству Руновского, этой болезнью страдал и Шамиль. Когда кто-нибудь выезжал из дома с намерением видеть имама и передать ему какую-нибудь экстренную и притом неприятную новость, Шамиль чувствовал это, даже если едущий был за десятки верст. Сердце его начинало биться сильнее, им овладевала тоска, и он испытывал головокружение. По мере приближения припадки постепенно усиливались, а когда он входил в дом, тогда имам окончательно падал в обморок[256].

Основываясь на этом, Руновский старается отвести от Шамиля подозрение в шарлатанстве перед народом и видит в этом только проявление болезни. Не оспаривая достоверности слышанного автором рассказа и не зная, как часто повторялось такое состояние у имама, можно, с другой стороны, привести факт, что на Гунибе, где Шамилю была сообщена самая неприятная новость, он все время был в сознании.

Горцы уверяют, что среди них существуют колдуньи, знахари и знахарки. Колдуньи могут только портить людей, знахари при помощи гаданий предсказывают будущее, а знахарки употребляют свои знания и разные нашептывания при лечении больных. Колдовство, в каких бы видах оно ни выражалось, всегда преследовалось и народом, и властями, но предсказатели будущего, напротив, открыто пользовались славой и некоторым уважением.

Колдовство, по мнению народа, приобретается только при содействии нечистой силы, сношение с которой прерывает всякую связь с религией, и потому обнаруженная колдунья наказывалась смертью. Колдовство, по мнению туземцев, действует исключительно на женщин, которые, по несовершенству своей натуры, доступны всякому дьявольскому наваждению. Виды колдовства и средства к нему одинаковы с теми, которыми располагают и чеченцы. Последние, впрочем, считаются даже несколько более искусными.

Все средства дагестанских колдуний заключались в одном корне хапулипхер (собачий лай – трава) дающем, впрочем, весьма разнообразные результаты. Присутствие этого корня обозначается красивой травкой желто-зеленого цвета, похожей на листья моркови, а сам корень имеет вид медвежьей лапы.

Добывание корня и порча женщин производится одновременно. Колдунья ночью отправляется отыскивать корень и, найдя его, ложится ничком на землю так, чтобы захватить под себя листья волшебного корня. Произнеся заклинание, злая колдунья требует, чтобы корень вызывал у такой-то женщины известные пароксизмы в определенное время и в такие-то периоды: через неделю, месяц, раз в год, словом, по усмотрению того, кто сделал заказ испортить женщину. При этом колдунья кричит голосом собаки, шакала или осла в зависимости от того, голос какого животного намерены присвоить испорченной женщине. Затем, вырвав корень, колдунья несет его домой, сушит и растирает в порошок. Данный с пищей или питьем, порошок этот производит немедленное действие. Болезнь околдованной постепенно усиливается и превращается в совершенное бешенство, в котором она с лаем и криком бросается на людей и кусает. Впрочем, укус такой больной не заразен, но она в припадке бешенства может закусать человека насмерть, а потому подобных больных родственники помещают в отдельные комнаты или сажают на цепь. Болезнь считается неизлечимой и заканчивается всегда более или менее мучительной смертью.

Знахари производят свои гадания по бараньей лопатке, причем способ гадания точно такой же, как у чеченцев, да и лучшими гадальщиками считаются не туземцы, а чеченцы Чаберлоевской общины (татбутри), или, как их называет Шамиль, горные чеченцы.

Кроме колдовства и гаданий, горцы верят в существование нечистой силы или чертей. Глядя на падающие звезды, горец говорит, точно так же, как и чеченец, что это огни, которые ангелы бросают в чертей, подслушивающих небесные разговоры. Он не сомневается в справедливости этого, потому что в Коране написано: «Мы ведь украсили небо ближайшее украшением звезд и для охраны от всякого шайтана мятежного. Они не могут прислушаться к высшему сонму, и их забрасывают со всех сторон, для отогнания, и для них – наказание вечное». От такого бросания звезд погибает великое множество чертей, а некоторые из них падают в море и превращаются в хищных чудовищ, или же, оставшись на суше, появляются в виде домовых. Последних горцы считают состарившимися чертями.

Множество подобных предрассудков сопровождает в жизни каждого дагестанца. У них есть тяжелые дни, есть и легкие. Первыми считаются воскресенье, понедельник и суббота, последняя пользуется самой дурной репутацией, так что человек ни за что не начнет в субботу никакого важного дела. Легкими днями признаются среда и в особенности четверг, считающийся самым удобным и легким днем для начала любого предприятия. Вера в это была так сильна, что Шамиль выступал в поход против русских преимущественно по четвергам. Пятница считается недельным днем и находится в большом уважении. Мусульманин посвящает ее отдыху после недельных трудов и молитве в мечети. Кроме этого каждый мужчина и женщина имеют множество предрассудков, перечислить которые нет возможности.

Обрезая, например, ногти, женщина тщательно собирает их в особый ящик, чтобы ее любили, веря, что выбрасывание ногтей ведет к обратному. Подмести комнату или вынести золу ночью считается дурным делом, поскольку от этого дом обеднеет.

Каждый горец верит, что, если при выходе из дому встретишься с хорошим человеком, все будет хорошо, а с дурным – худо. Если встретится на дороге лисица – хорошо, а заяц – худо, кто пройдет между овцами или будет надевать шальвары стоя, тот непременно заболеет, а те из мужчин, кто встретит апрельский дождь с непокрытой головой, навсегда избавятся от головной боли и внутренних болезней.

Принести из другой комнаты в комнату женатого человека горячие уголья и прибавить их к горящим в очаге дровам – значит предсказать хозяину, что он возьмет себе другую жену. Горцы верят, что в селениях, около которых протекает река с песчаными берегами, народ бывает красивый. Туземец не любит ездить на лысом или белоногом коне, потому что приметы такой лошади предвещают, что жена седока опозорит его брачное ложе. Если при переправе через реку лошадь остановится для естественной надобности, это считается дурным предзнаменованием для всадника; чтобы избавиться от несчастья, хозяин обменивает лошадь или часть сбруи, уздечку, подпругу или что-нибудь подобное. Народ верит в целебные свойства некоторых камней, деревьев и разных животных. Женщина, подверженная выкидышам, которая носит на себе частичку от мельничного жернова, может родить благополучно.

Если при помощи рашпиля добыть из черного камня (асват) мякоть белого цвета, она будет служить противоядием от всех жидких ядов, а мякоть желтого цвета – от густых и твердых. Если камень, находящийся в гнезде ласточки (хатаф), белого цвета, то он исцеляет головную боль, а красного – укрепляет нервы, прогоняет печаль и страх. В голове змеи находится камень в форме пули (хаят), если носить его на теле, он избавляет от змеиных укусов, останавливает кровотечение и укрепляет мысли, а если на шее – исцеляет головную боль. Последняя исцеляется также при помощи положенного на голову камня, находящегося в желудке курицы (джу-джаджат). Тот же камень, положенный под подушку младенцу, способствует тому, что ребенок будет, не вздрагивая, спать спокойно, носимый на теле, этот камень укрепляет нервы.

Перед лунным затмением народ благоговеет и видит в нем гнев Божий. Того, кто предсказывает затмение луны, принимают за святого, а само явление считают случайным и часто приписывают его своим грехам и богопротивным поступкам.

– Вот хоть бы наш теперешний кади Курбан, – говорят горцы, – собирает зякат (десятина с полей) для учеников, а их у него никогда не бывало! Он и табак нюхает, и бузу пьет – и с тех пор, как он кади, жители начали часто умирать… Пожалуй, пусть делает что хочет, да через таких людей гнев Божий падает на всех: урожаи стали не то, что прежде, недавно было затмение луны, в прошлый год земля тряслась… Все это признаки гнева Божия!

Мы уже говорили, что ислам установил особые намазы в дни, когда случается солнечное или лунное затмение, и что он предписывает правоверным проводить эти дни в молитве. Поэтому едва случится затмение луны, как народ, весь перепуганный, высыпает во дворы и на улицы, на крышах появляются муллы, призывающие правоверных в мечеть на молитву. «Я тоже вышел на крышу, – пишет Абдулла Омаров, – и посмотрел на луну, которая была до половины кровавого цвета. Признаться, мной овладел страх, и мысли мои были заняты все время молитвами. Я чувствовал в себе набожное волнение, и взоры мои стремились туда, к затмившейся луне; я думал, что вот-вот увижу фигуры ангелов, которые схватили луну раскаленными железными щипцами…»

Горцы, в обычное время мало послушные призыву муллы, спешат теперь в мечеть целыми толпами, а женщины группируются вокруг храма.

– Аллах, Аллах! Прости нас, грешных! – кричат они.

Одни плачут, другие упрекают людей за грехи и беззакония.

– Бедная благословенная луна, – слышны возгласы, – страдает от наших грехов!

– О Боже, прости! Верно, конец света, – замечают другие.

Между тем в мечети народ усердно молится, в ожидании окончания затмения, после которого у каждого на душе становится легче, будто Бог простил кающихся грешников и услышал их молитву.

Переставшие страшиться за свою участь, жители слушают теперь предсказания кади, сидящего на своем обычном месте и перелистывающего какую-то книгу. Он говорит, что, так как затмение луны случилось в месяце раджаб, будет хороший урожай, что в западных областях будет падеж скота, а на востоке – холера и смерть одного великого человека, что зима будет холодная, и ждет неурожай на фрукты.

– Пророк Магомет, да благословит его Аллах, – читает кади, – говорил, что если последователи его не будут исполнять в точности повелений Божьих и погрязнут в грехах, будут воровать, убивать единоверцев без причины, клеветать друг на друга, ненавидеть своего брата по вере, если дети не будут слушать и уважать родителей, молодые будут противоречить старшим, муллы и кади будут брать взятки за решение дел, будут водить дружбу с гяурами, лжесвидетельствовать, лгать и прочее, – тогда Бог, чтобы доказать грешным рабам свое могущество и отвратить их от грехов, покажет им знак своего гнева затмением луны, солнца, землетрясением и прочее.

– Боже упаси! Боже упаси! – кричат в один голос слушатели.

Подготовив таким образом присутствующих, кади требует от них пожертвований на богоугодные дела, и приношения сыплются в изобилии.

Совершение богоугодных дел и разного рода пожертвования входят в обязанности каждого правоверного. Пророк сказал, что иман, или вера в Бога, имеет семьдесят семь ветвей. Главная из них – способность сказать чистосердечно и с горячей верой: пет Бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк его, а самая низшая и последняя: убрать с дороги камень, чтобы было удобно для проходящего.

Основываясь на этом, каждый религиозный мусульманин считает своим долгом от времени до времени делать разного рода пожертвования. В мусульманском мире есть даже особый праздник жертвоприношения, или жертвенный день, – Курбан-байрам (курбан по-арабски жертва, а байрам по-татарски праздник).

Курбан-байрам у горцев мало чем отличается от празднования его во всем остальном мусульманском мире. За несколько дней до праздника хозяева припасают баранов, кто покупает, а кто берет из своего стада, чтобы получше откормить дома. С наступлением праздника жители рано утром собираются в мечеть, а женщины, стоя толпами под окнами, слушают проповеди кади, повторяющего большей частью разные заповеди, за неисполнение которых ожидают самые строгие наказания.

По окончании службы кади и его муталлимы совершают обход по саклям, где читают молитвы при резанье баранов. Каждый зарезавший курбапа часть его жертвует на мечеть, из остального мяса готовят самые разнообразные блюда для угощения. Празднование и пир продолжаются трое суток.

В некоторых общинах праздник несколько видоизменяется от примеси местных суеверий. Так, жители селения Чох Гунибского округа в этот день все поголовно идут из мечети на дорогу, ведущую к соседнему селению Ругжа. Впереди идет старший муэдзин, или будун (призыватель к молитве), с обнаженной саблей, по бокам следуют два муталлима, из которых первый несет значок, похожий на флюгер, а второй – большой глиняный пустой кувшин, за ними следует толпа, вооруженная камнями. В определенном месте толпа останавливается.

– Алла-акбар! Ля-илляхи-иль-Алла! – кричит муэдзин троекратно и начинает размахивать в воздухе саблей.

Муталлим бросает вверх пустой кувшин, его осыпает туча камней и разбивают удары сабли муэдзина, осколки падают на землю. Чем мельче осколки, тем обильнее будет урожай. «По преданиям, – говорит Пржецлавский, – чохцы, исповедующие ныне исламизм, были прежде христианами. Они с вышеописанным обрядом соединяют не только поверье об обильном урожае, но еще об обильном урожае в ущерб христианам, именно тушинам, в сторону которых обращаются, разбивая кувшин, и с которыми враждуют, вследствие различия религиозных верований… Ругжинцы, принявшие ислам далеко позже чохцев, совершаемый последними обряд относят на свой счет и, не доверяя показаниям, что он через их головы направляется, собственно, на тушин, старались сначала откупиться от чохцев, посылая им в подарок к байраму одного быка, но потом, видя, что церемония не прекращается, просили бывшего имама запретить обряд кувшиноразбивания, потому что он может подрывать их урожаи. Шамиль, обратив в шутку жалобу эту, посоветовал обижающимся совершать подобный же обряд и при разбивании кувшина обращаться к населению, живущему на плоскости и подчинившемуся русским, направляя свои недружелюбные желания через головы чохцев».

Бедность и недостаток земли заставляли ругжинцев хлопотать, чтобы не было никакой порчи урожая. При малом посеве житель гор может рассчитывать, что будет сыт только при хорошем урожае, и потому, естественно, старается устранить то, что может лишить его обильной жатвы. Кидая в землю зерна, он делает это с молитвой и особой церемонией, которая предшествует посеву и отличается в разных общинах. У казикумухцев или лаков, например, она известна под именем вывоза плуга в поле.

Ранней весной, как только начнет зеленеть трава и появятся из-под снега первые цветы, казикумухцы толкуют уже об этом празднике. Хозяин дома собирает семейный совет, на котором решают, какие на этот год унавозить пашни и каким дать отдых, оставляя их свободными от посева. Хозяйка закупает перед праздником орехи, яйца и готовит каждому, по числу детей, баршу — хлеб, имеющий форму человеческой фигуры, а иногда кольцеобразную или крестообразную. Лицевую сторону хлеба украшают обычно сухими фруктами, яйцами и орехами.

Дети также не остаются праздными: готовят пращи для бросания шуршей или комков глины, которым придают форму сахарной головы, в острый конец которой втыкаются соломинки.

Во всем ауле заметна особая деятельность: выезжают и готовят на скачку лошадей, мальчики и молодые люди, упражняясь в беге, заранее испытывают свои силы, пробуя, кто кого перегонит, взрослые осматривают корзины, в которых вывозят в поле навоз, чинят кирки, лопаты и плуги.

– Когда ночь, начинающая весну? – спрашивают дети, встречаясь друг с другом.

– Послезавтра, – отвечают владеющие достоверными сведениями.

Для определения времен года почти в каждом ауле, на окружающих его вершинах, поставлены каменные столбы: на одной, где солнце всходит, и на другой, где оно заходит. «Смотря по тому, около какого столба солнце всходило или заходило, старики определяли начало каждого из четырех времен года».

За несколько дней до наступления весны в разных местах аула собираются толпы и рассуждают о том, кого выбрать пахарем, который в первый раз вывезет в поле плуг. Выбор должен пасть на самого честного и доброго человека, чтобы с его хорошей и легкой руки урожай был хорош и обилен. Многие выбранные отказываются из боязни, что в случае неурожая они вызовут недовольство всего аула.

Накануне первого дня весны девушки отправляются в поле отыскивать корень травы турлан и кладут его ночью под подушку вместе с жареными зернами ячменя, завернутыми в кусок зеленой шелковой материи, чтобы увидеть во сне свою будущность, молодые люди осматривают, исправно ли их оружие.

С наступлением вечера дети бегают по аулу, отыскивая бурьян и солому для костра.

– Посмотрим, кто больше молодец, кто больше всех принесет! – поощряют их взрослые.

Таким образом натаскивается большой стог соломы и бурьяна, который с криком «ура!» поджигают с четырех сторон. Когда пламя подымется высоко, часто находятся молодцы, которые прыгают через костер сквозь огонь. Шум и гам поднимается в ауле: на площади горит костер, на улицах грохочут ружейные выстрелы, по воздуху летают шурши с огненными хвостами от зажженных соломинок, а на вершинах соседних холмов лопаются большие камни, начиненные порохом специально для этого вечера.

Наутро все мальчики, разделившись на две команды и выбрав предводителей, вступают в бой. «В нашем ауле, – пишет Абдулла Омаров, – было четыре квартала, и мальчики каждого из них смотрели на мальчиков других кварталов как на неприятелей и нередко объявляли друг другу войну. Старшие не вмешивались в наши дела, а только некоторые взрослые из молодежи приходили на место битвы и ободряли нас. Отправившись на покатость соседней горы, каждая партия старалась занять место выше неприятеля, потому что наверху было легче защищаться в случае нападения противной стороны и бросать в нее камни. Драка начиналась обыкновенно самыми неприличными ругательствами с обеих сторон, за которыми летели комки снега, а потом и камни, бросаемые сначала из пращи, а потом, по мере приближения друг к другу, и руками. Драки не продолжались долго: та сторона, на которой случались получше бойцы и побольше численности, заставляла отступать другую. Если же драка принимала серьезный вид, тогда прибегали взрослые и разнимали дерущихся. Из последних оказывалось немало с сильными ушибами и с довольно порядочными ранами. Подобные драки, но гораздо в большем размере, происходили у нас и с мальчиками соседних деревень; в таком случае соединялись мальчики всех кварталов, и вместе с ними иногда участвовали и взрослые, причем кроме камней употребляли часто и палки. Отличившийся в таких драках своей храбростью и смелостью пользовался между нами особым уважением».

В день вывоза плуга самый почтенный старик, признанный всем селением распорядителем праздника, делает угощение всему обществу. С самого раннего утра на площади у мечети собирается многочисленная толпа, к которой выносят из дома распорядителя несколько хлебов, кувшинов бузы и мясо. Разделив принесенное между собой и уничтожив его, толпа отправляется в поле, где ее уже ожидают лошади, приготовленные к скачке. Туда же приносят от распорядителя праздника огромную барту, украшенную яйцами и орехами, ее передают одному из стариков, который и держит ее в руках все время церемонии, начинающейся скачкой. Первый прискакавший получает барту, которую старик подносит ему с поздравлением, толпа окружает победителя, родные и друзья бросаются к его лошади и обвешивают ее шею: мужчины – кинжалами, а женщины – платками. Несчастная лошадь, измученная скачкой, бывает иногда так увешана этими знаками радости, что от их тяжести едва может идти шагом. Каждый навесивший кинжал должен потом прийти в дом к хозяину лошади, чтобы получить свое оружие, и непременно с чем-нибудь съестным, иначе не получит кинжала. Оттого дом хозяина лошади вскоре переполняется разными приношениями.

На том же месте, где происходила скачка, жители смотрят бег молодых людей, вышедших на состязание полуодетыми, с засученными рукавами и шальварами, следуя совету стариков и людей опытных, каждый мальчик держит в зубах или пулю, или камешек, чтобы во время бега не так устать. Бег идет на дистанции не менее версты, призом победителю служит другая барта, меньшего размера. Случается, что прибежавший, едва схватив приз, падает на землю от усталости. Тогда его поднимают, ведут под руки домой, а по дороге точно так же, как и лошадь, обвешивают кинжалами и платками, которые выкупают потом приношением съестного в дом победителя.

После скачки и бега по требованию толпы является пахарь с плугом и быками, одетый в овчинный полушубок, вывернутый шерстью наружу. Вместе с пахарем толпа отправляется в ближайшее поле, и нет необходимости, чтобы это место было настоящей пашней, достаточно и простого гумна. Точно так же нет необходимости, чтобы пахарь вспахал землю для посева, достаточно, чтобы он совершил процесс пахоты или поднятия земли. Пахарь обходит плугом пашню три раза, мулла в это время читает молитвы, а толпа мальчишек швыряет в пахаря комками снега, грязью и камнями до тех пор, пока он не окончит своей работы. Подняв руки к небу, мулла просит у Бога хорошего и обильного урожая, а толпа, выслушав его молитву, произносит «аминь!». По окончании церемонии народ возвращается домой и пирует в течение двух дней у хозяина прискакавшей первой лошади и прибежавшего первым мальчика. Только после вывоза плуга в поле каждая семья получает право приступить к полевым работам и засевать свое поле.

Подобный обычай существует и у койсубулинцев, но с некоторым отличием. В последних числах февраля один из наиболее почетных и зажиточных жителей, которому предыдущий год принес обильный урожай, собрав в переметные корзины семена плодов и растений, приглашает своих односельчан в поле, на место, еще не тронутое сохой. Мулла читает молитву. Хозяин впрягает в соху пару быков, проводит две борозды и засевает это место приготовленными семенами. Гости после угощения берут на ладонь земли с только что вспаханного места, с помощью слюны превращают ее в тесто или грязь и мажут себе разные части тела для защиты от ревматизма и других болезней.

С уходом мужчин в поле все девицы от 7 до 16 лет одеваются в лучшие разноцветные шелковые платья своих матерей и бабушек и выступают вслед за мужчинами побегать, порезвиться и поиграть на зеленой мураве полей или в садах, окружающих селение. Такое удовольствие предоставляется им только раз в год: по возвращении домой шелковые платья заменяются обычными грязными, и веселье кончается. Мужчины, возвращаясь с поля, производят стрельбу, скачку и джигитовку, а в заключение устраивается бег босых мальчиков, скидывающих при этом свое верхнее платье. Первый, достигший цели, находящейся саженях в двадцати пяти от начала бега, получает от родных в подарок ружье, которое по возвращении домой он же должен выменять на сласти и фрукты[257].

По убеждению мусульман, дождь идет по воле Божьей, собственно, для орошения земли, а если случается долгое время засуха, это не что иное, как гнев Божий, падающий на прогневивших его рабов. По сказанию тех же мусульман, Господь назначил архангела Михаила управляющим водой и приказал ему отпускать на землю ежегодно определенное количество воды. Когда Господь разгневается на какой-нибудь народ, общину или селение, то приказывает Михаилу не давать им воды, не орошать их полей и угодий, и архангел направляет тогда тучи на необитаемые земли, на безлюдные горы и проливает там воду, которая приходилась на долю прогневивших Господа жителей аула.

При таком взгляде, естественно, с появлением засухи жители служат молебны и, совершая намаз, читают особые молитвы, но, если дождь и тогда не начинается, собираются просить дождя всем селением.

В назначенный день на избранном в поле месте сходятся жители всего селения, причем каждая хозяйка несет с собой что-нибудь съестное. Женщины садятся отдельно от мужчин, а посредине кади с книгой в руках. После поучения, произносимого кади, в котором он требует, чтобы супруги строго исполняли свои обязанности, жены повиновались мужьям, а мужчины не воровали друг у друга, не лгали и не клеветали, вся толпа, разделив съестное, отправляется к реке с пением: Ля-илляхи-иль-Алла!

На берегу мальчики собирают камешки и точно так же, как у чеченцев, передают их старшим, а те читают над ними особую молитву.

– Всеведущий и невидимый! – произносит каждый над своим камешком. – Ты находишься в высочайшем месте, сними с нас то, что видишь (то есть засуху).

Приложив потом камешек к губам, откладывают его в сторону.

Собирание камешков и чтение над ними молитвы часто продолжается до самого вечера, затем все камни всыпают в воду. Молодые люди бросаются за камнями в реку: купаются, полощутся и часто тащат туда же и самого кади, не обращая внимания ни на какие угрозы и отговорки.

Вечером по всему аулу слышны голоса девушек, песней молящих у Бога дождя и прекращения засухи:

 

Да пойдет дождь, да пойдет. Аминь!

Водяной дождь да пойдет. Аминь!

Ягнята просят травы. Аминь!

Дети просят хлеба. Аминь!

 

Глава 3

Дагестанское селение. Дом горца. Пища. Гостеприимство. Домашний быт горца. Характеру внешний вид и одежда. Женщина и ее положение в доме. Народная поэзия. Характер женщины

На правом берегу Андийского Койсу стоит аул Энхелой. Место это чрезвычайно живописно. Громадная гора, состоящая из одних серых скал, едва прикрытых мхом, изрыта почти отвесными дождевыми потоками, падающими вниз смелыми и прихотливыми линиями. К подножию горы прилепились довольно красиво выстроенные сакли, расположенные одна над другой, так что крыша нижней служит двором верхней. Постройки выглядывают из-за вершин великолепных ореховых деревьев, которые растут на самом берегу шумящей и клокочущей Койсу. Перед аулом видна шамилевская стена и ущелье, загроможденное справа и слева громадными скалами, по которым вьется горная тропинка, поднимающаяся под облака, а внизу с пеной и брызгами несется горный поток, с шумом впадающий в Койсу у самого аула.

Далеко не всем аулам Дагестана выпала такая дивная и величественная природа. Большую часть их окружают голые скалы, где-нибудь на пригорке видна скученная масса серых каменно-деревянных клетушек, сидящих одна над другой, без внутренних дворов. Из каждой клетушки глядит несколько миниатюрных отверстий, то круглых, то четырехугольных, – это окна без рам, переплетов и стекол. Эти окна служили некогда и амбразурами, так что брать с боя аул было все равно что брать крепость.

Улицы аулов Дагестана чрезвычайно извилисты, узки, круты и состоят часто из ступенек, сделанных из беспорядочно набросанных камней, острых и неровных. Двум людям трудно разойтись на такой улице иначе, как повернувшись боком, а улица, по которой может проехать повозка, считается широкой. Причиной такой тесноты улиц бывает часто обрыв в несколько сажен высоты, не позволяющий сделать их более широкими. Грязь и нечистота – обязательная принадлежность аулов, даже общественные здания, например мечети, содержатся неопрятно.

Стараясь укрыть дома от непогоды, жители в то же время строили свои селения в таких местах, которые были наиболее выгодны при обороне от вторгающегося неприятеля. От этого аулы их или спустились в глубокие овраги, где их прикрывают нависшие скалы, или сакли тянутся по склону горы и лепятся одна над другой в виде амфитеатра, или, наконец, приютились на такой крутой возвышенности, что доступ туда весьма затруднителен.

Места аула, доступные неприятелю, закрывались каменной стеной с бойницами и башнями для фланговой обороны, иногда стену заменял плетень из хвороста, перевитого в два ряда и вооруженного колючками. В стене, окружающей аул, были ворота для выезда в поля или соседние аулы, со сторон же, не подверженных вражескому нападению, ни ворот, ни стен не было.

Случалось, селение располагалось на ровном месте, но только в том случае, если оно было многолюдно, близко от укрепления или вообще не могло подвергнуться внезапному нападению. Но тогда его все-таки сплошь обносили стеной, на всех выходящих из него дорогах ставили ворота, которые на ночь запирали, а внутри селения всегда дежурил караул, помещавшийся в башне при воротах. В аулах, ближайших к неприятелю, кроме караула были еще секреты, обязанные извещать обо всем замеченном и принимать выстрел, где бы он ни был сделан. Не принявший выстрела и не повторивший его подвергался штрафу в 3 рубля серебром.

В последнее время горцы, в особенности даргинцы и мехтулинцы, стали делать сторожевые башни наподобие наших казацких вышек. Башни строились в таких местах, откуда можно было видеть окружающую местность на значительное расстояние, днем и ночью там дежурил караул из ближайших аулов.

Там, где нет леса, сакли и надворные службы строят из камня на глине, некоторые просто сложены из камня без глины. При недостатке камня строят из необожженного кирпича, а в лесистых местах плетут из хвороста, а потом внутри и снаружи обмазывают глиной. Очень небольшой двор селянина обнесен каменным или деревянным забором, в зависимости от того, какой материал есть под рукой.

В стене или изгороди полукруглого двора тавлинца с одной стороны находятся калитки, навесы для лошадей приезжих, а с другой – длинная сакля, преимущественно поставленная по диаметру дуги, с навесом по всему фасаду. Сакля тавлинца разделяется на две половины: в одной живет хозяин, в другой, сообщающейся с нею небольшим отверстием, больше похожим на окно, чем на дверь, помещается его жена и хозяйка.

Во всех остальных селениях аварского или лезгинского племени двор четырехугольный, дома большей частью каменные, двухэтажные и с плоской крышей. Бедные ставят свою маленькую саклю в углу двора, непременно окнами вовнутрь, и устраивают небольшой сарай или просто навес для скота. Богатые же обносят весь двор двухэтажным строением в виде буквы П (за исключением той стороны, в которой находятся ворота), нижний этаж предназначается для лошадей, скота и хозяйственных принадлежностей. Разгородив это помещение на несколько маленьких отделений, горец называет одно ослиным сараем, другое бычьим, коровьим, конюшней и т. д. Здесь же устраиваются саманки, куда складывают саман, или мелкую рубленую солому для скота. В одной из таких клетей можно встретить большие глиняные кувшины, в которых хранятся мука, толокно, сывороточный уксус, грушевый квас, и маленькие горшки, в которых хранятся масло и сыр.

Деревянная крыша нижнего этажа, засыпанная сверху землей, служит полом для верхнего. Потолок последнего тоже делают деревянным и засыпают землей, которая и является, собственно, плоской крышей сакли. Чтобы сделать потолок, кладут толстую четырехугольную балку во всю длину помещения, поддерживаемую одним или тремя столбами, параллельно ей с расстоянием в пол-аршина кладут другие, потоньше, а промежутки между ними забирают тросточками или поленьями. Для стока воды на крышах прокладывают деревянные желоба. В некоторых местах Дагестана к сакле примыкает высокая четырехугольная башня с несколькими амбразурами, сложенная из неотесанного камня сухой кладки.

Длинное строение горца и в верхнем этаже разгораживается на отдельные продолговатые комнаты, величина которых целиком зависит от произвола хозяина и бывает от четырех до двух сажен в длину и от пяти до трех аршин в ширину. В одной комнате помещается все семейство хозяина, в других женатые сыновья, каждый отдельно, остальные служат складом груш, яблок, овощей и другой сельскохозяйственной продукции. Тут же в углу сложены серпы, топоры, кирки, шерстяные веревки, ремни и пр.

Окна делаются в стене, выходящей во двор, они весьма малы и не имеют стекол, а закрываются изнутри ставнями или рамами со сквозной решеткой, иногда с узорчатой резьбой, выкрашенной яркими красками. Двери хотя и двустворчатые, но по большей части очень низкие, открываются внутрь и не имеют запоров.

Одна из комнат оставляется свободной, лучше других убранная и покрытая паласами или коврами, она называется кунахской и служит для приема гостей.

Нет дома сколько-нибудь зажиточного горца, в котором бы не было подобия балкона – навес, поддерживаемый стойками, укрепленными в земле. Часто вместо деревянных или каменных перил туземец складывает на краю балкона кизяк, обмазанный навозом для предохранения его от сырости. Тут же устраивается неподвижно плетеный короб, обмазанный изнутри и снаружи глиной, имеющий вид усеченного конуса, обращенного широким основанием вверх и предназначенный для ссыпания зерна.

Посредине внутренней стены комнаты в полу делается небольшое углубление – это очаг, при топке которого топливо зачастую кладут прямо на пол. Над очагом в некоторых саклях делается нечто вроде балдахина, под который собирается дым, выходящий потом в широкую прямую трубу, в других хозяева ограничиваются отверстием, сделанным в потолке над очагом, наконец, третьи вовсе ничего не делают, предоставляя дыму выходить, как и куда он пожелает. Оттого в большей части домов потолки и стены так закопчены, что блестят, и издали похожи на покрытые черной клеенкой.

В некоторых общинах вместо очага устраивается камин, тогда по обеим его сторонам в сделанных в стене углублениях помещается необходимая для стряпни мелочь, над углублением висят деревянные коробочки, в которых хранятся различной величины ложки в большом количестве. Они служат больше для украшения, потому что в кухне горца нет таких блюд, которые он ел бы ложкой. В одном углу комнаты стоит шкаф грубой работы, в другом кровать, над которой иногда висит ковер. В одной из стен делается ниша или же на каменных стойках высотой в 11/2 аршина положена доска, а на ней тюфяки, подушки и одеяла. Если доска длинная, на нее ставят также сундук, непременно красный, разрисованный цветами, а иногда и несколько сундуков, один другого меньше, в них лежит разная домашняя мелочь, иногда же, оставаясь пустыми, они предназначаются для украшения сакли. Тюфяки и подушки шьют из нанковой, бумажной или шерстяной набойки и набивают овечьей шерстью или мягкой травой. Никаких наволочек на подушки не полагается: однажды надетые, они не стираются до окончательного обветшания, а потому те, которые бывают в частом употреблении, лоснятся от накопившегося на них толстого слоя сала. Лучшие тюфяк и подушки хозяин кладет в кунахской и покрывает их с лицевой стороны – тюфяк персидской материей, а подушку красным канаусом. Эта постель никогда не употребляется хозяевами, ею пользуются только почетнейшие гости.

Горец спит на полу, стаскивает туда тюфяки и подушки, раздевается догола, не снимает только папахи, и прикрывается одеялом из хлопчатобумажной набойки, подложенной овечьей шерстью. На балконе ставят деревянную, грубой работы, кровать, на которой всегда лежит тюфяк и подушка. На ней иногда отдыхает хозяин днем в летнее время.

Стены сакли украшены множеством разной посуды, целой и битой: бутылками, подвешенными за горлышко, тарелками, привязанными разрисованной стороной наружу, и даже, впрочем очень редко, зеркалами, подвешенными у самого потолка. Зеркала, которыми владеют горцы, очень плоски, и оттого лицо смотрящегося кажется бугорчатым. Зеркала и посуда служат исключительно для украшения жилища. Часто на стене можно встретить несколько неразрезанных бумажных платков, прибитых во всю длину, на другой – длинный кусок ситца, а под ним прибито нухинское полосатое шелковое одеяло. Словом, те вещи, которые у нас являются предметами обихода, горцы употребляют для украшения стен и комнат.

Столбы, подпирающие потолок, и часть стен увешиваются оружием, большими овчинными шубами, новыми и старыми, и маленькими ночными папахами из бараньей шкуры, неподалеку от двери на поперечной стене висят два медных таза, которые часто во время пирушек служат музыкальными инструментами и подносами, их уставляют чашками, тарелками и другой посудой, наполненной кушаньями. Под потолком можно встретить подвешенную сушеную баранину и курдюки разных лет. Под курдюками на полках стоят чашки для стока сала, а возле них – чашки, кувшины и подносы. Для выхода делается небольшая дверь в поперечной стене.

Два-три стула с треугольным сиденьем и на трех ножках не больше четверти аршина высотой довершают убранство сакли. На стуле сидит иногда хозяин, греясь у камина, и их всегда подают русскому знакомому. Остальные члены семьи садятся на пол, поджав под себя ноги. «Войдя в приемную комнату, – говорит Н. Огранович, – я был поражен собранием развешанных по стене тарелок и блюдечек (с проверченными посредине дырочками и насаженных на гвоздики); тут же стояли миски, подносы, бутылки, штофы, одеколонные флакончики и помадные банки, кувшины, самовар на двух ножках, битые и склеенные сургучом стаканы; на перекладине потолка висели стенные часы, которые показывали одно, а били другое; по углам стояли две скрипучие полусломанные кровати и едва держащийся на ножках столик, но зато покрытый цветной клеенкой; две стены были оклеены кусками разноцветных обоев, которые хозяин, верно, где-нибудь собрал как редкость; два же окошка заклеены бумагой». Таково убранство комнаты человека представительного, старейшины селения, имеющего претензию на европейскую жизнь. Там и сям к потолку прилеплены бумажные кружки: это талисманы или молитвы из Корана, охраняющие горца от всяких напастей.

Лезгины Джаро-Белаканского округа[258] живут лучше своих соплеменников, деревни их тянутся на значительное расстояние и раскинуты по живописным местам, по большей части у подножия гор, где в роскошных садах, под сенью виноградных лоз туземцы наслаждаются жизнью. Каждый живет отдельно, двор обнесен каменной стеной, во дворе коруиб, или сенокос, сзади виноградник, а сбоку сад шелковичных деревьев.

Дома каменные, по преимуществу двухэтажные, чистые и опрятные, обмазанные внутри и снаружи известью и снабженные узкими окнами. Дома построены так, что представляют собой замки, дающие надежную защиту от неприятеля или кровного мстителя.

Дом разделен на две половины – одна для мужчин, другая для женщин. В каждой комнате большой камин, пол устлан коврами и рогожами, в комнатах чисто и опрятно, домашнюю утварь составляют ковры и медная посуда.

Из сказанного видно, что лезгин делит свое жилище на две половины: женскую, где живет вся семья, и кунахскую, где принимают гостей, хозяин особенно заботится о последней. Она всегда содержится в чистоте и порядке, стены выбелены, в углу обычно камин. Напротив, женская половина отличается нечистотою, грязью, и в ней часто помещаются домашние животные.

Почти у каждого сколько-нибудь зажиточного поселянина есть особый хутор, где зимой содержится рогатый скот. Поблизости от хутора заготовляется и корм для скота. Хутора располагаются преимущественно по ущельям, неподалеку от ручьев, речек, родников, покосов. Некоторые строят при хуторах особую комнату для летнего размещения хозяина и устраивают внутри ее резервуар, который наполняется холодной как лед родниковой проточной водой. Часть комнаты занята широким каменным диваном, заменяющим собой стулья и кровати. Эта комната служит единственным убежищем от палящего летнего зноя[259].

Надо сказать, что жизнь горца проходила однообразно и скучно. Повсюду видно какое-то наводящее тоску спокойствие, во всем селении не заметно никакого движения, не слышно ни песни, ни музыки – точно все вымерло под деспотическим гнетом Шамиля, преследовавшего любое проявление веселья. Горец проводил время или в кунахской среди гостей, или на общественной сходке.

Гостеприимство было развито между туземцами, и они свято чтили этот обычай между собой. Для соплеменника горец был всегда хлебосолен. Бедный горец старается предоставить приезжему точно такие же удобства, какие можно получить у богатого, то, чего у него нет, он попросит у соседа или родственника, «так что вам покажется, будто все горцы одинакового состояния, потому что везде и у каждого видите одно и то же». Гость полный хозяин в доме: его сажают на первое место, он распоряжается чем угодно. За столом хозяин только и заботится, как бы получше угостить своих гостей. Горцы вообще очень умеренны в еде.

Утром и в обеденную пору мужчина неприхотлив, зато требует от хозяйки, чтобы ему был приготовлен сытный ужин. В обычное время днем горцы не едят ничего теплого, только в холодное время употребляют горячую пищу. Проснувшись, он завтракает или, лучше сказать, пьет воду, смешанную с поджаренной пшеничной мукой, на обед ест что придется, иногда ограничивается одним чуреком или толокном, к которому добавляет немного молока, сыворотки или просто воды, вечером же хозяин требует, чтобы был приготовлен хинкал. Самую распространенную пищу горца составляют чуреки, хинкал, кукуруза и пр. Хозяйка берет ячменную, кукурузную или, очень редко, пшеничную муку и месит тесто, из которого делает круглые лепешки и нечто вроде широкой лапши. Первые она кладет в горячую золу, и получается чурек, или лаваш, а вторые бросает в котел с горячей водой, и получается хинкал. Через несколько минут оба вынимаются, и хотя чурек не выпекся, но горец довольствуется и тем, чтобы затвердела только наружная корка. Хинкал вынимают из котла особой большой ложкой с отверстиями, в которые стекает вода, и остается только вареное тесто, которое кладется в чашку и солится с добавкой чеснока.

Горцы пекут иногда хлеб из кукурузной муки, причем нижняя корка его бывает подернута слоем жира или сала. Дурно выпеченный, он хорошо переваривается только в горячем виде и в жаркие дни, в холодное время желудок, в особенности непривычный, не переваривает этого хлеба.

Кукурузу едят вареную с солью. Отправляясь из дому, горец берет с собою чурек и муку, поджаренную на сковороде, за неимением и этого в случае продолжительного похода он довольствуется несколькими листьями растения, похожего на щавель. Мясо и курдюки сала занимают почетное место в жизни горца. Из них готовят кушанья только у самых богатых или во время роскошных обедов. Мясо составляет редкость в рационе бедняка жителя и варится, только когда этого пожелает глава семейства, без чьего разрешения жена не смеет распорядиться в хозяйстве и самой безделицей. Когда жена вешает на огонь котел, муж, лениво развалившись у камина или у очага, указывает ей на висящий на гвозде кусок мяса, курдюка или колбасы. Она подает ему, а он, не нарушая своего спокойствия, отрезав сколько нужно и повертев перед огнем, чтобы опалить шерсть, режет на куски и, сосчитав их, собственноручно опускает с молитвой в котел.

Хозяйки пользуются случаем и перед тем, как снять котел с очага, собирают ложкой весь жир, образовавшийся наверху навара. Жир выливается потом в чашки и, застывший, употребляется для намазывания голов правоверных после бритья, для смазывания рук, ног, кожаной обуви, а иногда, смешанный с толокном, составляет лакомство для детей, мало знакомых со вкусом мяса.

Имея часто значительные стада овец, туземцы неохотно их режут, довольствуются хинкалом, а мясо употребляют в пищу очень редко, и притом всегда вяленное на воздухе, очень редко жареное и иногда вареное. Употребляют в пищу иногда и конину, но лошадь свою хозяин режет, только когда она заболеет так, что ей остается прожить не больше четверти часа, быков режут только известные богачи, и то в самых торжественных случаях. Из конских и бараньих кишок готовят колбасы. Из яиц и крапивы готовят особого рода колдуны и вареники, очень любимые горцами. Из крапивы пекут также пироги, которые хороши на вкус только пока горячие. Собираемую весной мяту примешивают к тесту и, прибавив туда же сала, готовят из этой смеси особого рода чуреки, очень любимые туземцами. Молоко едят редко, а делают из него творог, солят его и едят иногда дома, а больше берут в дорогу, масло сбивают в кувшинах, перетапливают и продают. Пьют бузу и угощают ею гостей. Буза противный, но опьяняющий напиток, ее делают таким образом: ячменный солод превращают в муку, пекут из нее чуреки, которые, разломав и наложив в сосуд, обливают кипятком, через некоторое время жидкость процеживают, и получается буза.

Как умерен в еде горец в обычное время, так в гостях он съедает огромное количество, чему способствуют и сами хозяева. Ужин для гостя бывает всегда самый изысканный. Два ловких нукера без черкесок, в одних архалуках, расстилают на полу синюю скатерть во всю длину комнаты. Потом приносят на большом подносе целую груду лавашей и штуки по две-три раскладывают вместо приборов на скатерти. Подле каждого лаваша кладется деревянная ложка с длинной ручкой. Кушанья ставятся на скатерть все сразу: в медные вылуженные чашки и чашечки наливается суп и кислое молоко, на медных же блюдах и блюдечках приносится шашлык, жареная дичь, яичница, сыр, соль и непременная принадлежность любого обеда и ужина – медовый сот. Каждый ест что хочет, берет руками и утирается лавашами. В заключение ужина в виде десерта подается плов с курицей, кишмишем, шафраном и другими приправами. Его обыкновенно приносят на огромном блюде, прикрытом медным вылуженным колпаком пирамидальной формы. В жаркие дни после обеда горцы угощают арьяпом — кислым молоком, разведенным водой, которое действительно утоляет жажду и доставляет прохладу. Если во время обеда кто-нибудь предложит другому кусок мяса, его следует непременно взять, во-первых, потому, что этого требует вежливость, а во-вторых, отказ, по убеждению туземца, приводит к тому, что у предлагавшего падет скотина.

За ужином каждый, насытившись, произносит по-арабски: «хвала Аллаху» – и обтирает обеими руками лицо. При угощении приезжего хозяин и присутствующие не прерывают еды до тех пор, пока гость не произнесет благодарности Богу, но и тогда хозяин потчует его, прося продолжать есть, и при этом придвигает к гостю лучшие куски мяса и хлеба.

Гость, даже личный враг хозяина, всегда считался священным для него лицом до тех пор, пока находился под его кровом, за убийство гостя хозяин мстил как за родного брата. Принимая же русских, горцы рассчитывали на подарок, никогда от него не отказывались, и, если бы русский попал под видом гостя в немирный аул, хотя бы и к испытанному кунаку, можно было поручиться, что гостеприимство не спасло бы его ни от смерти, ни от пленения и продажи в горы.

В госте каждый видел развлечение для себя и источник новостей. Все такие новости сносились потом в общую кучу на аульной сходке и становились общим достоянием.

В каждом селении есть гудекан, или площадка с выстроенным в углу навесом, под которым в назначенные дни собирается сельское общество для совещаний и где ежедневно с утра и до вечера сидят белобородые старцы, поучающие молодежь, занятые серьезным разговором или передачей друг другу новостей. Многие приходят сюда с самого раннего утра, как только будун (помощник муллы) призовет народ на молитву.

Проснувшись раньше всех, до зари, будун взбирается на плоскую крышу мечети и громогласно нараспев возвещает правоверным, что наступила пора молитвы, нижеследующими стихами:

 

Аллах велик! Аллах велик!

Свидетельствую, что нет божества, кроме Аллаха!

Свидетельствую, что Магомет посланник Аллаха!

Спешите на молитву!

Спешите к спасению!

Молитва благостнее сна!

Аллах велик! Аллах велик!

Нет Бога, кроме Аллаха!

 

Призыв будуна служит сигналом к потягиванию, ворочанию с бока на бок и зеванию, передающихся из одной сакли в другую. Женщины торопливо вскакивают с постели и, нашептывая молитву, снимают со стены медные или деревянные тазы такой величины, что два человека могут свободно усесться в них. Налив в них нагретую воду, чета правоверных полощется в тазах и, не стараясь смыть с себя пот и грязь, ограничивается обливанием семи членов. Бедные, не имеющие таких тазов, спешат в куллу[260] – общественную ванну, устроенную подле мечети, а зимой обливаются из кувшинов в сараях.

Торопливо окончив после телесного очищения утреннюю молитву, только некоторые из мужчин, преимущественно люди пожилые и старики, принимаются за чтение Корана, остальные закутываются в свои саиулы — широкие, длинные, без рукавов, шубы, и засыпают, предоставляя женщинам хлопотать по хозяйству. Последние подметают двор, выгоняют скотину на площадь, где она ожидает прихода пастуха, выносят сор и выливают помои, задают корм скотине, почему-либо остающейся дома, и, наконец, занимаются приготовлением кизяка, который складывают у наружных стен сакли или прилепляют к забору. Справившись с домашним хозяйством, женщины принимаются за приготовление пищи. Торопливо вылив из кувшина вчерашнюю воду и закинув его за спину, хозяйки торопятся к фонтану, чтобы там в ожидании своей очереди поднабраться новостей, позлословить и посплетничать. Фонтаны устроены так, что набирать воду может только один человек, и потому у женщин есть время поговорить с соседками. Браня и осуждая соседей, женщина в то же время шепчет молитву, хвастается, а иногда и поет песни. Прибежав потом домой и ополоснув руки холодной водой, хозяйки принимаются за приготовление завтрака. Одни разогревают вчерашний навар от хинкала и подают его потом с хлебом и толокном, другие варят похлебку, а наиболее зажиточные делают новый хинкал. Стук каменного пестика о деревянную ступу, в которой толкут чеснок для приправы хинкала, будит мужей.

Зимой во время сильных морозов никто не показывается на улице, пока не выглянет солнце, но, едва оно покажется, все от мала до велика высыпают на крыши, стараясь подставить бока под согревающие лучи солнца. Солнечное тепло располагает горцев к приятным занятиям, состоящим исключительно в самоочищении и изгнании из своего костюма насекомых, известных у туземцев под именем шуршулиб-жо, то есть шуршащая или ползущая вещь. В такое время дня и при солнечном освещении почти на каждой крыше можно видеть группы сидящих и полулежащих мужчин и женщин, занимающихся рассматриванием своей одежды.

«Горец, – пишет Львов, – почувствовавший присутствие надоедливого насекомого в какой бы то ни было части своего туалета (а нужно заметить, что все платье горца, начиная от нижнего до папахи, от летнего до зимнего, изобилует множеством этого рода насекомых), не стесняясь ни местом, где открыл маленького врага, ни местом, где сам находится, ни чьим бы то ни было присутствием, исключая, разумеется, русского начальника, немедленно делает повальный обыск – и найденное насекомое тут же всенародно наказуется. После этой операции он преспокойно поплевывает на ногти больших пальцев и указательными обтирает их. Соскучась и этим занятием, горец передает свою рубаху жене для починки, если таковая требуется. Жена, рекогносцируя с тою же целью заповедные части своего туалета или держа разостланную на коленах свою рубаху и оставаясь по пояс ничем не покрытою, немедленно оставляет свое занятие и принимается чинить мужнино белье».

Это тем более интересно, что во время владычества Шамиля и господства шариата, оставаясь по пояс совершенно голой, она старалась закрыть лицо, чтобы не соблазнять правоверных.

Тем временем на крыше соседней сакли туземец, смотрясь в зеркало, выщипывает на бороде и щеках волосы или производит ту же операцию над товарищем. Дочь заботливо осматривает волосы своей матери и для этого кладет ее голову к себе на колени или осматривает рубаху отца, который, надев на голое тело овчинную шубу, занимается осматриванием своей папахи. Более религиозные люди, перебирая четки и подняв кверху лицо, с закрытыми глазами нашептывают молитву, наконец, некоторые, растянувшись во всю длину, сладко дремлют под лучами зимнего солнца.

Тихо в воздухе, еще тише в ауле, каждый занят своим делом настолько, что, по-видимому, никто не решится переменить место или нарушить приятное для него занятие, посвященное собственному телесному очищению. Такова картина мирных занятий горца. В прежнее время однообразие изредка нарушалось. Извилистые переулки и крутые околицы наполнялись толпами вооруженных горцев. Иные жарили на открытом воздухе шашлык, другие стояли возле, третьи сидели или бродили вокруг своих коней. Все они были в бурках разных цветов, с длинными винтовками за плечами, с кинжалами и пистолетами за поясом. Одежда не отличалась ни тонкостью, ни опрятностью, зато каждый оборванный горец, скрестив руки, или взявшись за рукоять кинжала, или, наконец, опершись на ружье, стоял так гордо, будто был властелином вселенной, попираемой его поршнями.

Вся толпа эта собиралась, бывало, с разных сторон после ночного набега, и, если случалось, что привозила с собою русского пленного, он становился предметом всеобщего любопытства: его щупали, осматривали и расспрашивали: о мастерстве, какое он знает, о числе русских войск и их намерениях. Некоторые кичились своей храбростью и прославляли свою независимость.

– С тех пор, – говорили они, – как солнце светит и железо на солнце блестит, никто не указывал койсубулинцам, куда не ездить и чего не делать! Одни русские вздумали удержать решетом Койсу нашу – пускай же берегут решето и руки. Мы знаем, что они хотят прийти к нам, забрать наших красавиц в гаремы, а сыновей в барабанщики… милости просим! Хотя бы у каждого из вас было столько же голов, сколько пуговиц на кафтане, и тогда не унести вам назад пары языков, чтобы рассказать своим о горском угощенье. У нас мало места под засев хлеба, но всегда хватит, чтобы засеять русскими головами[261].

Стравливание мальчишками собак отвлекало внимание от пленника, и в ауле поднимался шум и гам. Тогда, точно так же, как и теперь, большие и малые, мужчины и женщины, дети и взрослые – все бегут к месту травли, и даже старики, лишенные способности ходить, кое-как подползают к краю крыши, чтобы полюбоваться зрелищем. Праздное любопытство горца весь день напролет занято в одном месте травлей собак, в другом конской скачкой, а в третьем бросаньем камня. Выбрав ровную площадку, кладут посредине ее камень или проводят на земле черту. Отмерив от камня или проведенной черты шагов десять – пятнадцать, проводят новую черту, на которой и становятся играющие. Взяв в руки довольно тяжелый камень, фунтов пятнадцать, кладут его на ладонь правой руки так, чтобы один край камня, придерживаемый пальцами, касался другим концом середины плеча правой руки. Размахивая камнем во все стороны и сделав большой скачок по направлению к передней черте, бросают камень вперед, и в этом заключается вся игра, способная, однако же, занять праздного горца на долгие часы[262].

Несмотря на всеобщую бедность и неопрятность, горец смотрит гордо и весело. Он крепкого телосложения, обычно среднего роста, сухощав, смугл и черноволос. Суннит бреет голову, шиит же пробривает широкую полосу от лба до затылка и до самой шеи, оставляя только сбоку, подле ушей, длинные пряди волос. Обе секты ровно подстригают бороду и весьма редко бреют ее, мюриды носили бороду треугольником. Люди, имеющие вес в обществе, и почетные старики красят бороду и ногти хной в шафранный цвет. Джаро-белаканцы имеют черты лица весьма приятные, нос умеренный, губы небольшие, волосы гладкие. Они стройны, кожа у мужчин смуглая, у женщин – белая и нежная.

Горец вспыльчив, мстителен и долго помнит обиду, смышлен, хитер, лукав, корыстолюбив и охотник до кляуз.

Вообще, в характере горца много хорошего, но есть и много дурного, и последнее едва ли не превышает первое. Все человеческие недостатки и пороки особенно рельефно видны здесь потому, что никто не считает нужным скрывать их от посторонних, никто не стыдится своих слабостей. Все это, конечно, происходит от необразованности и невоспитания. Единственное образование, которое получают дети, – это умение читать Коран и его толкования. Редко можно встретить людей, занимающихся ремеслом, но и они самоучки. Желание приобрести легким путем средство к пропитанию сделало горца вкрадчивым, пронырливым, приторно-льстивым и завистливым. Если он не видит, что вы можете быть ему полезны, он держит себя гордо, но если рассчитывает на вас, надеется получить какую-либо выгоду, то унижается до того, что не только обнажит перед вами свою бритую голову, но будет целовать руки, «не отличая раба от господина или гяура от мусульманина». Если при этом расчеты его окажутся неверны и человек, на чье содействие он рассчитывал, окажется бесполезным для осуществления его корыстных планов, то он как бы в отмщение за свое напрасное унижение отплачивает ему презрением, бранью и насмешками. Зависть горца не имеет границ, и из-за нее он готов причинить любое зло даже ближайшему родственнику. «Я знал одну горянку, – говорит Львов, – которая подожгла дом родной сестры за то, что последняя получила от отца более приданого, чем она».

Жители Элисуйского ущелья отличаются нравственной чистотой, и причина этого в их отъединенности от остального мира и окружающих их соседей. Они постоянны в отношениях друг с другом, искренны и честны в делах с посторонними и иноверцами. Напротив, на постоянство и честь их единоплеменников положиться нет никакой возможности. Обмануть кого бы то ни было считается делом самым обыкновенным. Горец беспрестанно будет говорить валла (ей-богу) и после станет смеяться над тем, кто ему поверит.

Движения горца мягки и быстры, походка решительная и твердая, словом, во всем видна гордость и сознание собственного достоинства. Особенно если он богат, обвешен оружием, блестящим серебром, «если на нем надет богатый лезгинский наряд: чоха, обшитая серебряными галунами, шелковый архалук, широкие шаровары, сапоги с большими загнутыми носками и черная баранья шапка», да если к этому он сидит на добром коне, нельзя не любоваться его рыцарским видом[263]. К сожалению, богатство и опрятность в одежде весьма редко встречаются у горцев. Обычный костюм дагестанского горца составляют нанковая или из темно-синей чадры (ткань вроде бязи) короткая рубаха, которая шьется или вовсе без воротника, или с косым воротом, такие же или суконные шаровары, весьма узкие внизу, нанковый бешмет и черкеска из серого, белого или темного домашнего сукна с патронами на груди. Бешмет застегивается крючками, а черкеска, обрисовывающая стройную талию мужчины, туго перетягивается кожаным поясом с металлическими украшениями, а у людей богатых и зажиточных – с серебряным убором. Спереди на поясе висит кинжал: у богатого оправленный в серебро, а у бедного без всякой оправы. Кинжал не снимается никогда, даже дома туземец, скинув черкеску, опоясывает себя поясом с кинжалом поверх бешмета. На голове горец носит длинную остроконечную шапку, вроде персидской, только ниже и шире, но преимущественно употребляет папаху, сшитую довольно грубо из длинных и косматых овчин. Овчинный мешок, закругленный сверху, с отвороченными внизу краями, образующими собою околыш, и составляет папаху, верх которой покрывают сукном очень немногие. Чевяки, шатал – шерстяные вязаные сапоги, джурабы — вязаные шерстяные чулки довольно красивых узоров, а сверх их коша, кожаные сапоги без задков, похожие на туфли, только на высоких каблуках, и, наконец, гораздо чаще, особого и довольно неуклюжего покроя полусапожки составляют его обувь. Полусапожки шьются преимущественно из плохого желтого сафьяна, носки тупые, скошенные или загнутые кверху, и надеваются иногда на босую ногу, к которой и подвязываются ремешками. Чевяки шьются довольно узко и надеваются так, чтобы могли обрисовывать мускулистые ноги надевшего. Некоторые носят летом на коленях суконные ноговицы, а зимой подвязывают кусок войлока. Вообще, где почва камениста, там дагестанцы носят обувь кожаную, нередко с подковами о двух или трех шипах впереди пятки, где же грунт мягкий, там носят вязаные шерстяные башмаки без подков и нередко вовсе без подошв. Многие большую часть года, не исключая и летних месяцев, носят овчинные шубы с откидными воротниками вроде длинного капюшона нашей шинели и с рукавами, доходящими до земли, но столь узкими, в особенности на концах, что в них можно просунуть только два-три пальца. Тулуп этот в рукава никогда не надевается.

Собираясь в путь, горец затыкает сзади за пояс пистолет и забрасывает на плечо винтовку, завернутую в чехол, шашка же употреблялась только при отправлении в составе отряда для действий против неприятеля. Во время зимних переездов под черкеску надевается полушубок, но такого покроя, что грудь всегда остается открытой. Лезгины Джаро-Белаканского округа одеваются подобно грузинам, а тавлинцы отличаются особой бедностью в одежде и некоторыми незначительными особенностями. Черкеска тавлинца всегда оборвана и без газырей — патронов на груди, кожаный пояс с железной пряжкой охватывает талию, на нем висит кинжал, нередко со сломанной ручкой и ободранными ножнами. На голове он носит небольшую меховую шапочку в виде усеченного конуса, обращенного узким концом кверху. Нанковые зеленые или синие широкие шаровары туго охватывают ногу у самой щиколотки. Чевяки с острыми вздернутыми носами изготовлены из невыделанной кожи или красного сафьяна, тонкие и длинные хвостики грубой подошвы, круто загнутые, торчат вверх перед носком, короткое и мягкое голенище, разрезанное спереди, стянуто у щиколотки узким ремнем, завязанным узлом. Зимой тавлинцы носят овчинную шубу, похожую на женский салоп без капюшона, но с огромным воротником, обращенным мехом наружу и спадающим по плечам ниже талии в виде бурки. «Внизу этого воротника, противу плеч, пришиты из того же меха два жгута наподобие дамских боа».

Насколько костюм мужчины приноровлен к тому, чтобы обнаружить все его физические достоинства, настолько же костюм женщины неудобен, неловок, скрадывает всю ее красоту и стройность. Женщины точно так же носят нанковую ситцевую или канаусовую длинную рубаху и из той же материи широкие шаровары, а поверх надевают архалук или бешмет: в будни из светлого ситца, а в праздничные дни из шелка яркого цвета. Бешмет шьется с открытой грудью и прорезями на боках. Старухи очень часто не носят архалуков, а поверх рубахи надевают овчинную шубу. Поверх архалука талия охватывается поясом, который у молодых убирается почти сплошь серебряными или другими металлическими украшениями, старухи носят пояс из ситца или цветной бязи. Женщины джаро-белаканских лезгин носят сверх того душлик — нечто вроде фартука. Богатые женщины носят на груди серебряные украшения, употребляют застежки довольно грубой работы или вешают в несколько рядов золотые и серебряные монеты. В некоторых общинах женщины носят на голове нечто вроде кожаного чепца, часто украшенного металлическими пластинками или простым стеклярусом.

Одна из жен Шамиля носила пестрый ситцевый архалук, темную рубашку и красные шальвары.

Шамиль вообще не допускал роскоши в одежде ни у своих подвластных, ни у собственных жен. Исключение делалось только для одной Каримат – жены второго сына Шамиля, Кази-Махмата. Она носила очень белую, тонкую и такую длинную рубашку, что она даже лежала на земле и закрывала собою ноги красавицы. Поверх рубашки надевался темно-малиновый атласный архалук, подбитый зеленой тафтой и отороченный кругом атласной лентой того же цвета. Разрезные рукава архалука не сходились в разрезе, но были схвачены золотыми петлями и пуговицами, такие же были и на грудной части архалука. На голове она носила черный шелковый платочек с красными каймами, а поверх него белую кисейную вуаль, кокетливо развевавшуюся или лежащую изящными складками. В ушах ее были золотые серьги в виде полумесяца, украшенные драгоценными камнями, тогда как жены Шамиля могли носить только серебряные, да и то без всяких украшений. Вообще, драгоценности и украшения женщин заключаются в серьгах, браслетах и перстнях из серебра, не лишенных некоторого вкуса. Имея по большей части вид полулуния, серьги ценятся тем дороже, чем они тяжелее, они не только оттягивают уши, встречаются дети, у которых уши прорваны тяжестью серег. Браслеты тоже массивны, сделаны наподобие железной витой цепи, которую часто употребляют на лошадиных уздечках, запонки их имеют вид больших печатей и надеваются часто по три штуки, и так чтобы все находились на одной линии. Некоторые носят янтарные четки, бедные делают их из гороха и бобов.

Зимой все женщины согреваются под тулупом, надеваемым всегда внакидку, хотя в нем и есть рукава. Обувь та же, что и у мужчин.

Тавлинки носят рубаху весьма длинную, доходящую почти до полу и обшитую по плечам и на груди цветным ситцем. На голову они надевают шапку или жгут, сшитый из цветного ситца и набитый хлопком, причем темя закрывается другим куском ситца, часто другого цвета. Кусок этот, пришитый к передней части жгута, другим своим концом спадает назад до самой талии. Большинство горских женщин заплетает множество кос, оставляя на висках клоки волос, которые падают в виде локонов. Косы собираются в один мешок из ситца с незашитыми концами: одним концом он надевается на голову, а другим свободно свисает сзади и прикрывается или большим платком, или просто куском белой бумажной ткани, часто от долгого употребления покрытым толстым слоем грязи.

В селении Кунны женщины носят кокошники, украшенные старинной серебряной монетой, женщины селения Ругжи считаются потомками евреев и бреют голову.

По мусульманскому обычаю, женщина не имеет права показывать лица постороннему мужчине, поэтому горянки ходят под покрывалом или чадрой, которая у молодых бывает белая коленкоровая, а у старух – темная. Покрывало у некоторых бывает очень длинно, почти до полу, у других короче, но у всех с выдерганной редью напротив глаз. При встрече с мужчиной женщина должна опускать покрывало, чтобы тот не видел ее лица, но такая чистота нравов сохранилась только в селениях, отдаленных от русского жилья и стоянки русских войск. Там женщина избегала мужчины, если встречалась с своим соплеменником, закрывала лицо и проходила мимо, при встрече же с русским, который, в глазах ее, был гяур, она, закутав лицо самым тщательным образом, останавливалась, отворачивалась в противоположную сторону и стояла как мумия до тех пор, пока тот не проходил мимо. До умиротворения края все женщины, кроме старух и девиц, не достигших семилетнего возраста, ходили под покрывалами. Женщины, вышедшие на улицу без покрывала, подвергались палочным ударам. Во время полевых работ покрывало снималось. Такая стеснительная мера не в характере горянок. В аулах, где расположены наши войска, женщины так скоро осваиваются с русскими, что сами первые подают повод к близким отношениям с мужчинами.

Закрывание лица при встрече кроме скромности женщины в некоторых общинах, как, например, у тавлинцев, служит выражением уважения к встретившемуся мужчине. Желая же высказать презрение, женщина проходит не закрывшись и сплюнув в сторону.

В домашнем быту горцы чрезвычайно неопрятны, носят белье и платье до износа и меняют или, лучше сказать, заменяют новым, только когда оно, как говорится, свалится с плеч. О стирке белья они не имеют понятия, и запаса одежды на случай перемены не имеют, оттого к одежде их или постели невозможно прикоснуться – там целый рой вшей. Новое платье шьют, когда старое так изорвется, что носить его уже нет возможности. Но прежде, чем надеть новый платок или рубаху, хозяйка кладет их в котел, примешивает туда золы и сала и таким образом превращает свой новый костюм в грязную сальную тряпку, которую и надевает затем на себя. Такая операция производится потому, что, если женщина наденет чистый новый платок или рубаху, злые языки скажут: она чиста оттого, что никогда не видит в глаза мяса или курдючного сала. Чем богаче хозяйка, тем грязнее и сальнее она одевается. Только несколько аулов, например Ирганай, Могох и Карату, не следуют этому закону. Население этих аулов одевается довольно чисто, даже щеголевато, зато соседи отзываются о них с большой иронией.

– Нет дома сабы хлеба, – говорят они про щеголей, – а на десять рублей надевает платье.

В настоящее время замечаются изменения к лучшему. Теперь, «проходя по улицам, встречаешь щегольски сшитые черкески мужчин, безукоризненной белизны женские платки, покрывала и ситцевые рубахи, из-под которых кокетливо выглядывают из пунцового канауса широкие шаровары, имеющие внизу парчовую каемку».

Вообще, неопрятность и тяжелая работа делали женщин очень непривлекательными, среди них красавицы составляют редкое исключение. Красотой женщин славятся в Дагестане селения Буглень, большой и малый Дженгутай – все три в Мехтулинском ханстве – и отчасти селение Гимры[264].

Тяжелые работы, лежащие на женщине с самых ранних лет, приводят к тому, что они развиваются очень неправильно и быстро стареют, сохраняя надолго только прекрасные и полные страсти глаза – неотъемлемое сокровище каждой. В домашнем быту работает только женщина, она изготовляет войлок, ткет и валяет ногами сукно, сучит шелк, делает из войлока сапоги, подшивает под старую обувь подошвы, смотрит за скотом и домашней птицей, готовит кизяк, таскает с гумна солому и камни для построек.

С рассветом, взяв топор и веревку, женщина гонит ишака в лес за дровами и к вечеру возвращается с двумя вьюками, причем более тяжелый тащит на себе. Словом, нет возможности перечислить все виды занятий женщины, но можно сказать, что трудно увидеть ее сидящей без работы. Мужчина взял на себя только пахоту, посев и сенокос, но собранное и накошенное должна убрать жена. Она переносит в дом на своих плечах собранный хлеб, по кручам и обрывам собирает сено и режет траву на корм скоту, она же должна вычистить и коня.

В некоторых общинах даже полевые работы лежат на женщине, и там с раннего утра видны они на работе в самых отдаленных от аула местах. Женщина разбивает лопатой землю на своей пашне, очищает ее от камней, стаскивая их в кучу или сбрасывая без церемонии на дорогу, и затем пашет, погоняя волов, запряженных парой в просто устроенную соху.

Вся жизнь горянки – это труд, и труд самый тяжелый. Часто можно встретить возвращающимися в аул двух-трех ослов, навьюченных ношей, за ними с еще большей ношей тащится женщина, имеющая, кроме того, за плечами ребенка. Тяжесть ноши привела бы в ужас дюжего работника, но не удивляет ее мужа: он идет позади, напевая песню, праздный и с пустыми руками. Он не направит даже на дорогу осла, если бы тому вздумалось свернуть в сторону пощипать травы: это тоже должна сделать женщина.

Женщина в Дагестане не что иное, как самка для высиживания детей и рабочий скот, не имеющий ни минуты отдыха.

В домашнем быту горца женщина и ишак нагружаются одинаково. Горянка так привычна к тяжелой работе, что при транспортировке провианта для наших войск многие из них являлись добровольно и за положенную плату переносили на своих плечах на расстояние до тридцати верст кули муки в три пуда весом и притом по труднодоступным дорогам.

«В 1862 году, – пишет Н. Львов, – в проезд через Цунта-Ахвахское общество, мне нужно было перевезти два вьючных сундука весом около восьми пудов из одного аула в другой, именно: из селения Тлиссы до селения Тад-Махитль (15 верст расстояния) по очень дурной горной тропинке. В ауле не оказалось лошадей, годных под вьюк, а ишаков пожалели послать и решили джамаатом (обществом) навьючить двух женщин, которые, по приказанию мужей, благополучно донесли сундуки до назначенного места, а прогоны получили мужья».

Вообще, мужчины смотрят на женщин с гораздо большим пренебрежением, чем на рабочий скот, и часто, жалея ишака, муж заменяет его женой.

– Женщина, – говорит он, – может переносить гораздо больше, чем скотина, потому что первая ест чистый хлеб, тогда как ишак питается саманом, да и то в ограниченном количестве.

Разграничение в положении мужчины и женщины делается с самого раннего возраста. Часто можно видеть девятилетних девочек, возвращающихся с реки с огромными кувшинами воды, тогда как мальчики того же возраста, а иногда и старше ничего не делают. Неудивительно, что женщины стареют весьма скоро и делаются горбатыми до такой степени, что в каждом ауле можно встретить несколько старух, ходящих на четвереньках. Помочь жене в работе муж считает делом постыдным и даже в случае болезни жены ни за что не станет исполнять ее работу, а обратится с просьбой к соседкам.

Смерть жены делает горца нищим в полном смысле слова. Не принимаясь ни за что сам и не имея в доме хозяйки, он шляется из аула в аул, выпрашивая себе кусок хлеба. Однако же он выказывает полное презрение своей жене при жизни. Имя женщины служит самым позорным бранным словом, назвать горца женщиной значит глубоко его оскорбить с риском поплатиться за это жизнью. Запуганная и забитая, женщина делается существом глупым, робким и безличным. Соглашаясь на то, что женщина может быть хитра и коварна, мужчина не признает за ней возможности быть умной, потому что Бог не дал ей такого разума, как мужчине. Он твердо в этом уверен, убежден – и по-своему прав. Замкнутость в семейном быту и изолированность женщины со дня ее рождения причина того, что в умственном отношении она стоит гораздо ниже мужчины.

– У женщины ум находится на краю платья, – говорят горцы, – встанет она с места, и ум ее упадет на землю. Пророк сказал: посоветуйтесь о делах с вашими женами и сделайте все наперекор их совету.

Неуважение к женщине простирается до того, что, встречаясь с ней, мужчина приветствует ее словом кошкильды — тем же самым, которое он скажет встречному немусульманину, а следовательно, и гяуру. Встречая гостя, жена принимает его так, как принимает его у нас лакей. Если мужа нет дома, она немедленно дает ему знать о приезде гостя и затем исполняет все, что муж ей прикажет. В отсутствие мужа жена не имеет права потчевать гостя мясом, даже если это самый почетнейший, близкий и дорогой. В присутствии гостя жена стоит в самом отдаленном углу сакли, не принимает участия в разговоре, отвечает только на вопросы мужа и ожидает приказаний[265].

«Положение жены, – пишет Львов, – не любимой мужем, возмутительно. Вечное рубище покрывает ее тело; пренебрежение мужа, беспрестанная брань и частые побои, недостаток и без того скудной пищи, ежедневный тяжкий труд, недостаток времени для отдыха – все это изнуряет ее и состаривает преждевременно».

Даже когда муж любит жену, она все-таки исполняет обязанность слуги, приобретшего расположение господина хорошим поведением. Она пользуется до некоторой степени его лаской и восхищается шутливо-строгим обхождением своего властелина. Приравнять к себе жену, поставить женщину наравне с мужчиной – это недоступно понятию горца. При разработке на Гунибе дорог жители отказались ходить на работу, как выяснилось впоследствии, только потому, что плата за работу мужчинам была положена наравне с женщинами. Если участь женщины в настоящее время до некоторой степени сносна, так это у джаро-белаканских лезгин. Муж обходится с женой ласковее, допускает до разговора с собой, обедает вместе с женой, и она, не нося покрывала, часто не отворачивается от постороннего. Во всем мусульманском мире судьба женщины печальна, но в Дагестане она положительно невыносима, и это, конечно, главным образом происходит от праздности мужчины.

День мужчины проходит в совершенном бездействии. Летом, не обращая внимания ни на какую погоду, с утра и до вечера мужчины собираются около мечети, речки или на гимгах — денное сидение для общей беседы. Стругая палочку, они сообщают друг другу новости или толкуют о нуждах. Но если паче чаяния на гимгах случится так мало народу, что и поболтать не с кем, горец отправляется в суд послушать разбор жалоб, в которых никогда не бывает недостатка.

Между тем в суде толпа понемногу убывает, а вновь пришедший, не замечая сам, подвигается вперед и вдруг очутится перед судом.

– Что тебе нужно? – спрашивает кто-нибудь из членов суда, думая, что он имеет какую-нибудь просьбу.

Тогда только пришедший спохватится, что попал впросак.

– Начальник, саг-ол-сын (будь здоров)! – ответит он и, не решаясь сказать, что пришел только поглазеть, живо придумает какую-нибудь жалобу на человека несуществующего или давно умершего.

Видя, что он говорит вздор, его гонят вон, а горец доволен тем, что убил время. Если же заседаний суда нет, чтобы убить время, он идет к доктору.

– Хаким (доктор), – говорит он, – башка пропал.

Доктор дает ему соду, а мнимый больной, не принимая ее, держит в кармане.

– Хаким, – говорит он, придя на другой день, – курсал (вкус, аппетит) пропал.

Доктор, зная по опыту, что он пришел только для развлечения, дает ему ту же соду. Пришедший лезет в карман, вынимает вчерашние порошки и говорит, что у него есть уже такие.

– Отчего же ты не принял их вчера? – спрашивает доктор.

– Боль сама собой прошла, – отвечает тот.

– Ну, так прими сегодня.

Горец благодарит и уходит.

Так туземец, коротая летний день, доживает до вечера. Каждый вечер аульная площадь бывает занята стариками, а площадь у фонтана – молодежью, собирающейся потолковать, а главное, щегольнуть своим костюмом или оружием. Один приходит туда с ухарски заломленной набекрень шапкой, другой является с раскрашенными усами и бородой или намазывает их бараньим жиром, а те, у кого по молодости не растут усы, раскрашивают себе губы и хлопочут о том, чтобы скорее выросли усы.

Выходя на площадь, каждый старается надеть на себя лучшее оружие. У одного из-под тулупа и поверх пестрой рубашки торчит привешенный кинжал, у другого, более богатого, торчат и пистолеты, у того ноги обуты в персидские башмаки или туземные шерстяные чулки, а у этого поверх чулок надеты красные сафьяновые чевяки.

Сидя или стоя, молодежь шутит, спорит и смеется до тех пор, пока отцы семейств не отправятся по домам. Зимой и этого не бывает – все по большей части сидят около дома и проводят время в созерцательном состоянии.

Развлечения оканчиваются с закатом солнца, и тогда все население закупоривается в своих саклях, группируясь вокруг тлеющего в очаге или камине кизяка и редко одинокого полена. В ожидании ужина правоверные от нечего делать перебирают свои грязные четки и нашептывают молитву.

Над очагом висит котел, в котором варится хинкал, любимая пища горца. У огня копошатся дети, старающиеся согреть обнаженные части своего тела, не закрытые рубищем. Хотя костюм их и имеет претензию на теплую одежду, но, в сущности, они ходят полунагими. Старый полушубок, во многих местах порванный, не закрывающий ни груди, ни живота и с оборванными до плеч рукавами, порванные или во многих местах заплатанные штаны, спускающиеся немного ниже колен, войлочные или кожаные сапоги, чьи голенища едва доходят до лодыжек, так что голени всегда остаются обнаженными, и вместо шапки колпак из войлока или овчинная тулья от старой папахи – вот зимняя одежда детей. Их одевают, только когда они достигнут семилетнего возраста, не моют в течение целой зимы, и оттого лица, руки и ноги детей, не говоря о теле, покрыты толстым слоем грязи. «Кожа на них во многих местах растрескалась до крови. При прикосновении к телу детей чувствуется шероховатость, неприятно поражающая осязание; на вид оно представляется покрытым маленькими бугорками, какие бывают на коже ощипанного гуся. Между этими бугорками нередко красуется чесоточная сыпь. Головы их, несмотря на частое бритье волос, почти всегда покрыты сплошными паршами». Несчастные, грязные и оборванные, они страдают от холода и голода и, с жадностью посматривая на котел и кипящую в нем воду, ожидают остатков ужина…

Котел снят, мясо или хинкал готовы и поставлены перед главой семейства, с которым могут разделять трапезу только взрослые мужчины. Помолившись Богу и взяв в руки спичку, заменяющую вилку, они глотают один хинкал за другим, предварительно обмакивая в толченый чеснок, разведенный сывороточным уксусом (рыдыл-канц). Жена и дети, следя за едой взрослых мужчин, терпеливо ожидают, когда на их долю будут оставлены остатки простывших галушек.

Только самые чадолюбивые отцы допускают к совместному ужину детей, но и тогда лучший кусок принадлежит все-таки главе семейства. Так, если за столом зажиточного горца подается мясо, положим, баранья ляжка, то предплечевая кость поступает детям, плечевая кость – матери, а лопатка, как наиболее вкусная, – отцу. Отнять у отца и мужа почетный кусок не позволят себе ни жена, ни дети, это было бы противно обычаю. Точно так же, если бы отец вздумал взять себе предплечевую кость, то оскорбил бы этим сына, готового остаться скорее вовсе без ужина, чем уступить кому-либо кость, принадлежащую ему по праву, дарованному обычаем. Отец, впрочем, и сам не нарушит обычая и всегда оставит детям худшую часть или остатки от ужина.

В этом отношении в характере горца имеется странное и вместе с тем примечательное противоречие. Он любит своих детей пламенно и безгранично, но по принципу, что в семье он глава и все остальное ниже его, держит детей в отдалении, не обращает внимания на их вид, одежду и не допускает за общий стол.

Летом после ужина горцы часто отправляются спать на свои любимые постели – плоские камни, положенные где-нибудь на площади или у мечети. Таких камней бывает по нескольку, и с наступлением сумерек на каждом лежат люди, укутанные своими шубами. Одни разговаривают, другие курят, третьи засыпают под окружающий говор. Многие из молодых людей отправляются спать на крышу мечети. Женщины выходят на улицу побеседовать после дневных трудов. Они толкуют о хозяйстве, сообщают друг другу сплетни и глядят на детей, играющих в жмурки или преследующих лягушек.

Зимой такие сходки невозможны, и каждая семья после ужина остается в своей сакле.

Кое-как утолив голод, дети, раздевшись донага и укрывшись своими лохмотьями, ложатся спать, хозяйка приготовляет постель для мужа, который молча проводит время в семье, редко оказывает внимание и ласку детям, а с женой не говорит, потому что считает ее гораздо ниже себя, да и нет адата, чтобы порядочный горец проводил время с женщиной. В ожидании пятого намаза он садится на приготовленную постель, поверх которой разостлан небольшой коврик, на который обычно становятся мусульмане во время молитвы, и остается в этом положении, пока не надоест. Зато если в доме случится кунак, тогда гость и хозяин незаметно просиживают далеко за полночь, вспоминая прошлое, сравнивая его с настоящим и предугадывая будущее. В таких случаях пускаются в ход сказки, легенды, предания, и в этом отношении дагестанские жители значительно отличаются от джаро-белаканских. Первые относятся гораздо с большим сочувствием к народной поэзии. Сказки, басни, анекдоты и пословицы казыкумухцев и аварцев, с которыми познакомил нас «Сборник сведений о кавказских горцах», доказывают, что у жителей Дагестана существует народная литература.

У джарских лезгин тоже сохранилось несколько легенд и преданий о грузинской царице Тамаре, Шах-Аббасе Великом, Надир-Шахе и Омар-хане Аварском. Тамару они называют пери, то есть женщиной-духом, полубогиней. Красота ее была, по рассказам туземцев, неземная, и слух о ней распространялся от Востока до Запада, но в своих легендах джарцы не придерживаются хронологического порядка и мешают события и людей по своему усмотрению.

Бедность легенд и сказаний, по словам А. Пасербского, объясняется характером джарцев, привыкших жить только настоящим. По мнению туземцев, говорить о прошлом – праздная болтовня, а заглядывать в будущее и того хуже – просто глупость.

Зарывание огня в очаге служит признаком, что все семейство укладывается спать. Спрятавшись в постель и оставаясь там в чем мать родила, правоверный засыпает, пока не будет призван к утренней молитве. Поздно ночью, убаюкав всех, раздевается и ложится спать усталая и разбитая хозяйка, думая только о том, как бы не проспать рассвета…

Нравственный и физический гнет, тяготеющий над женщиной, заглушил в ней всякое проявление самостоятельности, но не смог заглушить ее страстной натуры. В этом женщина осталась верной себе, и строгая нравственность не является отличительной чертой горянки. Пылкость южной натуры, а в особенности корыстолюбие делают их весьма податливыми на соблазн. Сознавая, что муж ее неограниченный властелин, что он глава, начальник, повелитель, судья, защитник и обвинитель, в руках которого находится ее жизнь и смерть, горянка далеко не прочь от любовных похождений, скрытно от мужа она весьма часто предается разврату в полном смысле слова. Склонность к разврату не стесняет ее в выборе возлюбленного, она очень легко и скоро сводит свои интрижки с неправоверными или гяурами. Значительное число камелий-горянок в городах и укреплениях – фактические свидетельства туземных нравов. «Горянка, бежавшая от своих, едва успевшая укрыться за стенами нашей крепости, ищет уже разврата и, находя его без затруднения, предается ему всем своим существом, на жизнь и на смерть». Поведение камелии-горянки несравненно хуже и циничнее, чем поведение камелий-русских. Хотя туземцы убеждены в целомудрии своих жен и дочерей и хвастают этим, но пронзительный крик ишаков, слышный часто в глубокую полночь где-нибудь за горой недалеко от аула, – верный признак ночного свидания двух любящих или страстных сердец…

Счастливые любовники часто ловко скрывают свои похождения, действуют очень осторожно и, как только заметят, что их подозревают, расстаются если не навеки, то до поры до времени из опасения, как бы муж кинжалом не разорвал их связь навсегда. Бывают случаи, когда ловкий парень подговаривает возлюбленную бежать с ним на некоторое время. Запасшись продовольствием, он похищает любимую женщину, скитается с ней по лесам, пока есть средства к пропитанию, и потом, вполне насладившись, сдает ее на руки посредникам, «чтобы они примирили ее с мужем; себя же не считает перед ним ответственным, так как взятую вещь он возвратил обратно». Любовные похождения происходили чаще между холостыми мужчинами и девушками, и если они кончались без последствий, то кто старое помянет, тому глаз вон. «Но если девушка принялась за таблицу умножения на деле, то множитель должен на ней жениться хотя нехотя». Таким образом наказывался, собственно, не порок, а неумение его скрыть.

В Аварии, в общине Цунта-Ахвах, прозванной соседними жителями скверным ахвахом (Квеше-Ахвах), любовные похождения происходят гораздо проще. Среди бела дня, когда девушки собираются по нескольку на мельницу, чтобы намолоть муки, ватага молодых парней отправляется вслед за ними. Подойдя к мельнице и найдя дверь запертой, парни спрашивают девиц, сколько их собралось, и в ответ получают точное указание числа. Если число молодых людей превышает число девушек, жребий определяет, кому остаться, а кому идти и искать удовольствия у других мельниц. Оставшиеся кидают в окна мельницы свои папахи, которые и разбираются девицами наудачу, кому какая попадется. Дверь отворяется, и парни, вбежав гурьбой внутрь мельницы, отыскивают свои папахи и их временных обладательниц…

Жители того же Ахваха в виде особой любезности укладывают гостя спать вместе с дочерью в убеждении, что он не нарушит обычая гостеприимства, в противном случае гостю на другой день приходится расплачиваться или деньгами, или вступлением в брак. У койсубулинцев был в обычае брак для путешественников за весьма небольшую плату.

Если женщины остальных общин не столь беззастенчивы и не следуют публично такому примеру, то не убеждения и скромность удерживают их в пределах благопристойности, а страх наказания, которое в прежнее время было весьма жестоко. Прежде всего женщина боялась мужа или отца, а потом суда, приговаривавшего ее почти всегда к смертной казни. Горец, поймавший жену на прелюбодеянии, убивает обоих, не подвергаясь за это ответственности ни перед ее родными, ни перед судом общества, но если он убивает любовника и щадит жену, то подлежит кровной мести родственников убитого. Любовник, сумевший избежать смерти, становится кровным врагом мужа, а если жена убита, то и ее родственников. Когда опозоренный муж, не желая быть убийцей, передавал поступки жены на суд общества, виновная приговаривалась к строгому наказанию, состоявшему преимущественно в побиении камнями.

С умиротворением края и с подчинением Дагестана русской власти женщина за прелюбодеяние не подвергается такому строгому наказанию, и в жалобных книгах окружных народных судов можно обнаружить довольно значительное число дел о нарушении супружеской верности, не говоря о скрытых незаконных связях, которых, конечно, гораздо больше, чем открытых и заявленных в суд[266].

Глава 4

Брачные обряды горцев. Песня, музыка и танцы. Рождение и воспитание детей. Болезни и способы их лечения. Народная медицина. Знахари и знахарки. Погребение умерших

Мусульманская религия и горский обычай не запрещают иметь одновременно несколько жен, если только человек имеет средства их содержать, но строго преследуется любовная связь даже с одной женщиной, если предварительно не исполнен брачный обряд.

Смотря на жену как на рабочую силу, горец выбирает сыну невесту красивую, крепкую, дородную, а главное, не ленивую, чтобы была в силах исполнять все тяжелые работы по хозяйству.

«Я помню, – рассказывает Абдулла Омаров, – что в нашем ауле была молодая девушка, дочь бедных родителей, которая каждый день рано утром выходила на площадь, где в летнее время собирали скот для выгона на пастьбу, и, стоя в середине стада, наблюдала кругом, и чуть было заметит, что какая-нибудь корова поднимет хвост, она тотчас же бежала к ней и хватала голыми руками помет, потом клала его в кучу и таким образом собирала в день помета на несколько десятков штук кизяка; осенью же эта девушка ежедневно ходила в поле то с арканом – и приносила приличную ношу бурьяна, то с мешком – и приносила сухой помет с летних выгонов. Жители, в особенности матери, восхищались ею и говорили: вот невеста! счастливец тот, кто на ней женится!»[267] И вот таких-то трудолюбивых девушек и ищут в жены. О том, пользуется ли он расположением будущей жены, горец не беспокоится. Лишь бы ее красота и телосложение соответствовали его вкусу, а о любви, если бы таковой не оказалось у будущей жены, он мало заботится. «Была бы жена, – говорит он, – а любовь сама придет».

На прочность чувств женщины туземец не рассчитывает, зная, что женщина как легко полюбит, так скоро и разлюбит. По его понятиям, один кинжал в состоянии удержать жену в повиновении и удержать ее от предосудительного поведения. К последнему, по мнению туземцев, женщина склонна в принципе: любила она или нет мужчину при выходе замуж – в обоих случаях любовь ее непрочна, скоро проходяща и переменчива.

У джаробелаканцев в конце прошлого столетия каждый молодой человек мог вступать в брак по своему желанию и без всякого принуждения. Без разрешения родителей или опекунов брак не мог состояться, точно так же, как и родители не могли принуждать детей к вступлению в брак. Родственникам и опекунам сирот вовсе не предоставлено было права ни разрешать, ни принуждать их к вступлению в брак раньше пятнадцати лет, но родители могли отдавать дочерей замуж и до этого возраста. Похищение дочерей у родителей, жен у мужей и даже вдов наказывалось смертью. Вдовы также вступали во второй брак не иначе как с разрешения родителей или родственников. Каждый мог иметь четырех жен, и со смертью одной допускалось заместить ее другой, но одновременно иметь пять жен воспрещалось. Только брат с родной сестрой и родители с детьми не могли вступать в брак, но остальное самое близкое родство не соблюдалось: так, отец и сын могли жениться на родных сестрах, брат на жене умершего брата и пр., лишь бы число жен каждого не превышало четырех. Нарушение подобных правил подлежало духовному суду – таро.

Желающий вступить в брак объявлял об этом имаму, который, в присутствии двух свидетелей со стороны жениха, спрашивал родителей или опекунов невесты, а также саму невесту, согласна ли она на такой союз. Когда бывало получено общее согласие, поверенный со стороны невесты в присутствии имама и свидетелей жениха должен был объявить последнему о согласии невесты и получить от него условную плату в пользу невесты. Жених выдавал невесте 7 рублей, которые составляли ее собственность, она имела право требовать эти деньги при разводе и после смерти мужа из его имущества, если не получила их раньше. В этом и заключалась вся обрядовая сторона брака, который нигде не записывался, и никаких письменных актов о браке не составлялось. Имам, не спросивший согласия невесты и ее родителей, подвергался строгому наказанию.

Брачный союз прекращался смертью, разводом и долгим безвестным отсутствием мужа. Женщина, не получавшая никаких известий о муже и не способная содержать себя по бедности, и если при этом родственники отказывались давать ей пропитание, обращалась к имаму и просила его разрешения на вступление в новый брак и на расторжение первого. Имам, убедившись в правдивости ее слов, сообщал об этом кади, который и удовлетворял ее просьбу.

Вдова могла выходить замуж неограниченное число раз, лишь бы находились охотники на ней жениться.

Для развода согласие жены не требовалось. Муж призывал имама, двух старейшин и в их присутствии громко три раза произносил:

– Жена моя, втройне сопряженная со мной браком, да будет от меня свободна.

При этом он должен был кинуть через себя три камня, «отнюдь не произнося при том слов: Бог ведает, иначе развод считался недействительным, и они снова при взаимном согласии могли жить вместе, тогда как при законном разводе муж уже не мог соединиться с прежнею женой».

В настоящее время у горцев брачующимся не предоставляется такой свободы вступать в брак, когда хотят и с кем они хотят. Теперь все хлопоты и труды по устройству судьбы сына отец берет на себя, а мать, как женщина, устраняется от всякого участия в этом деле. За неимением отца его обязанность исполняет ближайший родственник жениха, причем часто не обращают никакого внимания на то, видел ли тот когда-нибудь свою невесту или не видел. Нередко сговор происходит, когда будущим супругам бывает семь-восемь лет.

В Самурском округе не редкость примерные свадьбы. Два отца, находящиеся в близкой дружбе и имеющие один сына, а другой дочь, договариваются между собой для укрепления дружбы сочетать своих детей законным браком, хотя обоим не больше семи лет от роду. Сказано – сделано. Отцы выбирают из числа знакомых мужчину и женщину, и те, представляя собой будущих супругов, отправляются в мечеть и там, исполнив все свадебные обряды, клянутся друг другу свято исполнять супружеские обязанности. Вернувшись из мечети, родители призывают играющих на улице детей, объявляют им, что они муж и жена, и слышат в ответ на это наивный детский смех. Дети становятся взрослыми, смотрят друг на друга как брат на сестру, каждый чувствует симпатию к какому-нибудь постороннему лицу и никак не может свыкнуться со своим положением. Между тем им постоянно твердят, что они муж и жена, и тем окончательно разбивают их дальнейшую жизнь. Кончается тем, что супруги начинают ненавидеть друг друга, и с этих пор в семье начинаются вражда и раздоры. Дело обычно кончается тем, что или муж, или жена обращаются в суд и просят о разводе. Отказ в разводе ведет к убийствам или самоубийствам, а после положительного решения по поводу одного подобного развода являются сотни желающих такого же развода. Таковы последствия обычая, ведущего только к преступлениям и затрудняющего судей.

Обычай раннего сватовства, даже со дня рождения, распространен почти во всех общинах Дагестана. Отец мальчика дает отцу девочки какую-нибудь вещь в виде залога, и малолетние считаются с этого времени женихом и невестой.

Молодой сын ищет красоту, а отец хорошую работницу, сын обращает внимание на стройность девушки, ее умение петь и плясать, а отец – на физическую силу и дородность, необходимые, чтобы выносить тяжелый труд. Тем не менее окончательный выбор невесты принадлежит все-таки отцу, и сын волей-неволей вынужден согласиться с выбором родителя. Часто желание приобрести хорошую работницу пересиливает все остальные побуждения, и люди зажиточные прибегают иногда к негласному браку своих сыновей с девушками или вдовами из низшего сословия, известными под именем чара-хораб, кхо-буххараб, то есть беспомощная, бесталанная. «Хотя такие браки совершаются по всем правилам шариата, который обязует всякого мужа быть мужем не номинальным, но отцы из личных интересов, находя вредным для таких супругов разделение брачного ложа, стараются внушить подрастающим мужьям отвращение к перерослой жене и проповедуют о неприличности сожития с такими женами». Так что последние являются в дом как даровые работницы.

По адату при выходе замуж ни одна женщина не может располагать собой: для вступления в брак необходимо согласие ее родителей, или опекунов, или, наконец, дибира того селения, в котором она живет. Дибир дает согласие в тех случаях, когда девушка совсем не имеет родных или когда те живут далеко, не ближе двухдневного пути.

На этом основании, когда невеста высмотрена, родители жениха посылают к родителям невесты родственника, почтенного человека или старуху, а чаще всего муллу просить руки их дочери. Как и везде, сват или сваха, появившись в доме невесты, первым делом начинают издалека, намеками, вроде «Просим вас сделаться отцом и матерью», а затем перечисляют достоинства своего доверителя, доброту его родителей и рассказывают о его происхождении. Равенство происхождений играет большую роль при заключении брачного союза, и беднейший уздень ни за что не согласится выдать дочь за самого богатого кула, происходящего из крепостного состояния. Преимущественно же брачный союз заключается между близкими родственниками или однофамильцами, в особенности если они богаты.

Родители невесты, чтобы не уронить своего достоинства, не изъявляют сразу согласия на брак, отыскивая какие-либо причины: молодость дочери, незнание, хочет ли она сама замуж, и пр. После нескольких посещений свата они произносят инша-аллах (если Богу будет угодно) и тем изъявляют согласие, но этим дело не заканчивается. Хотя желание девушки во внимание не принимается и согласие на ее брак зависит от отца, тем не менее обычай требует спросить саму невесту: желает ли она выйти замуж за такого-то? Тот же обычай заставляет девушку отказать на первое предложение. Сват идет во второй раз и опять получает отказ, и только на просьбу, повторенную в третий раз, невеста дает согласие. Оттого часто сват ходит за ответом несколько недель.

Получив окончательный удовлетворительный ответ, жених, выбрав трех или более человек, отправляет их в дом невесты с подарками: кольцом, куском шелковой материи, обычно красного цвета, на шальвары, платком и другими принадлежностями женского туалета, количество и ценность которых зависят от состояния жениха. Посланных принимают с почестями и угощают ужином, на который собираются ближайшие родственники с обеих сторон и несколько почетных лиц, без которых в горах не обходится ни одна свадьба. Как только подадут хлеб, тотчас же приносят жениховы подарки, раскладывают их на том же столе и объявляют присутствующим цель прихода поверенных жениха и причину, вызвавшую настоящий ужин. Невеста на этой церемонии не присутствует и часто совсем уходит из дома. Пирующие, заочно благословив обрученных, поздравляют родственников с обеих сторон. Подарки жениха передаются потом невесте, которая, надев кольцо и другие вещи, носит их с этого времени на себе. Подарки остаются в собственности невесты даже в том случае, если жених впоследствии отказался вступить с ней в брак, но если отказ последует со стороны невесты, то подарки должны быть возвращены ему в двойном размере.

Стороны заключают письменный договор, по которому отец жениха или сам жених обязываются внести кебин-хакк, а отец невесты иногда определяет количество приданого, которое назначает за дочерью. Жених дает невесте верхнюю одежду, которую она должна надеть в день брака, постель, одеяло и пр. Вещи эти также составляют собственность невесты, но возвращаются мужу при разводе в том случае, если жена сама захочет оставить мужа. Кебин-хакк – это обеспечение, которое жених делает невесте на случай своей смерти или развода, если он сам подаст к тому повод. Кебин-хакк в действительности не выдается, а только вносится в брачный договор, его величина зависит от взаимного соглашения, но обычно следят, чтобы он не был меньше того, который был получен матерью невесты при выходе замуж за ее отца. Из этого видно, что в Северном Дагестане продажи дочерей не существовало вовсе, а в Южном, именно в Самурском и Кюринском округах и в части Табасарани, родители хотя и выговаривали у жениха некоторую сумму как бы в свою пользу, но только для того, чтобы и ее включить в кебин-хакк дочери.

Что касается собственно калыма, то в тех общинах, где он и существовал, размеры его были весьма незначительны. Так, например, в Игали за девушку платилось 12 гарнцев пшеницы, в Богуляле одна саба (20 фунтов) той же пшеницы или ячменя, в Унцукуле один рубль серебром.

Со времени сговора устанавливается некоторое родство между двумя семействами – они помогают друг другу в работах, невеста посылает жениху подарки собственной работы – кисет, табак, надушенный гвоздикой, или съестное – фрукты, пироги, кувшин бузы и пр.

Если жених отправляется в дорогу, из дома невесты ему посылается закуска, в свою очередь, жених, возвратившись домой, приносит подарки невесте, по большей части жестяной поднос, сундук персидской работы, стеклянную посуду и пр.

По обычаю некоторых общин, невеста должна избегать встреч с женихом при посторонних, но всегда найдется соседка-старуха, которая устраивает свидания молодым. В других общинах допускается, чтобы жених по вечерам мог побыть наедине с невестой и, не стесняясь, прийти в ее дом. Тогда сговоренные проводят так целые ночи, сидя у камина или очага, если только в доме нет мужчины, или их сладкая беседа будет нарушена его приходом. У большинства жителей Дагестана жениху позволено посещать невесту в любое время, а в общине Цунта-Ахвах жених и невеста могут даже спать вместе, но до заключения брака жених не может касаться тела невесты ниже пояса. Одна невеста за нарушение этого обычая убила жениха кинжалом и заслужила за это всеобщую похвалу.

Между сговором и свадьбой часто проходит довольно значительное время, в зависимости от договоренности и желания обеих сторон. «За месяц, – пишет Н. Львов, – или недели за три до дня вступления новобрачной в дом мужа они ежедневно приглашаются своими родственниками, которые угощают их самыми вкусными яствами и питиями. Каждый из молодых, отдельно отправляясь в гости, ведет за собою почетную свиту мужчин и женщин, на долю которых, благодаря их патронам, достается немалая часть их вкусных яств. Во время нахождения жениха или невесты у пригласивших их родственников дома последних наполнены гостями, принимающими непритворное участие в радости виновников пирушки. Каждый старается быть веселым, развязным, и многие острят самым забавным и приятным для самолюбия жениха образом. Там поются веселые песни, аккомпанируемые стуком бубна (жирхен), происходит оживленная пляска, под звуки трехструнной балалайки (пандур) поются вприпляску импровизованные песни любви, или происходит между женщиной и мужчиной шуточная брань, импровизированная стихами, также нараспев и вприпляску. Рог, наполненный бузою или чабою, сопровождаемый криком обносчика «воре-шораб!» (берегись, дошла очередь!), беспрерывно обходит гостей, составляющих собою тесный кружок, посредине которого красуется большое медное блюдо или деревянный лоток сомнительной опрятности, наполненный чуреками, сыром, колбасой, вяленой бараниной, таким же курдючьим жиром, луком, медом, виноградом и другими фруктами. Угощаемая своими родственницами, невеста имеет удовольствие, так же как и жених, слышать от женщин множество приятных замечаний и намеков относительно положения, в каком она будет находиться в день вступления ее в дом молодого мужа, для чего советуют ей, не стесняясь, кушать больше, чтобы до того времени укрепиться в теле; вместе с тем они, как опытные, считают необходимым сообщить ей обо всем, что каждая из них волей-неволей испытала во время первой уединенной встречи с мужем, и если от открываемых секретов невеста конфузится, то ее ободряют словами: «Такой существует адат, так Бог повелел».

Когда все приготовлено, когда окончены переговоры относительно кебина, жених перевозит невесту к себе в дом. За несколько дней до этого молодые девушки отправляются в горы собирать траву, которой набивают тюфяки невесты. Тюфяки шьются из толстого пестрого холста или паласа, набиваются мягкой травой, а подушки шьются из простого холста или грубого ситца и набиваются шерстью.

Три дня перед свадьбой или, лучше сказать, перед вступлением новобрачной в дом мужа, идут угощения, молодые парни веселятся в доме жениха, молодые девушки – в доме невесты. В это время жених и невеста, одевшись в лучшие наряды, сидят неподвижно, не принимая никакого участия в общем веселье. В конце третьего дня дом жениха пустеет, и он готовится встретить невесту. В день перехода невесты к жениху в обоих домах с раннего утра заметна суматоха: в доме невесты набивают тюфяки, укладывают приданое, а

жених у себя хлопочет о предстоящем угощении, посылает за водкой, готовит бузу, покупает баранов, режет их и готовит обильную пищу для гостей. После этого жених уходит из дома к товарищу или родственнику, который назначается дружкой, и возвращается только перед сумерками.

Обычно накануне после вечернего намаза происходит акт бракосочетания. Дибир или кади отправляется сам или посылает несколько доверенных лиц спросить невесту, желает ли она выйти за такого-то и доверяет ли таким-то лицам исполнить за нее обряд бракосочетания?

По мусульманскому закону, бракосочетание – это простое заключение договора между мужчиной и женщиной, и потому по-аварски оно называется магари-тлэ, что в переводе означает заключение брачного торга. Все горцы допускают при исполнении обряда бракосочетания отсутствие жениха и невесты, вместо которых могут быть посланы доверенные (векиль). Последние, будучи уполномочены со стороны жениха и невесты, в присутствии двух свидетелей приступают к совершению обряда или в сакле, или отправляются в мечеть, под окнами которой и у дверей ставятся часовые, чтобы кто-нибудь из недоброжелателей или злых людей не подслушал, когда будет совершаться брак. У дагестанских горцев существует совершенно тождественное чеченскому суеверие, что завязыванием узелков при ответах жениха можно его заколдовать и сделать неспособным к исполнению супружеских обязанностей. Чтобы предотвратить такое несчастье, и ставятся часовые у мечети.

Дибир, взяв правые руки брачующихся или их представителей, приступает к обряду. По большей части при этом присутствуют отец невесты и сам жених.

Соединив ладони рук брачующихся так, «чтобы пальцы были протянуты и не касались тыльной поверхности кисти руки, причем большой палец жениха должен находиться несколько выше пальца векиля невесты», дибир кладет свой указательный палец на большие пальцы брачующихся и произносит молитву.

– С помощью и соизволения Бога, – читает он, обращаясь к доверенному невесты, – и по пути, указанному пророком, за столько-то денег кебина отдаешь ли ты свою дочь этому человеку?

Так как доверенным со стороны невесты бывает большей частью ее отец, то он, повторив вслух слова молитвы, произнесенной дибиром, изъявляет свое согласие в следующих словах: «Я отдаю мою дочь в законные жены такому-то за столько-то батманов меди или за столько-то быков или коров, за такое-то количество пахотной земли или за столько-то денег и такое-то платье, по повелению Божию и по закону Магомета».

То же самое повторяет дибир, обращаясь к жениху или, при отсутствии последнего, к его доверенному, и заканчивает вопросом: берешь ли?

– Я добровольно (или по доверенности от такого-то) беру в законные жены такую-то и за то-то, – говорит жених или его представитель.

Слова эти повторяются три раза.

Дибир или кади снова перечисляет все заявленные ему пункты договора и спрашивает согласия обеих сторон. По окончании этого поверенные опускают руки, кади шепотом читает молитву и в заключение произносит фатиха, то есть совершилось. «Аминь!» – повторяют присутствующие, и обряд бракосочетания считается оконченным. Без соблюдения всех этих условий брак считается незаконным.

«Да будут благословенны!» – слышатся со всех сторон голоса присутствующих, которые в лице поверенных поздравляют молодых.

Из мечети все отправляются в дом жениха, где застают толпу шумной молодежи. На этот раз комната убрана паласами и войлоками и освещена несколькими чирахами, или нефтяными фитилями.

Самое почетное место предоставляется духовенству, подле него по одну сторону усаживают будуна (помощник кади или муллы), а по другую – ближайших родственников жениха и невесты, остальные размещаются где придется: более почетные в сакле, а остальные на дворе. Подают обильный ужин, которым хозяева стараются насытить самых почетных гостей, затем, что останется от них, передается менее почетным и, наконец, женщинам. Последние, по адату, должны довольствоваться оставшимся от мужчин. По окончании ужина старики и духовенство удаляются, а молодежь пирует. Жених на этом собрании не присутствует, он, как мы уже говорили, переселяется к одному из близких друзей или родственников, принимающих на это время название дружки, или товарища жениха, и, в свою очередь, гуляет там со своими приятелями.

Молодая переходит в дом мужа или в тот же день вечером, или же на следующий день, причем с раннего утра девушки с песнями таскают в дом жениха приданое молодой. Оно состоит из подушек, тюфяков, корзин разного вида и посуды – медных подносов, кувшинов, котлов, пустых бутылок, чашек, стаканов и разных безделушек.

В общинах аварского племени, как только начинают таскать приданое, молодая оставляет дом родителей и отправляется к ближайшему родственнику, чтобы там приготовиться к встрече с мужем. Здесь ее потчуют всем, что есть лучшего, и сажают на самое почетное место. От любых предложений невеста отказывается, и почти всегда приготовленные кушанья остаются нетронутыми.

С наступлением сумерек перед домом, где находится молодая, под предводительством младшего дружки, который носит неблагозвучное название ишак (гама), появляется целая толпа почетной свиты, отправленной мужем за молодой женой. Остановившись у дверей, посланные просят разрешения войти и, получив его, переступают порог сакли с молитвой, приветствуют присутствующих и садятся рядом с молодой.

Уничтожив все приготовленные кушанья, пришедшие просят хозяев отпустить молодую к ее мужу, те соглашаются не иначе как после третьего повторения просьбы. Тогда молодая, напутствуемая благословениями приютивших ее хозяев, отправляется в дом мужа.

В других общинах Дагестана молодая переходит в дом мужа в сопровождении лишь двух пожилых женщин.

В начале XIX века в андийских общинах существовал обычай, согласно которому жених приходил за невестой в сопровождении нескольких приятелей, брал ее к себе на плечи и относил в свой дом при большом стечении народа.

Вступление молодой в дом мужа почти во всех общинах Дагестана сопровождается особой церемонией.

На этот раз невеста бывает одета в шелковое платье, увешана большими металлическими пуговицами, цепочками и другими украшениями. Она закрыта черной вуалью и идет в дом жениха медленно, шаг за шагом – таков обычай. Последний особенно примечателен в селениях Чох и Гергебиль. Там родственники и друзья жениха усердно упрашивают невесту идти в его дом. После долгих уговоров невеста выходит за ворота и, сделав шаг, останавливается. Родственники снова упрашивают, кланяясь до земли, и заставляют ее сделать еще один шаг. Каждое упрашивание родственников вызывает только один шаг упрашиваемой, и если дом жениха далеко, то путешествие невесты выходит очень долгим. Эта медлительность породила в Дагестане особую поговорку. «Движется как гергебильская невеста», – говорят дагестанцы про того, кто медленно идет или едет.

У казикумухов (лаков) перед невестой несут зажженные фитили, за ними следует женщина с подносом на голове, на котором лежит обычно хлеб и халва.

Песни девушек, окружающих молодую, слышны с самого начала ее выхода из дома. Толпа народу – старые и молодые, мужчины и женщины – замыкает шествие. Впереди видна площадь, там собравшиеся односельцы жениха загораживают вход с улицы, не пускают церемониальную процессию невесты и требуют выкупа. Хлеб и халва с подноса переходят в их руки – и выход на площадь свободен.

У ворот жениха давно ждут появления невесты, мать жениха держит чашку, полную муки, перемешанной с кишмишем и сахаром.

– Да принесешь ты к нам благополучие, счастье и богатство, – говорит она невестке, рассыпая муку на молодую и ее подруг. – Да не умрешь ты, пока не увидишь правнуков у своих колен.

У аварцев мать новобрачного держит тарелку с медом и, обмакнув в него палец, мажет им губы молодой и приглашает ее войти в дом. Молодая, не обращая внимания на приглашение, облизывает губы, но, по обычаю, существующему у всех горцев, не двигается с места, ожидая подарка. Тогда навстречу ей выводят ослицу, которая потом поступает в ее собственность, ей хотят отрезать ухо, но молодая не соглашается. Она по-прежнему не хочет идти дальше – она недовольна подарком. После долгих переговоров взамен ослицы выводят корову, а еще лучше, если лошадь. Принимая подарок, молодая соглашается, чтобы лошади отрезали ухо, приветствуемая поздравлениями, выстрелами и песнями, входит в приготовленную для нее комнату и прячется вместе со свахами и подругами за красной ситцевой занавеской или просто за ковром, отделяющим угол комнаты. Мужчины не имеют права входить в эту комнату, и она наполняется одними женщинами и девушками.

Пришла в дом невеста, да нет жениха – он пирует у товарища. Зурна, балалайка и барабан, пение, пляска и всеобщая попойка – вот чем заняты пирующие. Общество жениха разнообразнее общества невесты: там, где пирует жених, допускаются и молодые девушки, которые только поют и танцуют.

Песни горцев не имеют никаких особых отличий. Как и в других восточных песнях, воспевается любовь, красота женщины, подвиги какого-либо героя, прославившегося храбростью, или, наконец, удальство цевекханов (предводителей). Исполняются они высоким грудным голосом, некоторые имеют очень заунывный мотив. Песни свои туземцы исполняют всегда вдвоем. Нагнувшись друг к другу, почти к самому уху, и прикрыв наружную сторону щеки ладонью, как бы стремясь, чтобы голоса слились в одно целое, поющие тянут песню высоким крикливым альтом.

Любовные и религиозные стихи народ очень уважает. Чем фантастичнее и баснословнее рассказ, тем с большей жадностью слушатели упиваются им, «чем неправдоподобнее рассказываемые события, тем охотнее верят в действительность их».

Слушатели за каждым куплетом поощряют певцов словами: хай, хаай, выкрикивая их в такт песне. «Ай, да спасибо, молодцы», – скажут непременно слушатели по окончании песни и переходят к другим увеселениям – поглазеть на танцующих или послушать музыку.

Музыкальных инструментов немного: лялю – камышовая свирель; ляляби — две камышинки, связанные вместе, оба употребляются преимущественно пастухами, зурна — нечто вроде нашего рожка, барабан (кили) и балалайка (комус или пандур), бубен (жирхен) и скрипка о двух струнах.

Несмотря на незатейливость музыкальных инструментов, горцы пляшут с большим увлечением – и не только под музыку, они готовы плясать, если им будут отбивать такт в ладоши, в доску, таз и т. п. Как ни старался Шамиль искоренить пляску, как ни преследовал за нее, туземцы не оставляли этого рода увеселения. Собираясь по ночам в подвалах и конюшнях, они тайком от шпионов предавались разгулу и веселью – устраивали танцклассы и плясали лезгинку.

Каждый желающий танцевать выходит на середину круга, делает общий поклон и затем уже начинает танец. Он идет сначала медленно, едва переступая с ноги на ногу, как бы нехотя, и посматривая искоса на толпу девушек, стоящую отдельно. Если музыка играет слишком медленно, не по вкусу танцора, он, обращаясь к музыкантам и хлопающим в ладоши, начинает сам хлопать быстрее, заданный им ритм подхватывают музыканты и зрители, и танец продолжается.

– Ай Девлет-кан чих! – говорит он одной из девушек.

Девлет-кан выходит на середину.

«Пляска, – пишет Пржецлавский, – производится всегда в кружок, с поворотами направо и налево, а при встречах один из танцующих делает несколько па назад и потом уже поворачивается к одному направлению. Танцующие, делая круг направо, держат правую руку с сжатою кистью против лица или шеи, а левую руку – на отлете несколько назад, при повороте налево положение рук переменяется. Лезгинку женщины танцуют в три мелких па, мужчины же па импровизируют».

Горский этикет требует, чтобы мужчина оканчивал танец после дамы и отступал в толпу так, чтобы дамам быть лицом к кавалерам и наоборот.

Танец горцев отличается от бойкой лезгинки жителей равнины. Большая часть горных жителей пляшут нечто вроде лезгинки, но в их пляске, в особенности у тавлинцев, нет тех живости и отваги, которые так характерны для этого танца. Пляшущие кружатся друг около друга, нагнув голову, подняв кисти рук на уровень плеч и делая небольшие однообразные па ногами. Женщины, опустив рубашку и концы своих платков и горизонтально подняв руки, «точно как распятые ходили взад и вперед медленными шагами, как бы скользя, и при этом делая концами рук разные фигуры, то сжимали пальцы в кулак, то открывали их».

Другой танец исполняется двумя шеренгами – женщин и мужчин. Обе шеренги, встав лицом друг к другу, в такт хлопков то отступают, то наступают, затем переходят опять в лезгинку, причем каждый кавалер танцует со стоящей напротив него дамой, а самый порядок танца начинается с правого фланга.

В разгар пляски более ловкие и горячие танцоры стреляют под ноги своим дамам из пистолетов, заряженных пулями, а другие, сняв сапоги и зажав в зубах клинок шашки, пляшут то вприсядку, то на кончиках пальцев, перекидывая под коленями из руки в руку два обнаженных кинжала. «Щебенка раздирает им ноги до крови, и потому иногда догадливый хозяин приказывает усыпать место, выбранное для танцев, саманом». Несмотря на это, горцы веселятся, и веселятся от души.

Далеко за полночь начинается торжественное шествие жениха к молодой супруге. Его провожает толпа только из одних мужчин. При их приближении свахи и подруги отводят невесту в назначенную для молодых комнату. Повалявшись на приготовленных постелях и проверив, будет ли удобно молодым, все девушки выходят во двор и встречают жениха песнями. Молодой входит к супруге, и толпа расходится, у дверей комнаты остается только один товарищ жениха караулить, чтобы кто-нибудь из посторонних не подслушал молодых. У казикумухцев (лаков) караул соблюдается весьма строго, а вот у горцев аварского племени дружки и свахи, обязанные следить за этим, изменяют новобрачным и позволяют молодежи подслушивать в самом удобном для этого месте. Окружив саклю почти со всех сторон, любопытные слышат каждое слово новобрачных, смеются и подтрунивают над ними. Так продолжается иногда несколько дней, пока молодой муж не пригрозит любопытным оружием, а иногда и не приведет своей угрозы в исполнение. Так, в 1869 году житель селения Бетль Аварского округа Халип-Хапи-оглы ранил кинжалом односельчанина Гусейна Хаджиов-оглы за то, что тот подслушивал ночью у окна новобрачных.

В некоторых общинах в сакле молодых остаются ночевать двое из родственниц невесты, провожавших ее в дом жениха. «Здесь участие этих женщин выражается в сценах еще более цинических, чем какие бывают в свадебных обрядах у низших классов некоторых славянских народов на другой день, – от показаний свах».

В шамхальстве Тарковском и ханстве Мехтулинском в случае, если невеста оказалась нецеломудренной, молодой выстрелом из окна возвещает об этом публике и изъявляет затем неудовольствие ее родителям за дурной присмотр за дочерью. У джаро-белаканских лезгин выстрел означает совершенно противоположное и служит объявлением радости молодого и выражением признательности тестю и теще за девственность дочери. У жителей Нагорного Дагестана обычая стрелять из окна не существует.

«Не отвергая того, – говорит Н. Львов, – что девица должна тщательно сохранять целомудрие, они вместе с тем не претендуют за потерю его. Такая непретендательность основана на существующем с незапамятных времен у горцев убеждении, что девушка-горянка легко может лишиться своей невинности без участия мужчины от тяжких работ, которыми девушки начинают заниматься с очень ранних лет, от лазанья по скалам и прыганья через рвы. Кроме сказанных причин, этому способствует женское очищение, начинающееся у горянок очень рано. Последнее предположение, по словам ученых, основано на учении некоторых толкователей Корана».

На другой день, рано утром, товарищ жениха будит молодого и ведет его в куллу, где он должен купаться каждое утро, при этом, по обычаю казикумухцев, молодой берет с собою кусок халвы, чтобы отдать ее первому встречному, а охотников на это весьма много, так что всегда найдется несколько человек, караулящих молодого. Совершив утреннюю молитву и окунувшись несколько раз в ванну, молодой опять отправляется к товарищу, где и остается до вечера.

Весь этот день зурна гудит до поздней ночи, гости танцуют, молодежь джигитует, и на улице, перед домом молодых, стреляют из ружей и пистолетов. Толпы народа снуют взад и вперед, а женщины смотрят с террас своих домов, укутанные в свои покрывала. Они любуются, как молодой джигит, бросив поводья, на всем скаку встанет на лошади вверх ногами, как, проскакав в таком положении довольно порядочное расстояние и выстрелив несколько раз из ружья, он, легко и ловко перевернувшись, сидит уже на своем азиатском седле. Несколько слов одобрения – и он снова решается на подобную рискованную и опасную штуку…

Нагулявшись вдоволь, гости расходятся, молодой возвращается домой и вступает в свои права. Три дня молодая остается в сакле безвыходно, а на четвертый идет по воду. Закутанная с ног до головы покрывалом, не глядя никуда, кроме как на свои ноги, она отправляется к бассейну в сопровождении толпы девушек. У бассейна ее ожидает целая толпа молодежи, и как только она зачерпнет воды, тотчас же ее кувшин арестовывается и не освобождается до тех пор, пока молодежь не получит в подарок хлеба и халвы.

С этих пор молодая может ходить одна за водой и в гости, но не к родителям, к ним она идет только по приглашению, и по случаю ее прихода бывает пир и угощение. Сделав подарки ближайшим родственникам мужа и получив от них подарки взамен, молодая вступает в обязанности хозяйки или, скорее, работницы мужа[268].

Несмотря на легкость заключения брака, в Дагестане довольно часто похищают невест. При согласии похищенной и ее родителей на брак дело кончается свадьбой и выдачей женихом кебин-хакка, с тех, кто пособлял ему увезти невесту, взыскивается штраф. Но если родители не согласны на брак, то у аварцев взыскивается с похитителя в пользу джамаата цахис (зуб меняющий), скотина такого возраста, когда она меняет свои зубы, в прежнее время, кроме того, взыскивалось сто овец или 30 рублей в пользу хана и отламывался один из углов дома. Сам же похититель изгонялся на три месяца из аула и по возвращении должен был угостить родственников похищенной. При преследовании бежавших родные девушки могут убить их безнаказанно, но, с другой стороны, беглецы могут скрыться от преследования в любом доме. Отказать им в приюте всегда считалось предосудительным, и каждый хозяин охотно не только даст приют, но и примет на себя функции посредника в примирении похитителя с родственниками девушки. Он обязан только развести приютившихся по разным комнатам, иначе платит штраф. Примирение оканчивается обычно приличным угощением со стороны жениха.

Если же родители против или сама девушка не согласна выйти за своего похитителя, то она возвращается в дом родителей, а похититель изгоняется из селения на срок от трех месяцев до одного года. Убивать похитителя после возвращения девушки в дом родителей запрещено адатом.

Увоз девушки, имеющей жениха, и женщины от мужа преследуется как кровная обида по убийству. Муж увезенной женщины может развестись с ней и помириться с похитителем за условленную плату. Последний после этого должен на ней жениться или принять очистительную присягу, что не имел с ней сближений. Если женщина или девушка покажет, что она беременна от того, к которому бежала, то он обязан на ней жениться и считается отцом будущего ребенка. В таком случае жениху возвращаются все издержки по сватовству.

Молодая жена, вступив в дом родителей мужа, становится помощницей своей свекрови, старающейся свалить все работы на невестку, так что та не знает отдыха ни днем ни ночью. Свекровь, помыкая ею, заставляет ее испытывать те же страдания, которые сама вынесла в молодости. Стараясь восстановить сына против жены, свекровь заставляет его обходиться с ней точно так же, как его отец в свое время обходился с ней. Советы матери-свекрови, к несчастью, не остаются без последствий и нередко исполняются буквально. Рассердившись на жену, муж без всякой видимой причины или за какие-нибудь пустяки бьет ее до полусмерти и часто в порыве бешенства и необузданного гнева рубит ее кинжалом, стреляет в нее из пистолета, и, если несчастная не успеет уклониться от ударов рассвирепевшего мужа, падает жертвой его ничем не ограниченного своеволия. Тот горец считается еще добрым мужем, который швыряет в жену первую попавшую ему под руки вещь, например башмак, щипцы, чашку и т. п. Натешившись вдоволь, муж еще сетует на жену и жалуется на свое положение. «Эта женщина, – говорит он, – заставит меня состариться раньше времени».

Подобные ссоры не редкость. Крики и вопли, ежедневно слышные в ауле, часто привлекают целые толпы народа, приходящего полюбоваться на душераздирающие сцены семейной жизни горца. Терпеливо перенося капризы, брань и побои, молодая видит залог своего спокойствия только в слепом повиновении родителям мужа и ждет перемены к лучшему в будущем, когда, по строю семейной жизни горца, роли переменятся и тираны сделаются страдальцами, а страдальцы – тиранами.

«Горцы, – говорит Львов[269], – достигнув почтенного возраста, когда и здоровье не позволяет заниматься хозяйством, передают все свое состояние, исключая деньги, детям, которые, в свою очередь, сделавшись независимыми хозяевами, оказывают родителям полное пренебрежение, в особенности матери. Непечатная брань (такая брань не осуждается горцами, хотя бы она произносилась женщиной или девушкою, что часто можно слышать), достающаяся иногда на долю стариков, нередко побои и различные оскорбления переносятся ими с бессильным ропотом. Стариков не сажают с собою за стол, особенно когда есть в доме чужой человек, не обмывают, не обшивают их, дурно кормят и чего-чего не претерпевают они в старости лет». Словом, стариками, которые, по обычаю, пользуются почетом в народе, пренебрегают родные дети.

Такою-то благодарностью пользуются горцы от детей взамен душевной любви, которую они питают к ним, когда те находятся в младенческом возрасте. «Не все мужчины, к какой бы нации они ни принадлежали, способны так пламенно выражать любовь к детям, как горцы. Они нянчатся с ними целое лето, когда мать занята полевыми работами, и делаются нянькою в полном смысле этого слова, ухаживая за детьми и исполняя все – не только без отвращения, но с особенным наслаждением».

Отсутствие родительской ласки и суровый вид, принимаемый отцом и матерью каждый раз, когда им приходится говорить с ребенком, причина того, что сыновняя любовь к родителям неизвестна дагестанцам. «До сих пор, – пишет Абдулла Омаров, – не могу дать себе отчета, чувствовал ли я к нему (отцу) когда-нибудь любовь, как к родителю. Мне кажется, больше всего я имел к нему чувство уважения и страха, какое подчиненный питает к своему строгому начальнику. Этим я не хочу сказать, что я его мог ненавидеть или когда-нибудь ненавидел. Напротив, я почитал его больше, чем всех других, но только как единственного человека, имевшего право распоряжаться нашим домом, заботившегося о благосостоянии нашем и имевшего неограниченную власть надо мной. Его присутствие меня тяготило, а когда он уходил из дому, я чувствовал себя свободнее. Что же касается до матери, то я любил ее. Она меня ласкала и часто уступала моим капризам. Мое расположение к ней тем более усиливалось, что в моих глазах она была слабее относительно отца и казалась беззащитной; я никогда не видел, чтобы отец плакал от чего-либо или чтобы когда-нибудь била его мать; даже и в то время, когда он обижал ее, она не говорила ему ничего обидного, только плакала, и он всегда оставался грозным победителем. Но сказать по совести, едва ли я питал и к ней нежную любовь. Не помню, чтобы когда-нибудь я поцеловал ее, да и ни за что бы я на это не решился; даже не говорил ей ласкательных слов, как другие дети, хотя весьма немногие говорят: «Да будешь ты, мама, здорова! милая мама, доброе сокровище мое!» и проч. А когда говорила она мне ласковые слова, то я сердился; если же это было в присутствии других, то очень конфузился. Мне казалось, что она нарочно обманывает меня, чтобы только я послушался ее. Обычные буттай (папа), бабай (мама) мне казались не больше как собственными именами».

В общем итоге семейной жизни горца выходит все-таки, что самая печальная участь приходится на долю женщины. Хорошо еще, если она имеет многочисленную родню, которая, по обычаю, может заступиться за нее и если не облегчить ее положение в семье, то по крайней мере потребовать развода. Последний производится весьма легко и часто случается между туземцами.

Расторжение брачного союза – одно из самых обычных явлений в жизни дагестанцев. Причины, побуждающие горцев к разводу, редко бывают основательны, а незначительный кебин позволяет мужчине легко найти средства для приобретения новой подруги жизни. С целью, по возможности, прекратить разводы, Шамиль постановил, чтобы муж, отпуская жену, выдавал ей кроме кебина все то, что жена принесла ему из дома родителей, а если с женщиной отпускались и дети или когда развод проходил во время беременности, муж обязан был дать содержание: детям – до совершеннолетия, а жене – до вторичного выхода замуж или до окончания беременности. Последний срок, по правилам шариата, мог продолжаться до трех лет, то есть до возобновления известных физических отправлений женщины.

Против такой неприятной меры горцы применяли сначала хитрость такого рода: отпуская жену, муж находил свидетелей, которые подтверждали, что все имущество, находящееся в доме, принадлежит не хозяину, а продано или взято на время. После такого заявления женщина теряла право на собственность и уходила из дома мужа в самом безвыходном положении.

Против этого нехорошего, по выражению Шамиля, обычая он издал низам, или постановление, согласно которому все движимое и недвижимое имущество горца, находящееся в его доме или в его руках, признается его неотъемлемой собственностью до тех пор, пока он окончательно не обеспечит жену, с которой разводится, всем, что ей следует, и только уже затем имущество могло быть передано в другие руки.

Относительно развода одно из правил шариата гласит, что «если разводимая жена осталась девственной на брачном ложе, то должна получить только половину условленного калыма». Дагестанские мужья торопились воспользоваться и этим, но Шамиль поспешил на помощь беззащитной женщине и постановил, что муж, пробывший наедине с женой несколько минут, обязан выдать ей при разводе весь кебин сполна.

Признавая, однако же, неоспоримым, что для людей неблагонамеренных нет правила или закона, которого нельзя было бы обойти, мы должны сказать, что находилось весьма много горцев, которые умели обходить оба постановления имама. Обычно муж, решившийся развестись с женой, перед совершением этого акта начинал льстить жене и лаской вызывал ее на благодарность, фактическим выражением которой бывал назру, то есть завещание или, лучше сказать, уступка имущества податливой жены в пользу мужа. Против такого поступка, как и против всякого добровольного соглашения, Шамиль не мог прийти на помощь со своими законами, и горец по заключении назру подыскивал удобный предлог и тотчас же разводился с обманутой им женой.

Для совершения развода муж призывает муллу и свидетелей и при них объявляет, что отпускает свою жену, после чего читаются молитвы из Корана. Расторгнутый брак не кладет на женщину никакого пятна. Если жена первая изъявила желание развестись с мужем, то она лишается права на получение кебина.

Дети остаются при отце, и на этом основании после развода женщина не может снова выйти замуж раньше чем через три месяца, которые необходимы для обнаружения ее возможной беременности. Тогда будущий ребенок должен быть взят его отцом. Женщина, не имеющая защиты в лице родственников, не может сама требовать развода ни по обычаю, ни по основным исламским законам, и ей не остается ничего, кроме как покориться и выносить деспотизм и гнет в молодом и зрелом возрасте от мужа, а в старости – от детей.

Вообще, в семейной жизни горца нет ничего, что можно было бы назвать счастьем. Бедность, отсутствие откровенности, любви, частая вражда и ссоры между супругами, с одной стороны – безграничная лень, с другой – невыносимо тяжкий и беспредельный труд.

Рождение сына дает некоторые, впрочем весьма незначительные, права женщине. Но если она имеет несчастье быть бесплодной или рожать дочерей, то окончательно теряет к себе всякое уважение и любовь мужа, который, чтобы досадить ей еще больше, женится на другой.

Вот почему все горянки так страстно хотят иметь детей, в особенности сыновей. Бесплодная женщина часто прибегает ко всем возможным способам, чтобы только сделаться беременной. В таком случае все приметы, созданные народным суеверием, пускаются в ход. Она отправляется к знахарке, которая ведет ее на кладбище и после совершения намаза делает над ней разные нашептывания и ощупывания. Когда она возвращается домой, такую женщину сажают на решетчатый табурет, под которым в жаровне курятся разные травы. Но если все эти средства не помогают и, к несчастью для первой, вторая жена родит сына, старшая жена становится служанкой своей молодой соперницы – и насмешкам и глумлению от счастливой соперницы нет конца.

Беременность не избавляет женщину от тяжелых работ, и только за несколько дней до родов она перестает таскать огромные вязанки дров, впрочем, из одного опасения повредить будущему младенцу. Перед родами женщину холят, насколько это возможно по характеру и достатку мужа. Ей позволяют готовить для себя кушанья, какие она сама пожелает, дают масла и фруктов, полагая, что запрещение в этом случае отражается не на женщине, а на младенце. Народ убежден, что, если во время беременности женщине хочется бараньей печенки и не удается съесть, ребенок может родиться с красным пятном на щеке. Беременная женщина не должна смотреть на зверя, чтобы будущий малютка не сделался на него похож, посмотреть на зайца – значит родить малютку с заячьей губой. По этим причинам хороший муж старается предохранить жену от любых обстоятельств, способных изуродовать будущего сына или дочь. Точно так же он всеми мерами старается облегчить роды и прибегает ко всем средствам, которые народное представление считает действенными. Если женщина во время родов сильно страдает и не может разрешиться, просят кади, чтобы он покачал деревянную будку, на которой он читает молитвы, то тащат из мечети солому, чтобы окурить ею больную, то просят кади написать талисман, его омывают водой, которую дают пить страдалице. Если все эти средства не помогают, просят человека, который кого-нибудь убил, чтобы он выстрелил под окнами больной. Часто долгие мучения приписывают дурному глазу, и тогда у тех, кто проходит мимо дома страдающей и кого могут заподозрить в порче, отрезают угол одежды. Куски эти, считающиеся нечистыми, сжигают, чтобы уничтожить силу дурного глаза.

Рождение дочери неприятно отцу, рождение же сына составляет его гордость и немалое удовольствие. В Тилитле существует обычай, согласно которому отцу, произведшему на свет семь сыновей, дается как бы в награду особый участок земли. Первый поздравивший отца с рождением сына получает подарок: теленка, барана и пр.

– Да будет младенец благочестив! – говорит духовенство, принося поздравление.

– Да будет славным джигитом, – говорят соседи, собирающиеся на пир, устраиваемый по этому случаю.

Для защиты родильницы от злого духа кладут около нее Коран, а для поддержания и восстановления сил у казикумухцев готовят особое женское блюдо под названием курч. В кипящую в котле воду насыпают столько муки, что образуется густое тесто. Сняв котел с очага, делают в середине теста углубление, в которое наливают топленого масла с медом. Почти каждая родственница, приходящая поздравить или проведать больную, приносит с собою курч, которым и кормят родильницу целую неделю.

Через неделю или более после родов новорожденному дают имя. Устроив приличное угощение, зарезав барана, приготовив целую кадушку бузы, пшеничных хлебов и пр., отец новорожденного приглашает кади и созывает гостей. Часто родители не сходятся между собой, какое имя дать младенцу. Муж хочет одно, а жена другое. Первый настаивает, например, чтобы дать имя в честь своего отца для сохранения имени своего рода, так как дед и прадед звались этим именем, жена же, имея в виду некоторые выгоды, настаивает, чтобы дать имя ее убитого брата, о чем особенно просит ее вдова убитого. Горцы стараются сохранить имя любимого человека если не в прямом потомстве, то в ближайшей боковой линии, и такой мальчик получает от семейства умершего или убитого в праздничные дни подарки: шелковую рубашку, архалук и т. п. Для прекращения споров об имени новорожденного обычай предоставил преимущество – отцу при выборе имени младенцу мужского пола, а матери – женского.

Во время многочисленного собрания родных и знакомых приносят младенца, уложенного на большой белой подушке и покрытого белым одеяльцем. Отец передает его на колени кади или мулле, который, нагнувшись над ним, произносит: «во имя Бога» и читает молитву: Ля-иль-Алла-иль-Алла-Магомет-расул-Алла! – сначала в правое ухо, потом в левое, опять в правое и т. д. по три раза в каждое.

– Какое имя хочешь дать своему ребенку? – спрашивает мулла у отца.

– Ахмед, – отвечает тот.

Мулла снова наклоняется над младенцем и, подув направо и налево, первый раз произносит его имя.

– Да будет он Ахмед! – почти вскрикивает мулла.

– Ахмед, Ахмед! – восклицают в один голос присутствующие. – Да благословит его Аллах!

Наевшись, напившись и пожелав младенцу здоровья и долгой жизни, гости расходятся по домам.

Когда мальчик достигнет такого возраста, что в состоянии будет произнести Ля-иль-Алла, ему делают обрезание, хотя Коран это и не предписывает, но на этот счет следуют указанием суннета – богословских преданий[270].

В первые дни после рождения ребенок пользуется особым попечением родителей, начнет ли он слишком много плакать или не может долго заснуть, родители посылают в мечеть просить кади, чтобы он написал усыпляющую молитву. Такими предохранительными молитвами родители запасаются в изобилии.

Едва мальчик начинает произносить слова, его учат молитвам на арабском языке. Таким образом, нередко случается, что вместе с родным языком ребенок знакомится и с арабским. С наступлением более зрелого возраста каждый порядочный отец старается обучить сыновей арабской грамоте, чтобы они сами могли читать Коран. Девочек грамоте не учат, да им и некогда, потому что они чуть ли не с рождения исполняют обязанности помощниц матери во всех тяжелых работах.

Для обучения детей почти в каждом ауле был наставник, преимущественно из стариков, который за определенную плату обучал мальчиков арабскому языку. В некоторых аулах существовали сельские школы, где обучающиеся мальчики носили название учеников по преимуществу или детей по Корану, в отличие от обучающихся дома. Ученики по Корану получали из зяката – десятой части урожая, ежегодно уделяемой каждым жителям селения, – некоторое количество хлеба на свое пропитание.

Все обучение состояло в умении читать Коран, и когда мальчик доходил до кулыо — одной из глав Корана, – то, по принятому обычаю, наставник перевязывал ему большой палец руки шерстяной ниткой и отправлял домой. Подобное совершалось несколько раз, как только ученик доходил до определенной главы Корана, и каждый раз в благодарность за это попечительный наставник получал от родителей обильные подношения, состоящие из хлеба, похлебки, бузы, копченой баранины и т. п. Окончание Корана – это торжество для ученика, его родителей и наставника. «Наконец, – пишет Абдулла Омаров, – настал и для меня торжественный день, в который я кончил весь Коран. Еще накануне этого дня учитель мне сказал, чтобы я известил об этом своих родителей, что я и исполнил. Когда же в школе, читая последнюю главу Корана, дошел я до последней строчки, все ученики встали с мест и начали приготовляться точно бежать куда-нибудь: одни снимали с себя шубы, другие сапоги, третьи засучивали рукава своих рубашек до локтей, будто приготовлялись к кулачному бою. Когда же я произнес последнее слово Корана, в тот же миг я очутился на руках товарищей, которые понесли меня на руках в дом родителей и не прежде положили меня на землю, как мать моя дала им чашку орехов. Дома между тем был приготовлен обед, на который явились по приглашению влиятельнейшие люди аула и за которым учитель воссел на самом почетном месте. После же обеда отец вручил учителю 2 рубля 50 копеек и поблагодарил его за труды, а старики и прочие муллы пожелали мне успеха в дальнейшем учении, чтобы я сделался, наконец, таким же ученым мужем, как мой отец, потом все стали расходиться по домам, отирая свои сальные руки о бороды и лица».

В других общинах, когда дети заканчивали свое образование, их связывали попарно рука к руке и в таком виде отводили в дом родителей. Последние, заранее предупрежденные о том, что их дети окончили курс обучения, благодарили наставника подарками[271].

Что касается познаний горцев вообще, то они были очень скудны. Они, например, были убеждены, что все христиане – идолопоклонники, потому что поклоняются кресту, который горцы называют «русским Богом», почитают иконы, писанные на дереве, что христианский Бог имеет только один глаз, основываясь на изображении Всевидящего Ока, которое видели в наших церквях.

Горцы знают, что на свете есть моря – Белое, Черное, Красное, Желтое и Зеленое (Каспийское), но где эти моря находятся, не ведают. Кроме того, они считают моря совершенно ничтожными по сравнению с материком, похожими по величине на их небольшие дагестанские озера. Оттого свои озера они часто именуют дингиз, что значит море. Горцы знали о существовании Янги-Дуниа (Новый Свет), но уверяли, что в Америке нет никаких поселений, а весь материк покрыт лесами, где обитает множество обезьян, которые являются, так сказать, коренными обитателями этой части света. Сам Шамиль был в этом уверен, и, когда во время его первого приезда в Петербург в 1859 году он встретился с американским посланником, на которого ему указали, как на представителя народов, обитающих в Новом Свете, смотрел на него с крайней недоверчивостью и обращал особенное внимание на фалды фрака, подозревая, что под ними-то и скрывается данный ему природой хвост.

0 природе и небесных светилах горцы имеют весьма превратное понятие, которое до некоторой степени поддерживается и особенностью магометанской религии. В Коране сказано, говорил Шамиль, что на небе было только двое: Иисус Христос и пророк Магомет, последний описал все подробности тамошних порядков, и поэтому, если кто станет утверждать, будто ему известно, что делается на небе, то его следует считать лишившимся ума или не имевшим его от рождения.

Безусловная вера в предопределение, или фатализм, проявляется у горцев в полной мере. Мусульманин, или, лучше сказать, горец-фанатик, страдая какой-либо болезнью, часто не лечится, основываясь на том, что его жизнь и здоровье нисколько не зависят от воли человека. «Если Богу угодно, – говорит он, – чтобы я не ел больше на земле хлеба, то мне не помогут никакие лекарства, никакие заботы». Говоря такие слова, многие из туземцев были совершенно правы, потому что медицинские познания их докторов были крайне ограниченны, а лекарства мало действенны.

В серьезных болезнях горец не доверяет нашим докторам и вверяет себя своим доморощенным, от врачевания которых большей частью умирают. Для лечения туземцы употребляют преимущественно симпатические средства. От зубной боли, например, по их понятию, можно избавиться, вбив железный гвоздь в дерево, растущее на могиле святого. Если это не поможет, необходимо сделать из гвоздя, пробывшего некоторое время в таком дереве, кольцо и носить его на пальце. От многих болезней помогают заговоры, которые мулла или произносит, или пишет на бумажке, и эту бумажку потом носит больной. Дети и даже лошади бывают обвешаны подобными заклинаниями, зашитыми в лоскутки материи, которые носят на шее, они предохранят от укуса змеи, сглаза, порчи, колдовства и прочих наговоров.

У кого из джаробелаканцев болят ноги, от ревматизма или других причин, тот, не обращаясь к доктору, отправляется в четверг к кургану баш-кала в двух верстах от Закатал по дороге к Муганлинской переправе. Это огромная куча камня, покрытая растительностью, вокруг которой растет несколько тутовых деревьев.

Об этом кургане существует у джарских лезгин легенда о Тимур-Ленге, предводителе монголов. Предание говорит, что Тимур имел обыкновение после разорения какой-нибудь страны собирать в одно место головы убитых его воинами неприятелей. Головам этим он тщательно вел счет, так как в их количестве видел свое могущество. После нашествия на Грузию он пришел за Алазань, в область северной Кахетии, в состав которой входил тогда и Закатальский округ, и после поражения грузин приказал собрать их головы на то самое место, где находится курган, и сложить их пирамидально. Мало того, он приказал уничтожить и всех детей, которые были собраны, перевязаны и уложены в этой же куче[272]. Столь зверский поступок Тимур-Ленга породил у лезгин поговорку, которую говорят, рассердившись: «С тобой надо поступить так, как Тимур делал сахирман (токовня[273])».

Место, где сложены головы, получило название баш-кала, то есть башня из человеческих голов, и так как, по преданию, кладка была произведена в четверг, то в этот день и приписывают этому кургану целительную силу. Больной должен обойти баш-кала три раза и, по уверениям туземцев, получит исцеление – или полное, или отчасти, но никогда еще не случалось, чтобы больной вовсе не получил исцеления.

Народная медицина горцев была в руках знахарей и знахарок, мало полезных при лечении внутренних болезней, но отлично изучивших лечение переломов костей и ран, нанесенных огнестрельным оружием. Внутренние болезни, как, например, холеру, они лечили потогонными средствами— настоем горячей воды на корице и гвоздике, давали больному особый род глины и старались утолить его жажду самой холодной водой. От всех этих средств народ умирал…

Почти против всех недугов, кроме ревматизма, оспы, рака, ушибов и порезов, применялись три главных средства: кровопускание, рвотный камень да горячая вода с сахаром.

«Кровопускание, – пишет Руновский, – по большей части производится собственно в тех частях тела, которые подверглись страданию. Таким образом открывают кровь из рук, из ног, из губ, изо лба, из-под языка. При внутренних болезнях кровь открывают чаще из рук… Пиявки припускаются точно таким же способом. При встретившейся надобности наливают в посуду воды и напускают туда пиявок без счету, сколько можно больше; потом опускают в воду руку, ногу или другую часть тела, которая требует облегчения, и держат ее до тех пор, пока впившиеся в нее пиявки, сколько бы их ни было, не отвалятся сами собою».

Чтобы остановить кровь, насыпают на ранку немного соли и перевязывают бинтом, при порезах употребляют изгарь пережженной шерсти, преимущественно овечьей, которая останавливает кровотечение гораздо быстрее, чем, например, паутина.

Глазные болезни всех видов лечат женским молоком, которым ежедневно промывают глаза больного, а от оспы дают больному внутрь ту же самую оспенную материю, скатанную вместе с хлебным мякишем в пилюли. Средство это, по словам горцев, оказывается весьма действенным. Больных, страдающих белой горячкой и сумасшествием, считают одержимыми нечистой силой. Против них стихи из Корана считаются таким же радикальным средством, как хина против малярии. Молитва изгоняет нечистого духа, но он оставляет свою жертву только после долгих истязаний. Общеупотребительным средством при таком лечении бывает чашка воды, над которой мулла читает молитву и потом обрызгивает этой водой всю комнату, чтобы изгнать из нее шайтана. У больного спрашивают имена тех, в чьем образе являются к нему шайтаны и мучают его. Естественно, больной не понимает этих вопросов и не отвечает на них, тогда берут серу, зажигают и подносят к носу страждущего. От удушливого запаха серы больной мечется и кричит, его связывают и продолжают подкуривать, уверенные, что причина его упорства – угрозы шайтана, требующего, чтобы он не произносил требуемых имен. Среди такой пытки и крика больной иногда называет наобум несколько имен, которые мулла записывает на бумажку и бросает ее в огонь, считая, что с сожжением бумажки, сжигаются и казнятся нечистые силы. В заключение мулла пишет молитву и, привязав ее к больному, кладет под его голову Коран, чтобы шайтаны не могли к нему приблизиться. «После этого, если больной начнет постепенно поправляться и выздоравливает, мулла приходит в восторг; если же больной остается в одном положении или же сделается ему хуже, то в таком случае родственники заменяют лечившего муллу другим, более способным, до тех пор, пока больной не умрет или же муллы сами не откажутся лечить его».

Совершенно иначе происходит лечение ран и ушибов. Результаты дагестанских хирургов невероятны, нет почти ни одной раны – за исключением, конечно, чисто смертельной, – которую бы туземные медики не вылечили, и притом так, что пациент не подвергается уже затем никаким дурным последствиям. На него не действуют ни времена года, ни температура, он не чувствует никогда ломоты и болезненных ощущений ни во время плохой погоды, ни перед ее наступлением. Так, Шамиль был вылечен своим тестем, Абдул-Ази-сом, от сквозной раны, удар был нанесен в грудь штыком, прошедшим через легкое и вышедшим в спину. Его тесть применил лекарство, в котором были перемешаны равные части воска, коровьего масла и древесной смолы, но как именно, сам бывший имам объяснить не может. При подобном лечении почти всегда употребляется шкура только что зарезанного барана, которой на первых порах перевязывают рану.

Ампутацию дагестанские хирурги производили не иначе как в суставах. По словам туземцев, все подобные операции совершались простым кинжалом, быстро, с незначительной болью и не имели потом дурных последствий. Оставшаяся часть опускалась тотчас же в кипящее коровье масло и затем в самом непродолжительном времени заживала. В Дагестане не было вовсе или были весьма редкие примеры, чтобы тот, кому сделали ампутацию, умирал, в особенности под ножом хирурга.

Что же касается внутренних болезней, их лечение не идет ни в какое сравнение с лечением ран. Горские хакимы, или лекари, действовали при лечении внутренних болезней на ощупь, наобум и в большей части случаев проявление болезни приписывали нечистой силе, поселившейся в больном, или порче, сглазу. По понятиям горцев, сглазить можно не только людей и животных, но даже предметы неодушевленные: камни, траву и т. п. По уверениям туземцев, от сглаза заболевают дети и вымирают целыми семействами, овцы издыхают целыми стадами, хлеб на корню или в закромах портится без всякой видимой причины, и все это происходит только от взгляда или похвалы человека, обладающего дурным глазом. Этой вредной способностью могут обладать как мужчины, так и женщины, но степень порчи бывает различна у каждого. Есть глаза, взгляд которых производит порчу мгновенно, есть такие, которые действуют медленно. Сам Шамиль, по его словам, испытал на себе порчу от дурного глаза. Однажды, рассказывал имам, его родственник Хаджио Дебир-Каранайский похвалил зубы Шамиля, и они тотчас же все заболели, а один даже выпал без всякой видимой причины.

«Цвет глаз не имеет в этом случае никакого особенного значения, потому что вредоносная сила заключается не в самом органе, а в способности, которую сообщила природа человеку. В книге Шакиб сказано: человек, причиняющий вред своим взглядом, не подвергается в смертных случаях ни кровомщению (кыссаз), ни денежному штрафу (дийет), потому что он убивает неумышленно, а единственно воззрением своим, причем из глаз его отделяется тонкое невидимое вещество, которое, проникая в другого человека через поры, причиняет ему собою вред».

Чтобы предохранить население от вреда, который может быть нанесен людьми, пользующимися недоброкачественностью своих глаз, существовало постановление, согласно которому лица, уличенные в порче своим взглядом, подвергались домашнему аресту и даже тюремному заключению.

Против сглаза знахари и знахарки применяли разные средства, которые, как говорит Руновский, можно разделить на теоретические и практические. К первым относятся молитвы, которые носят в виде амулета, нашептывания и наговаривания, а ко вторым – снадобья, употребляемые знахарями и знахарками, последние преимущественно и занимаются этим делом. Их часто приглашают, чтобы объяснить причину болезни, они же почти всегда и назначают больному лекарство.

Растопив олово, знахарка выливает его с разными нашептываниями в сосуд и держит его над головой больного. Повторяя это несколько раз, она следит за тем, какую форму примет застывающий металл. Форма гусеницы означает, что больной страдает глистами. Если расплавленный металл, застывая, принимает форму птичьего клюва, знахарка, обращаясь к присутствующим, говорит:

– Не надо больше умывать дитя, оно красиво, и потому неудивительно, что кто-то его сглазил. Дурные глаза будут всегда вредить ему, если вы будете умывать его и показывать его здоровье и красоту.

Убедившись, что болезнь происходит от сглаза, знахарка приступает к лечению при помощи того же олова. Она растапливает его три дня кряду по утрам и выливает в воду. Если болезнь действительно произошла от сглаза, в первые два дня оно раздробляется на части и только на третий застывает общей массой, и тогда больной должен непременно почувствовать облегчение. Если это средство не помогает, можно употребить и другие. Так, в одном случае на лице и лбу больного разрисовывают глаза особой краской, составленной из синьки, разведенной в жидкости бараньего глаза или какой-нибудь мелкой птицы, только не домашней. В другом знахарка собирает пыль из промежутков девяти дверей и, став спиной к камину или очагу, бросает эту пыль между ног в огонь, а сама бежит со всех ног прочь, чтобы не слышать треска пыли в огне. Если это удастся, больной выздоровеет, а если нет, можно применить третье средство. На скорлупе куриного яйца рисуют углем глаза и ставят его тупым концом напротив очага. Если яйцо лопнет с треском, похожим на выстрел, больной получит облегчение, а если лопнет тихо, значит, болезнь происходит не от дурного глаза.

Болезнь княгини Чавчавадзе во время плена очень беспокоила Шамиля, по приказанию которого знахарки одна за другой приходили к больной и применяли все свои средства и медицинские познания, чтобы принести ей скорейшее выздоровление. Однажды больную положили на землю и принесли лопату, на которой обычно сажают в печь хлебы. Оставшуюся на этой лопате муку стряхивали на ноги княгини с большой осторожностью, а после этого одна из женщин, наделав спичек из смолистого дерева, связала их в пучок и воткнула его в кусок желтого воска, похожий на шахматную пешку и имевший внутри пустоту. Кусок этот, опущенный в сосуд с водой, плавал по поверхности. Затем женщина зажгла пучок спичек, и когда он хорошо разгорелся, сосуд поставили на грудь княгини. В ту минуту, когда пучок был закрыт другим сосудом, вода, вследствие физического закона, начала подниматься в сосуд, а знахарки из этого заключили, что болезнь должна быть очень сильна.

Продолжая свое лечение, знахарки с особой осторожностью поставили оба сосуда так, как они были, на лавку и строго запретили прикасаться к ним, пока вода сама не опустится, в противном случае, по их уверениям, княгиня могла захворать еще хуже и даже умереть. Горянки, впрочем, не ограничились одним этим невинным средством лечения. Они замесили тесто с медом, маслом и с примесью трав и заставляли княгиню его проглотить. Когда они ушли, княгиня приказала выбросить все это лекарство.

По мнению народа, какая бы болезнь ни поразила человека, она значительно усиливается, если в комнате, где лежит больной, находятся драгоценные камни и изделия из благородных металлов. Войти с алмазом к раненому – все равно что дать ему яду. Поэтому в подобных случаях такие вещи не только выносят из комнаты, но даже наблюдают за тем, чтобы каждый посетитель больного, какого бы он пола и возраста ни был, не имел на себе никаких драгоценных украшений.

Способ лечения минеральными водами был известен туземцам, но целебные свойства они приписывали не составу воды, а святости места, из которого вытекал или по которому протекал источник. Приезжая к источнику, больные часто не купались в воде, а рассчитывали на действие разного рода талисманов, которые оставляли на месте лечения.

На ветвях деревьев, наклоненных над самым бассейном, можно встретить множество развешанных кусков разноцветных материй, разнообразных камней, а в иных местах и модели колыбелек, сделанных из тонких прутьев. Все это – амулеты суеверного и невежественного народа. Лоскутки и повешенные камни на дереве означают, что больной вместе с этим предметом оставляет здесь свою болезнь и что бесплодная женщина, стремящаяся подарить своего мужа детьми, повесила здесь колыбельку в полной уверенности, что ее желание сбудется.

Те же, кто считал необходимым воспользоваться целебными свойствами воды, применяли для этого весьма оригинальный способ. Каждый больной, приезжающий к источнику, привозил с собой деревянную колоду или корыто, которое и устанавливал где-нибудь в лесу, по большей части в середине закрытой и тенистой рощи. Колоду наполняли минеральной водой, и, раскалив несколько камней, опускали их в воду. Установив над колодой козлы, покрытые коврами, так чтобы можно было поместиться под ними в сидячем положении, больной садился в колоду и оставался в воде и под навесом довольно продолжительное время[274].

Если больной не выздоравливал, а умирал, туземцы говорили, что это случилось не от недостатка медицинских средств и их бессилия, а потому, что так было написано в книге судеб…

Умершего стараются похоронить как можно скорее. Сразу после кончины родственники покойного посылают в мечеть за носилками и длинным овальным корытом, в котором омывают тело. Обмывавший покойника получает часть его одежды, а другая принадлежит кади или мулле. После омовения покойнику чистят ногти, а если это женщина или девица, то ее белят, румянят, чернят брови и ресницы. Обернув три раза чистым полотном, тело кладут на носилки, привязывают к ним веревками, мужчину покрывают черной буркой, а женщину – одеялом или какой-нибудь тканью и относят на кладбище, где опускают в могилу без гроба, в одном только саване. Кладбища или примыкают к селениям, или находятся внутри их. Кладбища содержатся неопрятно, не имеют ограды и редкие из них обнесены земляным валом.

«Если кладбище находится на горе, имеющей перпендикулярно отвесный обрыв, образующий стену, то умершие хоронятся как бы в катакомбах, в два этажа». Могила вырывается большая и к одной стороне, в стенке ямы выкапывается канавка, в которую кладут покойника на правый бок, лицом на юг. Яму выметают чисто-начисто папахой покойного, насыпают ему под голову мягкой земли в знак того, что он является перед Богом с полным унижением и сознанием своих грехов. Так был похоронен в Карату старший сын Шамиля Джемал-Эддин, так хоронят в Казикумухе и во всем Дагестане. Вдоль канавки, в которую положен покойник, кладут каменные доски так, чтобы они закрыли покойника, затем могилу наполняют землей, бросая ее особыми могильными лопатами, специально для этого сделанными. Мулла читает нараспев талкин – особую речь, в которой напоминают покойному о единстве Божием и существовании пророка Магомета.

По верованию горцев, Магомет – это наиболее любимый Богом человек, для которого только и создан был весь мир. «Я был пророком, – повторяют они слова Магомета, – когда Адам был еще между водой и землей (то есть когда Адама еще не было на земле)».

Некоторые из мусульманских ученых зашли в этом отношении так далеко, что уверяют, будто когда Господь сотворил Адама и вдохнул в него душу, то Адам прежде всего увидал надпись на престоле Божием: пет Бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк его. Произнося имя Божие, мусульманин всегда присоединяет к нему и имя Магомета и верит, что за гробом покойника прежде всего встречают ангелы, которые спрашивают: кто твой Бог, кто пророк и какая твоя вера? Если явившийся на тот свет покойник ответит верно, то он спасен, если же испугается при виде ангелов, что часто бывает с грешниками, и спутается в ответах, тогда начинаются его замогильные муки.

Чтобы напомнить главные догматы религии и необходимые ответы, мулла и произносит талкин.

После того как тело зароют, раздают всем грамотным отдельные главы Корана, которые читаются тут же на могиле. Коран, как известно, делится на тридцать частей, и каждая переписывается отдельно и хранится в мечети для чтения во время похорон одновременно несколькими лицами. По окончании чтения читавшим раздаются или деньги копеек по десяти, или подарки: по четверти аршина холста, мясо, толокно и пр.

В тот же день вечером приносят в мечеть несколько хлебов, мясо и халву, которую делают из муки с медом и маслом, и другие припасы, которые и разделяются между присутствующими. Эта раздача и составляет собственно поминки, на которые стекаются все желающие. В обычное время на вечерней молитве в мечети бывает очень немного посетителей, но в день похорон почти все спешат в мечеть по первому призыву будуна. Принесенную родственниками умершего пищу режут на маленькие кусочки и раздают присутствующим, причем голова и грудь животного, приготовленного в пищу, как части, считающиеся почетными, подают обычно мулле и почетным лицам, а позвоночную кость, которая считается низшей пищей, уступают рабам. Во все время раздачи кади или мулла читает молитву нараспев, медленно, как бы опасаясь, чтобы она не кончилась до прекращения раздачи. Подобные поминки повторяются на восьмой и сороковой день после смерти.

Со дня похорон над могилой устраивается палатка или навес из войлока, где помещается мулла или опытный муталлим, читающий по найму Коран в течение восьми, а у богатых и до сорока дней со дня погребения. Во все время, пока палатка стоит на могиле, жители каждый день после утреннего и вечернего намаза ходят помолиться о покойном. В день снятия палатки и прекращения чтения ближайший родственник благодарит народ за память об умершем и приглашает более близких знакомых на ужин.

Вообще, горцы чтят память усопших. Довольно часто они выдерживали упорный бой с нашими войсками только ради того, чтобы подобрать тела убитых товарищей и не оставить их в руках неприятеля.

Памятники над могилами ставят только богатые, бедные же ограничиваются каменными плитами с именем умершего, годом его смерти и изречением из Корана. Те же, кто по бедности не может поставить и такой плиты, ставят в голове и ногах могилы небольшие острые камни. Памятники на могилах мужчин имеют наверху подобие человеческой головы и шеи, а для женщин верхний конец делают круглым, дугообразным или прямым. На памятниках мужчин иногда вырезают шашку, кинжал, ружье и пр., а у женщин – ножницы, перстень, прядильные орудия и т. п. Над могилами убитых в бою с неприятелем ставятся точно такие же знаки, как и в Чечне. Могилы людей, замечательных по своей святой жизни, огораживают и непременно сажают дерево, на ветвях которого каждый прохожий вешает в знак уважения цветной лоскут, который часто отрывает от своей одежды[275]. В праздник на таких могилах по ночам зажигают светильники.

Глава 5

Народное управление, существовавшее у джаро-белаканских лезгин до подчинения их русской власти. Происхождение зависимых сословий. Должностные лица и их содержание. Права собственности и наследства. Управление дагестанских горцев. Сословное деление и обязанности зависимых сословий. Суд по адату и шариату. Виды преступлений и наказаний. Кровная месть. Военные действия дагестанских горцев

Жители Дагестана весьма долгое время не имели никакого представления о гражданском управлении. Воинственный дух, гостеприимство, честность, буйная свобода и произвольное применение оружия – это были их отличительные черты, которые сохранили и их потомки. Мужество и храбрость в бою или на разбое – вот слава и идеал, за которым гонялся каждый. Гражданское устройство и мирная жизнь не были тогда известны племенам Дагестана. Бесплодная земля и суровая природа заставили их искать пропитания за пределами своих аулов. Десятки тысяч их ежегодно сходили с гор в долины для грабежей и найма в охранное войско к различным владыкам Северо-Западной Азии.

В XI столетии все пространство земли, лежащее между левым берегом Алазани и первым Снеговым хребтом – от селения Ахметы в Телавском уезде и до селения Кахи в Закатальском округе, – составляло Кахетию. Главным городом ее был тогда город, а теперь большое селение Кахи, от которого, как считают некоторые, и произошло название Кахетия, которая входила сначала в состав Грузинского царства, а потом отделилась и образовала самостоятельное государство.

В самом начале XI века Кахетия делилась на три части: восточную, среднюю и западную, каждая имела своего эристави, или правителя. Ряд кровавых событий значительно ослабил Кахетию, она стала сначала данницей Персии, а потом, в 1617 году, была окончательно разорена Шах-Аббасом. В это время аварцы, спустившись с гор под началом Чапар-Али, заняли часть Кахетии – земли, составляющие нынешний Джаро-Белаканский округ, – покорили бывших там монголов и коренных жителей, грузин, и сделали их рабами. Назвав первых муганлинцами, а вторых ингилойцами, пришельцы сами стали известны под именем лезгин. Сначала они оставили ингилойцам свободу исповедовать христианство, но впоследствии стали преследовать их до такой степени, что многие из ингилойцев бежали во владения элисуйского султана.

Победители-пришельцы, овладев только средней частью земель, принадлежавших Кахетии, образовали здесь первоначально две деревни: Джары – на месте нынешних Закатал – и Тала, которые впоследствии послужили рассадником для других селений этого округа.

Каждая деревня состояла тогда из четырех тухумов, или родов, а именно: в Джарах были роды Чапаралинский, Чимчилинский, Нухлинский и Табалинский, в Талах – Араблинский, Джурмутский, Багалинский и Оцоберлинский[276]. К джарским тухумам относились селения Катех, Монах, Белакан, Богат, к Тальским – Мухрах, Маскрух, Сабунчи и Алиаскар.

«Между тем, – говорит К. Никитин, – правитель Восточной Кахетии (имя неизвестно), имевший резиденцию свою в городе Кахи, пользуясь в то время смутными обстоятельствами, предлагает свои услуги джарцам: он оказывает им содействие в распространении ислама между кахетинцами, строит мечети, разрушает монастыри, церкви и, наконец, чтобы успешнее достигнуть своих вероломных целей, сам принимает мусульманскую религию. Джарцы в вознаграждение за такое усердие и оказанную им на деле преданность предложили ему титул султана и отдали все земли с тридцатью деревнями, которыми он прежде управлял в качестве кахетинского эристави. Для обеспечения своего султанства от нападений соседних народов новый султан перенес свою резиденцию из Кахи в селение Элису, где построил дворец, башни и укрепление, следы которых видны и теперь. С этих пор восточная Кахетия стала называться Элису йским султанством»[277].

Вскоре после этого население лезгин значительно увеличилось. Любой преступник, беглец, находил у них убежище. Скрываясь от преследования и сумев благополучно добраться до какой-нибудь лезгинской деревни, беглец покупал быка или корову, резал ее и, угостив старейшин той деревни, получал название лезгина и таким образом становился членом одного из тухумов. Пришедший пользовался всеми правами члена того же тухума, но не мог быть выбран старейшиной, дети же его могли достичь и этого звания. В состав тухума входили все те, кто хоть бы и не носил одну и ту же фамилию и не был связан узами родства, но поселился на земле, принадлежащей тухуму.

Таким образом, каждый тухум составлял как бы одну общую семью или братство не только людей, связанных узами родства, но и посторонних, разделявших общие интересы. Сила и влияние тухума в прежнее время, очевидно, зависела от числа его членов, что при народном самоуправлении имело важное политическое значение. Каждый тухум обязан был, например, выставлять определенное количество воинов для собственной защиты. После подчинения джаро-белаканских лезгин русской власти тухум потерял свое значение, и влияние его распространялось только на ход тяжебных споров и другие семейные и домашние дела.

С течением времени и с ростом народонаселения из тухумов сформировались целые общины, или джамааты, которые образовали три геза, или союза: Джарский, Тальский и Элисуйский.

Джарский гез образовался из Джарского, Белаканского и Катехского джамаатов. Все три общины имели общее, но независимое от других управление. Тальский гез образовался из Тальского, Мухахского и Дженихского джамаатов. Каждая из этих трех общин имела отдельное правление, не зависевшее ни от двух остальных и ни от каких-то других общин. Наконец, Элисуйский гез приобрел самостоятельность и управлялся особым султаном, власть которого передавалась по наследству в его роду.

Два первых геза имели республиканское правление, состоящее по-прежнему из четырех представителей каждого тухума. Представителями правления каждого селения были кевхи, избираемые большинством голосов. В каждое селение сначала назначалось по четыре кевха, по одному от каждого тухума, а впоследствии по одному на каждое селение.

Ингилойцы и муганлинцы всегда имели у себя по одному кевху, так как у них не было тухумов.

Каждая община или союз управлялись старейшинами и кади – главное духовное лицо. Все они вместе, то есть кевхи, старейшины и кади, составляли высшее управление, как духовное, так и гражданское.

Главному управлению подчинялись низшие, или сельские, суды, состоявшие из кевхов, старейшин – по одному из каждого тухума – и из имама или муллы – духовных лиц, бывших в селении. Власть сельского начальства была судебно-полицейская и исполнительная. Первая распределялась между кевхами, табун-башами, чаушами и есаулами. Кевхи были главными начальниками деревни, выбирали чаушей и есаулов. Исполняя приказание народного управления, находившегося в селении Джары, как самом многочисленном и воинственном, и приводя в исполнение его судебные решения, кевха рассматривал маловажные жалобы, следил за нравственностью жителей и имел помощника в лице табуп-баши. Последний обязан был распределять между жителями повинности и в особенности наблюдать за напуском воды в огороды, сады и чалтычные (рисовые) поля.

Старейшины, как представители каждый своего тухума, следили за правильностью действий кевхов и в случае злоупотреблений с его стороны доносили тухумам, которые имели право общим решением сменить кевху и назначить другого, не ожидая выборов. Чауши созывали жителей на сходки и объявляли хозяевам о выполнении разных общественных повинностей, наконец, есаулы находились при кевхах для посылок. Срок общественной службы для кади был определен три года, для имама – два, для кевхи и табун-баши – один год. От решения тухумов зависело, однако же, оставить их на более продолжительный срок или сменить раньше. Выборы на должности производились при участии всего народа.

Народ каждого селения собирался в ограде своей мечети, садился в три ряда по тухумам и держал джамаат – совет. Каждый тухум, выбрав из своей среды старейшину, представлял его на утверждение всего общества. После утверждения один из почетных людей выходил на середину собрания.

– Друзья, – говорил он, обращаясь к джамаату, – вы выбрали таких-то старейшинами, на которых возложили труд и обязанности управлять вами. Каждый из них – отец и правитель своего тухума, вы должны повиноваться их приказаниям как в военное, так и в мирное время, в противном случае неприятель, пользуясь сумятицей в обществе вследствие ослушания, может напасть и разорить вас, в мирное время также необходимо послушание, без которого нет спокойствия, столь нужного для всякого общества. Да благословит вас Аллах и да сделает вас покорными властям.

А вы, новые правители, – говорил он, обращаясь к избранным, – как можно благоразумнее должны управлять вверенным вам обществом, без воли которого не должны предпринимать ничего важного.

На каждого члена общества вы должны смотреть как на брата – благополучие каждого из них зависит от вашего правления, вы должны жертвовать не только своими частными выгодами, но и самой жизнью для пользы общества, если только требует того надобность, – так учит великий пророк. Жить для блага народа, поддерживать слабых, удовлетворять их нужды, искоренять зло, сеять в сердцах народа склонность к правде, дать порядок, словом, принимать все меры ко благу общества, – вот качества, необходимые для каждого желающего заслужить имя доброго отца и мудрого правителя. Этим самым вы можете снискать благодарность и привязанность народа. Итак, да будет ваше правление столь же мудро, как мудр закон Магомета!

После этой речи следовало избрание начальника всех старейшин. Для этого из каждого селения старейшины лезгинские, ингилойские и муганлинские в сопровождении пяти лезгин и трех ингилойцев и муганлов отправлялись в Джары, где составляли народное собрание, на котором и выбирали старшину.

Важнейшие дела целого округа – объявление войны, заключение мира – рассматривались сначала кевхами, а потом их решение передавалось на обсуждение и утверждение народа.

Выборное начальство руководило лезгинами и во время набегов. Собираясь на разбой, они разделялись на партии, каждая выбирала себе белади, предводителя, и под началом их следовали разными путями на земли соседних народов. Лезгины этого округа никогда не отличались особенным зверством. В пылу горячего сражения побежденному стоило только закричать баритам, то есть мирюсь, и гнев лезгина укрощался.

Спорные дела решались судом, называемым джамаат (что, собственно, означает совет). В суде присутствовали кевха, мулла, кади или имам, в зависимости от того, кто находился в селении, и старейшины. Дела, касавшиеся нескольких общин, решались на общем собрании представителей от этих общин. Часто заседания джамаата были шумны и нередко кончались дракой и даже смертоубийством.

Суд был словесный и не имел никаких особенных форм. Проситель заявлял свою претензию в присутствии имама и старейшины своего тухума. Тогда призывали ответчика, и, если он не сознавался, истец обязан был привести новые доказательства или представить свидетелей, которых приводили к присяге в присутствии тяжущихся и потом допрашивали уже без них. Достаточные доказательства вызывали решение, а в случае неясности или неполноты доказательств налагалась присяга или на истца, или на ответчика. Затем имам или мулла, отыскав соответствующие законы, читал их тяжущимся, а суд, основываясь на них, выносил решение, составлял талагу — краткую выписку дела и суть вынесенного решения, которое и передавалось кевхе для исполнения. Недовольные решением жаловались в высшую инстанцию суда, где поступали точно так же. В случае несправедливого решения тяжущиеся призывали для объяснений имамов и всех тех, кто решал дело. При разногласии судей приглашали старейшин тех тухумов, к которым не принадлежали тяжущиеся. Важные претензии и иски жителей разных общин разбирались в присутствии выбранных с их стороны депутатов. В случае неудовольствия решением высшего суда или если из-за разногласий дело не могло быть окончено, оно отлагалось до чрезвычайного собрания общин или народного собрания. Каждый горец всегда считал себя совершенно независимым и не признавал над собой ничьей власти. В Элисуйском гезе лезгины хотя и подчинялись власти султана, но сохраняли личную свободу.

Покорив ингилойцев и муганлов, лезгины пользовались преимуществами перед ними, считали их подвластными себе и составляющими низший класс народа – чем-то вроде крестьян или рабов. Слово мугаплы стало впоследствии в устах лезгина синонимом раба. В этом случае лезгины не стесняли себя правилами Корана, запрещающего держать в рабстве единоверцев, и, несмотря на то что муганлы были магометане, подчинили их своей власти и сделали зависимым сословием, обязанным службой своему господину или владельцу. Муганлы кроме прочих обязанностей должны были содержать горный караул, для чего вносили с каждого дома по 50 копеек подати. Положение ингилойцев и муганлов было таково, что ни один лезгин не считал для себя возможным вступить с ними в родственную связь и всегда отзывался о них с презрением, как о рабах.

Права сословий и законы у джаробелаканцев основывались частично на правилах шариата, а частично на обычаях, получивших в силу закона, то есть адата.

Только лезгины имели право владеть имениями, населенными крестьянами, приобретенными или покупкой, или по наследству. Владелец имел полную власть над крестьянами: мог их продать, переселить с одного места на другое, заложить или отпустить на волю. Крестьяне делились на дворовых и поселян, владеющих землей.

Раздробление семей или продажа без земли запрещались.

Крестьяне, жившие отдельными поселениями, вносили владельцам подати и исполняли некоторые обязанности. Они платили помещикам с каждого кешкеля[278] от 4 до 12 тагар зерна: пшеницы, ячменя, проса и риса[279], в зависимости от количества и качества земли. В их обязанности входило доставлять помещику лес для построек и в случае надобности перевозить его имущество. Кто хотел избавиться от этой повинности, отдавал взамен два стиля (16 золотников) шелка. При посещении помещика крестьяне должны были содержать его на свой счет все время пребывания его в деревне, а к свадьбе сына помещика каждый крестьянин должен был дать одного барана, два крестьянина двух баранов, три – быка, четыре – быка и барана и т. д. С фруктовых садов отдавали определенную часть фруктов.

Крестьяне, не владевшие кешкельными землями, платили только по одной тагаре хлеба и несли все те же повинности наравне с кешкельными. Муганлы, жившие в одной деревне со своим помещиком, обрабатывали ему землю, сеяли, убирали хлеб и сено, а также доставляли ему жерди для виноградных садов. Кроме того, крестьяне должны были по очереди выполнять обязанности прислуги или нукера (зюльгадара).

В Элисуйском владении кешкельных земель не было, и крестьянин отдавал за землю десятую часть урожая, за сад 40 копеек и еще вносил плату за выпас скота на помещичьей земле. Сверх того обязан был давать под бека лошадь, перевозить его вещи и семью на летнее кочевье и обратно.

В каждой деревне помещик имел поверенного для сбора податей. На содержание поверенного взимался даргалуг — сбор с каждого дома от 15 до 30 чинахов разного зерна.

В случае смерти крестьянина над его малолетними детьми назначались опекуны из родственников или из посторонних. Они исполняли те же обязанности, с той только разницей, что с шелковичных садов умершего помещик брал в свою пользу половину. Дочери умершего при выходе замуж получали две трети из движимого благоприобретенного или родового имущества отца, третья часть движимого и все без исключения недвижимое, если у невесты не было родных братьев, поступало в пользу помещика. Но если женившийся поселялся в имении покойного отца невесты и принимал на себя все его обязанности, то и все недвижимое имущество переходило к нему. После смерти крестьянина, не оставившего детей, две трети его имущества поступали в пользу его братьев или родственников мужского пола, а треть поступала помещику. Вдова не имела никакого права на имущество мужа, ей выдавалось только ее приданое и имущество, собственно, ей принадлежащее. Выморочные имения обращались в пользу помещика.

Без позволения помещика крестьянин не имел права вступать в брак. Жених обязан был заплатить помещику за невесту 5 рублей или более, в зависимости от достатка, даже в том случае, если он был из чужого владения.

Если девушка вступала в брак без согласия помещика и притом за чужого подвластного, то по взаимному согласию помещиков владелец крестьянки взыскивал в свою пользу штраф от 10 до 30 рублей отдельно с жениха и с невесты или ее родителей. Похитивший девушку, чтобы жениться на ней, платил помещику штраф до 50 рублей и, кроме того, подвергался наказанию по шариату.

Никто не мог принуждать пленного к вступлению в брак, но, если он сам этого желал, хозяин был обязан приискать ему невесту.

Крестьянин имел право покупать как движимое, так и недвижимое имущество, но только не населенное, и распоряжался им как своей собственностью. Любое недвижимое имущество, находящееся на помещичьей земле, было собственностью владельца. Получив свободу от помещика, крестьянин мог переселиться в другое место, но тогда все его недвижимое имущество, приобретенное на земле владельца, переходило в собственность последнего. Престарелый вольноотпущенный, не имеющий средств к пропитанию, мог рассчитывать на общественное призрение.

Долговые обязательства крестьянина без согласия помещика не должны были превышать 60 рублей серебром. Если кто-то одолжил ему большую сумму, то имел законное право требовать возврата только 60 рублей и на уплату долга неисправного должника шло в продажу принадлежащее ему движимое и недвижимое имущество, кроме вещей, необходимых земледельцу, таких как рогатый скот и сельскохозяйственные орудия. Помещичья земля и вся находящаяся на ней недвижимость не подлежала конфискации, если только помещик не был поручителем. Любой лезгин имел право владеть пленными, добытыми на войне, будь то христиане или мусульмане, лишь бы они не были лезгинами. Кто первый захватил пленного, тот кроме причитающейся ему части добычи получал 2 рубля серебром и оружие пленного. Последний, если принадлежал нескольким лицам, до своего выкупа служил по очереди каждому и получал пропитание от того, кому служил. После смерти пленного все его имущество поступало к его хозяину.

По обычаю, любой, кто нечаянно совершил убийство, обязан был выкупить одного пленного и дать ему свободу. Раз освобожденный, пленный вторично не подвергался неволе.

Престарелые, сироты и подкидыши имели право на общественное призрение и содержание. Последние две категории содержались только до 15-летнего возраста, и тогда девушек выдавали замуж, а мальчикам предоставлялось самим добывать себе пропитание. До совершеннолетия их раздавали кади, муллам и другим уважаемым людям. На содержание призреваемых взималось с каждого двора, получающего по шести и более тагар хлеба дохода, по три чинаха (в тагаре 20–30 чинахов) с каждой татары, с хозяина, имеющего 30 голов скота, – одну корову, с владельцев, имеющих от 40 до 1000 баранов, – по одному барану с каждой сотни. Кроме того, во время оруч-байрама с каждого взималось по полчинаха хлеба, а во время Курбан-байрама – пятая или шестая часть мяса зарезанного барана.

Общественные кади и сельские имамы пользовались доходами: при разделе наследственного имущества с каждых 10 рублей по 25 копеек, за заключение брака 20–50 копеек, за похороны кади получал 1 – 10 рублей, а имамы по 20 копеек, и за чтение Корана по умершему по 1 рублю, за привод к присяге по тяжбе 10–20 копеек. За обучение грамоте имамы получали с каждого ученика по 3 рубля в год, кроме того, в их пользу поступали пожертвования хлебом и деньгами как в дни праздников, так и во время поминок.

Сельские старейшины и кевхи получали в свою пользу при взысканиях по решениям судов и другим распоряжениям по 10 копеек с рубля и штраф, налагаемый за проступки, деньгами или скотом. Если взыскание доходило до 6 рублей, оно шло на долю есаулов, а чауши освобождались от повинностей и, кроме того, получали со своих участков с каждого дыма по 2 и по 3 чинаха хлеба.

За проступки налагались следующие штрафы: за кражу фруктов или овощей 1–3 рубля, за кражу хлеба или сена с поля – один баран, за убийство дворовой собаки – один бык, за воровство, превышающее 5 рублей, – 30 рублей, за нанесение побоев палкой – 1 рубль 80 копеек, за нанесение легкой раны – 1–6 рублей, тяжелой – от 20 до 30 рублей, за участие в драке по 5 рублей с каждого, за выстрел в чужой дом, не нанесший вреда, платили одного быка, за оскорбление женщины прикосновением к ней или пожатием руки – одного быка, за ослушание против общества и начальства – одного барана, за невыход на ремонт дороги или мирскую сходку – одного барана, за невыход при уведомлении пастухов против хищников, стремящихся отогнать скот, – 5 рублей, а за невыход по тревоге против неприятеля – 1 рубль. Последнее наказание относилось только к поселянам того тухума, где случилось происшествие.

Не давший по приговору общества удовлетворения обиженному платил одного быка, за повторение несправедливых жалоб и претензий – 10 рублей, за тайный отвод воды – одного барана, оставивший свой пост на карауле в горах лишался жалованья и вносил 1 рубль штрафа, за кражу из мечети – 30 рублей, за несоблюдение постов – 3 рубля, за уклонение от молитвы – два замечания, а на третий раз одного быка, за поджог дома – 30 рублей, за отправку в горы на кобылице съестных припасов пастухам жеребцов – 3 рубля.

Часть штрафов направлялась на общественные нужды, остальное же поступало в пользу сельского начальства.

Пастух, занявший своей отарой или стадом чужое пастбище, раньше других угнавший свое стадо в горы или раньше возвратившийся с гор, отдавал по одному барану каждому из своих товарищей. Пастух, зарезавший чужого барана, забежавшего к нему в стадо, должен был вознаградить за него владельца и сверх того отдать трех баранов в пользу товарищей.

Ни достаток человека, ни пол не принимались во внимание при разборе личных обид. За обиду или оскорбление чести виновному полагалось от 40 до 80 ударов палками в зависимости от тяжести обиды, или он при собрании всего общества просил прощения. За нанесение ран кроме штрафа взыскивались деньги за лечение, за лишение части тела кроме штрафа и денег на лечение виновный обязан был заплатить изувеченному: за лишение ноги, руки, глаза по 60 рублей, за лишение пальцев: мизинца – 5 рублей, безымянного – 7 рублей, среднего – 9 рублей, указательного – 10 рублей и большого – 15 рублей серебром. За умышленное убийство лезгина взыскивалось с убийцы 120 рублей, а ингилойца и муганлинца – 60 рублей. Если убитый был крестьянин, деньги поступали помещику, а если свободный – родственникам.

Плата за кровь прекращала всякую месть, но к ней прибегали редко; Коран допускает мщение как за обиду, так и за кровь.

Права родителей по отношению к детям и наоборот были близки к нашим законам, за исключением того, что родители имели право прогнать из дома и лишить наследства детей развратного поведения, не подающих надежд на исправление. Родители при жизни располагали своим имуществом, как наследственным, так и благоприобретенным, совершенно произвольно и имели право выделять детям такие части, какие хотели.

Отделенный распоряжался своим имуществом независимо от родителей, но в случае бедности или дряхлости обязан был их содержать. Овдовевшая мать могла управлять имуществом детей на правах опекуна.

На наследство не имели права незаконнорожденные, изгнанные из общества за пороки, принявшие христианскую веру и убийцы родителей. Ближайшее право на наследство имели сыновья, они выделяли из имущества отца часть, принадлежащую матери, или, наоборот, из имущества матери часть, принадлежащую отцу, а остальное делили поровну.

Сводные дети наследовали имущество родителей, но на имущество отчима или мачехи права не имели. Братья перед сестрами имели две части, сестра при брате наследовала третью часть, две сестры и один брат делили наследство пополам, три сестры при одном брате получали пятую часть каждая и т. д. Если не было сыновей, имущество делилось между дочерьми поровну. Женский пол вообще не имел права наследовать имений, заселенных крестьянами, или самих крестьян, они переходили от отца к его сыновьям по нисходящей, а при отсутствии сыновей – в боковые линии мужского пола по восходящей.

«В боковых линиях сестры при родных братьях наследовали третью часть; без братьев половину, а другая отходила в пользу ближайших родственников умершего владельца мужской линии. Отец и мать после смерти сына при внуках получали шестую часть его имущества. После бездетного сына отец брал все его имение; мать же в этом случае пользовалась только одной третью; остальные переходили в род умершего отца».

Все жены умершего получали из движимого имущества мужа, если после него не осталось детей, четвертую часть, при детях – восьмую. Каждая жена получала и равную долю.

Приданое, собственное имущество жен, приобретенное до брака и в течение его, возвращалось им сполна. После смерти жены муж получал половину всего имущества жены, если не было детей, в противном случае – четверть.

Права пользования частным имуществом были определены с точностью, точно так же и относительно общественного имущества, к которому относились мечети и школы, или училищные дома. Права относительно частного имущества согласовались с нашими установлениями, «за исключением бесспорного владения, утверждаемого давностью лет. Давнишний владелец имел право требовать возвращения ему принадлежащего, в чем бы оно ни заключалось и несмотря ни на какую давность»[280].

Что же касается вольных общин Дагестана, то они были еще большими приверженцами необузданной свободы и долгое время не подчинялись ничьей власти. В народной легенде сохранилось свидетельство, что попытки некоторых сплотить в одно целое различные общины Дагестана оставались тщетными, и горцы твердо отстаивали свою независимость, хотя часто с огромными жертвами.

Долгое время, гласит предание, среди дагестанцев не было человека, который бы силой своего ума, энергии и воли сплотил народ в одно целое, обуздал его дикий характер, подчинил одной власти, закону и водворил бы порядок. Наконец является некто Шах-Ман, человек пылкий, предприимчивый и образованный. Зная, что земледелие ведет к благосостоянию, оседлости и гражданскому устройству, Шах-Ман, пользуясь званием и властью хана[281], неутомимо трудился над преобразованием общественного строя, постоянно встречая сопротивление народа. Мирная жизнь не удовлетворяла диких страстей дагестанцев.

Шах-Ман не терялся, он долго трудился над смягчением нравов своих единоплеменников и, конечно, должен был прибегать иногда к довольно крутым мерам. Это породило множество недовольных, ропот с каждым днем все более и более усиливался, и, к своему великому огорчению, Шах-Ман с грустью узнал, что первыми зачинщиками и предводителями бунтовщиков оказались его сыновья. Они требовали, во-первых, головы Чикая – любимца Шах-Мана, человека известного своей храбростью, физической силой и обширным умом, а во-вторых, удаления самого Шах-Мана из пределов родины. Напрасно Шах-Ман грозил бунтовщикам, напрасно обещанием милостей надеялся увеличить толпу своих приближенных – его никто не слушал, и дагестанцы, видя, что он хочет подчинить их своей власти, перестали ему повиноваться…

Наступил байрам. В то самое время, когда Шах-Ман делил праздничную трапезу со своими нукерами, толпа бунтовщиков ворвалась к нему и потребовала немедленно оставить родину, «в противном случае грозила судом кинжалов».

Несчастный преобразователь надел полное вооружение, сел на коня и явился перед народом. Мрачные чувства наполняли его душу.

Суровым и грозным предстал он перед толпой, взор его блестел негодованием и злобой.

– Неблагодарные! – загремел он, и ужас овладел дагестанцами. – Неблагодарные! – повторил он снова. – Не я ли хотел устроить ваше благоденствие? Не я ли вырвал вас из дикости и указал на лучшую жизнь? Не я ли связал вас узами любви и братства для общего блага? А сколько прекрасного готовил я еще в будущем! Вы же чем меня благодарите? Мое сердце и душа чисты перед Аллахом и святым его судом, но вы – какой дадите ему ответ в страшный час смерти?..

Блуждающий взор Шах-Мана остановился на сыновьях, виновниках его несчастья.

– Не укроетесь вы от моего мщения, – сказал он им, – как не укроетесь от праведного суда Божия… Прощай, страна неблагодарных, которым я жертвовал жизнью. Ты вооружила сыновей против отца, и раздраженный отец удаляется с тем, чтобы вернее погубить тебя.

Сопровождаемый нукерами, Шах-Ман быстро исчез с глаз смущенных дагестанцев. Когда он проезжал чужие владения, всюду его принимали радушно. Уважая ум и храбрость Шах-Мана, многие готовы были отомстить неблагодарным за его оскорбление, сотни отважных уже окружали дагестанского изгнанника и готовы были идти с ним для наказания вероломных, но Шах-Ману этого было недостаточно: он хотел вооружить против дагестанцев их непримиримых врагов персов. Изгнанник отправился в Персию к могущественному в то время Шах-Надиру и получил от него помощь.

Три года прошло со времени изгнания Шах-Мана. Дагестанцы жили спокойно, как вдруг на полях и в лесах появился неприятель, столь многочисленный, «что звери не могли укрыться в своих норах и целыми стадами перебегали с одного места на другое».

В Чир-Ваниате произошла первая битва, в которой персы потерпели поражение, и одна часть, предводительствуемая братом шаха Курбаном, обратилась в бегство, при втором столкновении сам Курбан был захвачен в плен, сожжен, и прах его через пленного перса был отослан Шаху. Оскорбленный этим, Шах-Надир поклялся на месте сожжения Курбана выстроить памятник из неприятельских голов и сдержал свою клятву.

Три дня бились дагестанцы с персами, земля стонала, поле покрылось телами убитых, дагестанцы были побеждены, едва лишь треть из них спаслась бегством. Над могилой брата Надир воздвиг курган из камней и голов дагестанцев и назвал его баш-кала (крепость голов), его развалины до сих пор свидетельствуют о жестоком мщении Шаха[282].

Но ни честолюбие Надира, ни месть Шах-Мана не были удовлетворены одним поражением дагестанцев. Надиру хотелось покорить всю страну своей власти, Шах-Ману – разорить ее до основания. Получив новое подкрепление, Надир, не встречая сопротивления, достиг Казыкумухского ханства, разбил его защитников и уже считал себя повелителем всего Дагестана. Оставалось только покорить небольшое племя андалальцев, укрепившихся на непроходимых Обохских горах и смело ожидавших неприятеля.

«В глубокой долине, омываемой пенистым Орда-Ором, завязалась решительная битва между дикими андалальцами и войском Шаха, утомленным победами. Андалальцы начали отступать, и персияне заранее уже торжествовали победу, как вдруг внезапно раздается в стороне исступленный крик, который, сливаясь с шумом битвы, оглушил сражающихся. Это было последнее подкрепление андалальцев. Оно состояло из женщин и стариков, остававшихся до того в жилищах. С дикою яростью устремились робкие жены на пришельцев, на их обнаженных шашках отражались последние лучи заходящего солнца.

Орда-Ор кровавыми пенистыми волнами катился в утесистых берегах и вещал окрестным жителям о гибели храбрых мусульман.

Отчаянно бились андалальцы и их жены, отстаивая свободу родины и не обращая внимания на сыновей, отцов и братьев, вокруг них умиравших от ран. Другое чувство волновало их сердца: они жаждали гибели пришельцев».

Ночь разлучила непримиримых врагов. Андалальцы остались тверды в своем желании или пасть всем на поле брани, или выгнать персов из Дагестана. Чтобы обмануть неприятеля, мужчины оделись в женское платье и наоборот. Впереди шли два муллы: один держал Коран, другой знамя сунны, и, когда они подошли к месту сражения, первый мулла прочел стих из Корана: «Двери рая открыты для падших за родину».

– Да погибнем или победим! – воскликнули андалальцы.

– Земная и небесная слава ждет храброго, – сказал мулла, указывая на стан врага.

Настала страшная минута. Андалальцы с яростью бросились на персов. Напрасно набожный мулла просил своих единоверцев щадить побежденного неприятеля: его никто не слушал – смерть, и смерть самая страшная, постигла большую часть незваных гостей.

Шах-Надир с несколькими телохранителями бежал из Дагестана в Дербент, а Шах-Ман скрылся в соседних горах.

Тяжело было у него на душе, убитой горем и угрызениями совести. Глядя на несчастье и разорение своей родины, Шах-Ман сознавал, что виной всему этому он один, и жизнь стала для него в тягость. Видя во всем предопределение судьбы, ведущей его к погибели, Шах-Ман решил окончить жизнь там, где начал, и предаться в руки своих врагов-соотечественников.

Был праздник. Дагестанцы толпой выходили из мечети, когда перед ними явился Шах-Ман. Изумленный народ тотчас же окружил бывшего хана. Так же величаво, но бледный, худой и изнуренный душевными и телесными недугами, стоял Шах-Ман перед народом. Спокойный взор его горел еще огнем мужества и негодования.

– Мусульмане! – сказал он. – Вы были несправедливы ко мне, я дал клятву отомстить вам, но Аллаху неугодно было, чтобы я ее исполнил. Теперь жизнь для меня в тягость, я пришел сюда умереть от ваших рук, неблагодарные. Но если в сердцах ваших есть еще чувство справедливости, если вы еще боитесь гнева Аллаха, то его именем повелеваю вам казнить на моей могиле этих чудовищ.

Шах-Ман указал на сыновей и пал под ударами кинжалов. Дагестанцы исполнили последнюю волю злосчастного хана…[283]

Рассказывая это предание, горцы указывают на свою любовь к свободе и независимости, вызвавшей столь упорное сопротивление народа, не желавшего признавать над собою ничьей власти. В Кайтаго-Табасаранском округе до 1866 года в большей части селений не было даже старейшин, потому что никто не хотел подчиняться другому, считая это унизительным.

Шамхальство Тарковское, ханства Мехтулинское, Казикумухское, Кюринское и Аварское управлялись ханами. Ханы правили своими владениями совершенно неограниченно, и все дела, кроме маловажных, решались по их усмотрению. Произволу ханов не было никаких пределов, жестокость обращения с подвластными – отличительная черта ханского правления. Не далее как в пятидесятых годах в Казикумухе по одному капризу хана подвластные его подвергались страшным пыткам: их пытали раскаленным железом, разводили на груди огонь, выжигали разные места на теле, иногда на бритой голове провинившегося делали чашку из теста и лили туда кипящее масло.

Там, где нет законов, где в основу управления положен произвол, там нет возможности дать ясное понятие об образе управления, а можно только сказать, что если хан добр – и управляемому народу сносно, но если правитель жесток, если он, подобно казикумухскому хану, с наслаждением смотрит на пытки, – там народу невыносимо тяжко. Ханы управляли своими владениями через беков, чанков[284] и старейшин.

Некоторые из беков имели наследственные права над подчиненными им деревнями, жители которых находились в административной зависимости. Другие же назначались или пожизненно, или на срок.

Непосредственно за беками следует сословие узденей, или людей свободных, но некоторые из них находились в зависимости от беков, на землях которых жили. Уздени имели право наследственного пользования этими землями, но обязаны были нести за это установленные обычаем повинности. Из общего правила исключались только два находящихся в Самурском округе селения – Лудгун и Ялаг, которые отбывали своим бекам повинности как издельную, так и натуральными продуктами. Первая состояла в отработке трех дней в год от каждого дома, а вторая в уплате семидесяти пяти арб пшеницы со всего селения. Обе повинности отбывались не отдельным лицам, а целым владельческим родам и семействам.

Все остальные зависимые сословия находились в личном подчинении, некоторые из них имели право на пользование землей, а другие нет. К первым принадлежат сословия раятов и нагаров, ко вторым кулы и караваши.

Сословие раятов существовало в Каракайтаге и Табасарани. Раяты жили на землях, принадлежащих бекам, имели право на землю, которую обрабатывали, но могли продать ее только жителям своего селения. Без согласия бека они не могли переходить из одного селения в другое, а при разрешении на такой переход должны были оставить в пользу бека все недвижимое имущество. Повинности их заключались во взносе натурой: в Табасарани по шести саб пшеницы, одной арбе сена и в определенной части от стад овец, фруктов, орехов, марены и пр., в Кайтаге 30 саб пшеницы и ячменя и пары рабочих быков. Кроме того, раят обязан был отработать восемь дней в течение года, перевезти хлеб владельца на мельницу, доставить хворост, отбывать конную службу при беке, который имел право брать к себе в услужение сирот до их совершеннолетия.

Чагары в Дагестане представляли собой сословие крестьян, лично зависимых и поселенных на землях владельцев хотя и отдельными хозяйствами, но не имевших никаких прав на землю, а сохранявших при продаже только то имущество, которое было приобретено их собственным трудом. По происхождению чагары были рабы и рабыни, отпущенные с господского двора «для обзаведения собственным хозяйством на господской же (бекской) земле с обязательством исполнять повинности естественными произведениями и издельные. Первого рода повинности заключались в арбе дров, мерке пшеницы, а от имеющих баранов и по барану в год; отдельные же повинности не были определены обычаем и совершенно зависели от воли владельца».

Кулы — рабы и караваши – рабыни были домашней прислугой у своих владельцев, не имели никаких прав, обязаны были исполнять все требования и приказания своих господ.

Кулы, караваши и чагары могли приобретать свободу только с согласия владельца – или даром, или путем выкупа. Потомки освобожденных рабов во многих местах не пользовались всеми правами свободных людей. В селении Корода Гунибского округа каждую пятницу после службы чауши обходят всех потомков-рабов. «Помни, – говорят они при этом каждому, – что ты происходишь не от узденя». Освобожденный раб и его потомство, как бы богаты они ни были, не имели права резать больше трех баранов в год на всю семью, чтобы не сравняться с кровными узденями.

В селении Чох такие лица до четвертого колена включительно, во-первых, были обязаны раз в год угостить всех узденей, живущих на одной с ними улице, а во-вторых, через каждые 10 лет при разделе общественных пашен давать с семейства обществу по одному котлу ценой 8—10 рублей. Один из котлов разбивался на мелкие куски, а другие продавались, и на вырученные деньги устраивалось угощение для членов сельского правления. В селении Метлельта (в Гумбете) раз в год все освобожденные рабы выходили из дома на целую ночь, в их отсутствие приходили группы молодых людей, которые съедали и выпивали все, что находили в доме и во дворе.

Перед освобождением зависимых сословий во всем Дагестане оказалось около 12 130 душ раятов и 598 душ кул и каравашей. Число их в прежнее время было гораздо значительнее. Так, в Аварии была одна, а в Казикумухе две деревни, населенные кулами, которые должны были обрабатывать ханские земли, а получаемый с них доход отдавали своим владельцам. Ханы имели право брать себе прислугу из этих деревень, как мужчин, так и женщин. С покорением Восточного Кавказа зависимость эта уничтожилась сама собой, и деревни, населенные кулами, несут теперь одинаковую со всем остальным населением повинность[285].

Среди вольных обществ Дагестана не было никаких общественных различий: по правам и обязанностям, за исключением рабов, все были равны между собой, и до подчинения некоторых из них власти Шамиля они управлялись отдельно по общинам, руководствуясь своими древними обычаями. Каждое селение, в зависимости от числа жителей, управлялось одним или несколькими старейшинами (по-кумыкски карты — почтенные старики, по-аварски чукби и адиль-заби —справедливые люди, в Табасарани кеуха — старосты, в Кюринском и Самурском округе ак-саккал — белая борода), которых избирали или на всю жизнь, или на определенный срок. Старейшины наблюдали за порядком в селениях, собирали в случае надобности сходки, назначали места собрания и осуществляли контакт с соседними племенами, они же были и судьями. За свою службу старейшины получали определенную часть штрафных денег и пользовались некоторыми льготами.

Каждое утро старейшины, по одному из каждого тухума, выходили на площадь или к мечети и там вершили суд. При разборе и решении дел руководствовались преимущественно адатом.

Главная причина, почему адат предпочитался шариату, заключалась, во-первых, в том, что по Корану определены весьма строгие наказания за преступления, считавшиеся народом незначительными, как, например, воровство. Во-вторых, изучение мусульманского законодательства представляло непреодолимые трудности для полудикого народа, тогда как адат не требовал особых познаний, каждое дело решалось по уже бывшим примерам, а если таких не было, то большинством голосов.

Адат нашел поддержку не только у высших сословий, видевших в нем залог и обеспечение своих привилегий, но и у правителей различных ханств и областей. Штрафы, взыскиваемые в пользу правителей при решении дел по адату, составляли немаловажный источник их дохода, а кроме того, возможности устанавливать «новые адаты и решать по ним многие дела, не стесняясь постановлениями Корана, давали им могущественное средство упрочивать свою власть и ослаблять влияние на народ духовенства, по духу мусульманства всегда враждебного светской власти». Правда, и суд по адату не был всегда справедлив, но, во всяком случае, искажение истины при разборе дела несколькими лицами, которых выбирали преимущественно из людей уважаемых, было гораздо реже, чем при суде по шариату, где дело по большей части решалось одним муллой и притом по установлениям, малоизвестным народу. Наказы пророка были недоступны большинству – этим пользовались муллы, а установления адата знал каждый и, получая их от отца, передавал сыну.

Суд по адату производится, только если жалоба исходит от лица, имеющего на это право, и указан ответчик. По доносам разбираются только такие действия, от которых терпит ущерб все общество, как, например, порча дорог, мостов и пр. Предъявить суду жалобу может только обиженный – сам, лично, поверенные допускаются только муж за жену, отец или опекун за малолетних детей и владелец за своих рабов.

Иск бывает прямой, с доказательствами, или по подозрению. Доказательствами служат собственное признание, но без принуждения, поличное, считающееся несомненным доказательством преступления, и показания под присягой свидетелей, представляемых истцом, число которых различно (два – шесть) в разных общинах. В свидетели не допускаются женщины, вместо женщины в некоторых общинах присягает муж или брат, женщины допускаются к присяге только в Сюргинской общине Даргинского округа. Кроме того, не допускаются дети до 7 лет, сумасшедшие, родственники истца или заинтересованные в его деле, имеющие тяжбу с ответчиком, его должники, имеющие кровную обиду к ответчику, давшие обет не присягать и занимающие общественные должности.

Кроме вышеприведенных видов доказательств принимаются показания умирающего или раненого и всякого рода письменные документы.

Иски по подозрению принимаются по убийству, ранению, воровству, грабежу, угону скота, потравам, поджогам и пр. Истец должен и здесь указать, кого он подозревает, и объяснить причины подозрения. В этом случае единственным средством к обвинению служит присяга истца или очистительная присяга ответчика с определенным числом родственников того или другого. Число зависит от важности дела и величины иска, сильно отличается в разных общинах и бывает от одного и до шестидесяти. Для некоторых видов преступлений адат прямо указывает, кто должен присягать: истец или ответчик, а для других это оставлено на усмотрение судей, но истец, если хочет, может всегда отказаться от присяги и потребовать ее от ответчика. Присяга истца и присягающих с ним принимается за совершенное доказательство, но, если хотя бы один из соприсяжников истца откажется присягнуть, подозреваемый считается оправданным. Отказ ответчика присягнуть служит для него полным обвинением.

Присяга бывает двух видов: именем Бога (по шариату – Валлахи, Билляхи, Таллахи) и Хатун-Таллах или Кебин-Таллах, при которых присягающий клянется, что, если скажет неправду, брак его будет считаться незаконным. Если у присягающего несколько жен, он должен перед присягой указать, на какую из жен он присягает. Если выяснится, что присяга была ложной, брак считается расторгнутым, и жена должна уйти от мужа, получив все, что ей следует, как и при добровольном разводе. В некоторых общинах такая присяга требуется только в важных случаях, в других все женатые и во всех случаях должны обязательно присягать Хатун-Таллах. Число присягающих этим способом всегда меньше, чем требует адат, если присягающие клянутся именем Бога на Коране.

За все виды преступлений адат назначает следующие наказания:

1) Изгнание из селения с предоставлением права обиженному и его родственникам безнаказанно убить изгоняемого или простить его на определенных условиях. В зависимости от тяжести преступления виновный часто изгоняется не один, а с несколькими родственниками или со всем семейством. Этот вид наказания носит название выход в канлы.

2) Изгнание на определенный срок без предоставления обиженному права убить изгоняемого. По окончании срока изгнанник до возвращения в селение должен примириться с обиженным и устроить приличное угощение.

3) Взыскание деньгами и имуществом в пользу обиженного.

Кроме этих трех видов наказаний с виновного во всех случаях взыскивается штраф, хотя его величина может быть очень разной, раньше он шел в пользу ханов, правителей и членов сельского правления, а теперь поступает в штрафную общественную казну, из которой оплачивают общеполезные надобности.

Смертная казнь по адату не допускается, но в некоторых случаях предоставляется право каждому желающему убить преступника. К таким случаям в разных общинах относятся кража из мечети, умышленный поджог моста, соблазнение женщины и склонение ее к побегу от мужа, если виновный не женится на ней, убийства своего врага после примирения с ним, разрытие могил и похищение саванов, разврат, отцеубийство и другие преступления, наносящие бесчестье всему семейству обиженного.

По адату каждый член общества имеет право безнаказанно убить своего кровного врага, насильника, того, кто напал из засады, объявленного врагом общества; не подлежат наказанию за убийство хозяин, поймавший вора на месте преступления, муж, отец, сын и брат, заставшие кого-либо в прелюбодеянии с женой, дочерью, матерью или сестрой, но не иначе как обоих, застигнутых в преступлении, родственники, поймавшие двух лиц на мужеложстве, родственники похищенной женщины во время преследования похитителя.

Все остальные убийства влекут за собой кровную месть, которой подлежат все, вне зависимости от пола, возраста и часто даже владельцы животных, причинивших смерть.

В Аварии и Ункратле за нечаянное убийство и убийство, совершенное детьми или сумасшедшими, берется только штраф.

Кровная месть допускается между лицами одного сословия. Бек, убивший узденя, подвергается трехмесячному изгнанию, а затем, внеся определенное вознаграждение, мирится с родственниками убитого без соблюдения правил, установленных адатом для примирения. За убийство раба выплачивается его стоимость, а за убийство, совершенное рабом, кровной мести подвергается его владелец, если не отпустит его на волю.

В Северном[286], Южном[287] Дагестане и Казикумухском ханстве убийства делятся на два вида – простое и кара-кан (черное убийство).

«Кара-кан называется убийство, сделанное с корыстной целью: убийство из засады, убийство кого-либо в собственном его доме или на собственном его поле, убийство, сделанное во время разбора дел; убийство по подкупу в мечети ночью и т. п. Кроме того, в Даргинском округе постановлено считать кара-кан всякое убийство, сделанное на известных урочищах, удаленных от населенных мест». За кара-кан назначается более строгое наказание.

В убийстве признается виновным всегда один. Несколько человек могут быть обвиняемы в общих ссорах и драках, но ни в каком случае не больше числа ран, нанесенных убитому. При ссорах между селениями в случае равного количества убитых заключается мировая, в противном случае та сторона, где меньше убитых, указывает по выбору из собственной среды недостающее число убийц, которые и считаются подлежащими кровной мести родственников убитых.

Право преследовать убийцу предоставляется всем наследникам убитого. В некоторых общинах вместе с убийцей преследуется и подвергается наказанию определенное число его родственников. Убийца носит название баш-канлы, а подвергающиеся наказанию родственники – мал-канлы. После совершения преступления как убийца, так и его родственники должны скрыться из селения, чтобы до примирения не быть убитыми преследователями. Они ищут защиты и покровительства у посторонних, и никто не откажется дать им приют и содействовать примирению. Срок изгнания в разных общинах от одного года до трех лет, мириться до истечения года считается предосудительным. Все время изгнания убийца должен ходить один, так как случайное убийство его спутника остается безнаказанным. В знак раскаяния он не бреет голову, не может заниматься хлебопашеством, ему воспрещается приходить в свое селение и вообще туда, где живут родственники убитого, встречи с которыми он должен избегать. Подлежащий кровной мести может быть убит везде, но адат не одобряет убийства в мечети, в присутствии суда, начальства и на общественной сходке.

С убийцы и его родственников в пользу наследников убитого взыскивается алым или дият и штраф.

Алым взыскивается вскоре после убийства и по величине чрезвычайно разнообразен, так что почти каждое селение имеет свой алым. Он состоит из денег, скота, хлеба, шелковой и бумажной материи, ковров, котлов и пр.[288]

В некоторых общинах до установления русской власти вместо алыма родственники убитого имели право грабить дом и имущество убийцы в одних общинах в течение трех лет, а в других в течение трех дней. Алым бережно сохраняется до окончательного примирения, потому что, если подлежащий кровной мести будет убит, алым возвращается его наследникам сполна. При примирении алым не возвращается. Дият — это условная плата, за которую родственники убитого соглашаются простить убийцу, потому он выплачивается после примирения, но в некоторых общинах дият взыскивается вскоре после убийства и отличается от алыма только по названию. Величина дията также весьма разнообразна и в большинстве случаев зависит от договоренности.

«Алым и дият, оба вместе, взыскиваются только в Даргинском и Кайтаго-Табасаранском округах и в некоторых местах Западного и Среднего Дагестана. Там, где при совершении убийства берется только алым, при примирении дият заменяется угощением и подарками родственникам убитого. Угощение и подарки должны быть сделаны убийцею как можно лучше и обыкновенно окончательно его разоряют».

В некоторых общинах канлы прекращается с естественной смертью убийцы, в других она переходит на ближайшего родственника или родственников от одного до семи человек, и только со смертью седьмого месть прекращается.

Для примирения необходимо, чтобы все родственники убитого, мужчины и женщины, согласились простить убийцу. Человеку бедному, не имеющему большой родни, трудно уговорить противника на примирение, тогда как богатый и сильный родством часто не только не ищет, но и отказывается от примирения с бедными родственниками убитого.

При примирении на убийцу надевают саван и опоясывают шашкой в знак того, что на нем находится оружие для отмщения ему и саван для его погребения. В таком виде его отводят в дом ближайшего родственника убитого. Подойдя к воротам, виновный останавливается, из дома выходит родственник убитого, снимает саван, шашку и папаху и гладит его по голове, а мулла читает главу из Корана, затем всякая вражда прекращается. Примирившиеся считаются кровными братьями, и прощенный обязан как можно чаще посещать могилу убитого и оказывать возможные услуги его родственникам.

Помимо убийства кровной мести подвергаются за изнасилование и прелюбодеяние с женщиной. В этом случае право убить предоставляется мужу или родственникам обиженной стороны.

Адат подвергает взысканию и тех, кто нанес другому рану или увечье. Различаются раны, нанесенные холодным оружием и огнестрельным, в последнем случае полагается большее наказание.

В отмщение за нанесенную рану виновный может быть сам поранен, поэтому он старается не выходить из дома до выздоровления раненого. Если раненый умрет до истечения года со дня ранения, виновный преследуется как убийца. Взаимное ранение прекращает обиду, но, если раны смертельны, умерший позже противника считается убийцей, и, хотя кровной мести при этом не возникает, родственники умершего последним должны испросить позволения противной стороны на погребение его на кладбище своего селения.

Раненый лечится за счет ранившего, который обязан платить лекарю, кормить его и доставлять лекарства. По выздоровлении нанесший рану обязан сделать приличное угощение и вознаградить раненого, в зависимости от величины раны, такой платой, которая положена по адату и которая в разных общинах неодинакова. Кроме того, он вносит штраф от 1 до 20 рублей. Если после излечения раны останется увечье, за него полагается особая плата, но не превышающая половины платы за убийство. Побои считаются за раны холодным оружием.

У аварских племен побои, нанесенные женщине, взыскиваются строже. Если вследствие побоев у беременной женщины будет выкидыш, виновный преследуется как убийца.

Воровство и любого рода порча имущества подводится адатом под одну категорию. Виновный обязан вернуть имущество или его стоимость, выплатить пострадавшему от двойной до десятерной стоимости украденного или испорченного и внести, кроме того, определенный, но весьма разнообразный штраф. Мена взыскания за преступление зависит от места, откуда украдена вещь, ценности и качества украденного и того, каким способом выявлен виновный. Если он чистосердечно признался, то возвращает только стоимость украденной вещи или саму вещь.

Отыскивать вора должен сам хозяин, а суд начинает свои действия, только когда указан или вор, или подозреваемый. Входить с вором в какую бы то ни было сделку без суда адат строго воспрещает[289].

Дела, касавшиеся религии, семейных отношений, завещаний и наследства, решались по шариату, основанному на установлениях пророка, одинаковых для всего мусульманского мира.

Оба суда, по шариату и адату, не имея среди жителей вольных общин никакой прочной власти, не могли заставить исполнять свой приговор и потому часто порождали неуважение к себе тяжущихся, считавших самоуправство самым верным средством прекратить взаимные недоразумения. Отсюда возник обычай за обиду мстить обидой, за воровство воровством, за кровь кровью, и обычай кровной мести, главный порок горцев, распространился очень широко. Только тот, кто был сильнее, мог жить спокойно, да и то до тех пор, пока его противник не оперялся и не имел возможности наверстать потерянное.

С подчинением власти Шамиля многих общин Дагестана были приняты меры к ослаблению этого обычая – заменой убийства денежной платой. Но, несмотря на успех, которого достиг Шамиль путем жестоких мер, горцы только с большим трудом смогли свыкнуться с идеей удовлетворения обид коммерческим путем. Шамиль, понимая вред от обычая кровной мести, не мог, однако же, полностью справиться с ней, потому что сам с трудом мирился с мыслью о возможности покончить мирным путем то, что началось кровью. В главе о чеченцах мы уже имели случай упомянуть как о мерах, принятых Шамилем для обуздания подвластных, так и о том, что сам имам считал кровную месть глубоким чувством справедливости.

Подчинив своей власти многие общины, Шамиль дал им одинаковое с чеченцами административное деление и гражданское устройство. Что касается джаро-белаканских лезгин, которые с начала XIX века находятся в подданстве России, мы должны сказать, что наше правительство долгое время основывало свое управление на древнем обычае, созданном народом в период его самостоятельности и независимости. С течением времени в управлении ими произошло много изменений, описание которых найдет место в историческом разделе настоящего труда.

По военным навыкам горцы Дагестана оставили далеко за собой своих соседей-чеченцев. Все известные предводители – Кази-Мулла, Гамзат-Бек, Сурхай, Али-Бек, Ахверды-Магома и сам Шамиль – были аварцы, все важнейшие предприятия задумывались и совершались в Дагестане.

Борьба Дагестана против нас, осада Бурной, Дербента, Внезапной, разорение Кизляра Кази-Муллой, захват Аварского ханства, истребление владетельной аварской династии Гамзат-Беком, знаменитая защита Ахульго Сурхаем и Али-Беком, искусное нападение на наш главный чеченский отряд с намерением его истребить (Валерик) Ахверды-Магомой, переселение Надтеречных и Сунженских чеченцев и захват в марте 1842 года Казикумуха, осуществленный самим Шамилем, – все это действия дагестанцев. Все соображения горцев относительно военных действий были здравы, дальновидны, всегда основаны на знании местности и обстоятельств. Когда угрожала опасность какому-либо неприятельскому пункту, они обращались туда, где их не ожидали, и в ту часть края, которая была оголена от наших войск. Таким образом, отвлекая наши силы, они вместе с тем ободряли своих. При слабости с нашей стороны делали одновременные вторжения с нескольких сторон или молниеносные непредвиденные нападения на удаленные от них места, где их вовсе не ожидали. Переходы горцев из одного пункта в другой совершались очень быстро. Значительные расстояния они проходили без отдыха, по самой трудной дороге и в самое короткое время. В 1843 году Шамиль с огромным полчищем прошел от Дылыма к Унцукулю около семидесяти верст, в 1847 году наиб Дебир неожиданно напал на Тарки, пройдя за сутки более ста верст.

Чеченцы и дагестанцы одинаково искусно пользовались местностью, но последние превосходят чеченцев в искусстве укрепляться, это доведено было у них до совершенства. Завалы и все их укрепления имели сильный перекрестный огонь. Против огня нашей артиллерии они вырывали канавы с крепкими навесами, засыпанными землей, где им почти не угрожали ядра и гранаты, а для большей безопасности защитников делали иногда крытые ходы и устраивали подземные канавы в несколько ярусов или рядов. Вообще же завалы делались из камня или деревянных срубов, пересыпанных землей.

Чеченцы были дерзки при нападениях, еще более дерзки в преследовании, но не имели стойкости и хладнокровия. Дагестанские горцы хотя были не так смелы, не так быстры и предприимчивы, как чеченцы, но более стойки и решительны. Чеченцы склонны к наезднической войне: они делали быстрые, внезапные вторжения на нашу территорию, пользовались любой возможностью напасть на фуражиров, на обоз, на партии, неутомимо тревожили наши аванпосты и цепи – словом, вели малую войну. Дагестанцы вели войну более положительную, иногда с завоевательными целями или же с целью защиты аулов и общин. Они встречали нас большей частью в открытом бою на крепких позициях, которые усиливали завалами, башнями, подземными канавами с навесами для защиты от гранат, занимали пещеры, переправы через реки, овраги и держались с удивительной решимостью, стреляли метко и дрались до последнего. На позициях же некрепких или удобообходимых горцы защищались слабо, на обозы и партии фуражиров нападали редко.

Разница в ведении войны происходила сколько от племенных различий, столько же и от характера местности: горы Дагестана совсем не то, что территория Чечни. Ровная и покрытая лесом Большая и Малая Чечня доступна и проходима почти всюду. Напротив, в Дагестане на каждом шагу встречаются теснины с отвесными склонами, горы, на которые ведет одна тропинка, пещеры, в которые можно спуститься только по веревке, переправы, к которым можно приблизиться только по карнизу под огнем из завалов, скрытых от любого выстрела, и, наконец, совершенно неприступные скалы.

Само расположение аулов в Дагестане давало жителям средство к защите. Брать с боя такой аул было дело отчаянное и допускалось только в обстоятельствах, важных для края. Впрочем, при приближении русских войск в большом количестве и после потери важных позиций и подступов к аулу горцы большей частью оставляли его без всякой защиты или покорялись. Обстоятельства, вынуждавшие их или на открытый и решительный бой, или на быструю покорность, это, во-первых, ограниченность земли, удобной для возделывания, а во-вторых, трудности доставки леса для построек. Недостаток возделанной земли заставлял горца дорожить своим родным ущельем, небольшим куском поля и сада. Бросить аул значило отказаться от материального обеспечения и стать нищим – тем более что в большей части Дагестана приходилось за отсутствием в горах арб и арбяных дорог тащить лес волоком за сорок, пятьдесят, а иногда и 70 верст. Все эти причины делают понятным, каким бедствием угрожал приход русских, которые, как было известно горцам, проложив однажды дорогу к какому-либо аулу или общине, приходили в другой и третий раз в самые неприступные ущелья.

Решительный образ войны горцев был нам выгоден, потому что потери в бою ослабляли их физически и морально. В последнее время некоторые из их огромных аулов сделались ничтожными, а другие совершенно опустели: в Гоцатле из 400 домов осталось 40, в Ашильты из 250 – 15, в Зырянах из 70–15, в Белаканах из 250–130, в Чиркее из 780–650, в Мехельты из 750–500, Старый Гоцатль, Цельмес и Орати совсем исчезли. В беспрерывной войне погибли их лучшие воины: в 1832 году Кази-Мулла с приближенными ему мюридами, в 1834-м Гамзат-Бек со своими сподвижниками, в Ахульго – знаменитый Али-Бек, Сурхай, Али-Чула и другие. Горы оскудели хорошим оружием, в последнее время у редкого горца была шашка и пистолет, и у немногих хорошее ружье и кинжал. У чеченцев, напротив, редкий был без шашки и пистолета, у многих было отличное оружие, да сверх того у чеченцев было много конных, тогда как в горах почти все были пешие.

Из этого видно, как отличались военные обстоятельства Чечни с положением горцев. В Чечне русские войска сожгут, бывало, несколько аулов, а через год туземцы построят новые, мы еще раз повторим погром, истребим на полях хлеб и сено – чеченцы укроются в лесах. Там за месяц выстраивались турлучные сакли, расчищался лес, и чеченцы снова богаты пашней и лугами. Никто не мешал им по уходе наших войск снова пасти скот на прежних лугах и часть запаса перевезти до нашего прихода в глубь лесов. Войска весьма часто двигались по Чечне и нигде не встречали ни жителей, ни имущества, ни скота, но хлеб на корню или в скирдах, запасы сена и в дальнем лесу новые аулы доказывали, что страна не совсем опустела, а ежедневная перестрелка с невидимым неприятелем подтверждала, что страной этой ее воинственные обитатели дорожат или мстят за ее опустошение.

При движении наших отрядов по Чечне всегда впереди шел авангард, потом главные силы, при них подвижной парк, транспорт, обоз и, наконец, арьергард, главная колонна справа и слева прикрывалась особыми колоннами с непрерывной цепью от авангарда до арьергарда, кавалерия, в зависимости от характера местности, располагалась впереди, сбоку или в середине отряда.

На открытых местах неприятеля как будто не существовало, но лишь только отряд вступал в лес, как тотчас же начиналась перестрелка – редко в авангарде, чаще в боковых цепях и почти всегда в арьергарде. Чем пересеченнее местность, чем гуще лес, тем сильнее была перестрелка. Разгоралась неумолкаемая канонада, число раненых в цепи росло, а неприятеля почти нет: виден один, два, десяток, и все они мгновенно изчезают. Но когда ослабевала цепь или расстраивалась какая-нибудь часть отряда – арьергард или боковая колонна, – как вдруг являлись сотни шашек и кинжалов и с гиком кидались на солдат. Если неприятель встречал в наших войсках стойкость, он мгновенно исчезал за деревьями и снова открывал убийственный огонь. Подобный маневр повторялся до тех пор, пока не кончится лес или сами чеченцы не понесут значительного урона.

В Чечне неприятель, можно сказать, был невидим, но его можно было встретить за каждым кустом, изгородью и в каждой балке. Только тот кусок земли можно было считать нашим, где стоял отряд, но впереди, сзади, с боков – везде неприятель. «Наш отряд, – говорит Пассек, – как корабль, все разрежет, куда пойдет, и нигде не оставит следа; где прошел – ни следов опустошения, ни следов покорности».

Совершенно иначе выглядят военные действия в Дагестане.

В горах наш отряд имел авангард, арьергард и главную колонну, боковых цепей и боковых колонн не было по затруднительности доступов справа и слева. В опасных случаях отдельные части войск занимали высоты, главенствующие над дорогой. В важных пунктах, при входе и выходе из ущелий, при перевалах через хребты, переправах через реки оставлялись особые отряды для обеспечения сообщения и свободного отступления.

Неприятель преграждал ущелья и подъемы на горы, укреплял переправы, аулы и всегда встречал нас грудью. Военные силы горцев состояли из людей двух родов: мюридов и поголовного ополчения. Мюриды всем управляли и распоряжались, они всех ободряли и побуждали словом, силой и собственным примером. Они были упорны и храбры до исступления, а поголовное ополчение было менее или вовсе не опасно.

Хотя в Чечне существовали муртазеки и мюриды, там их число было не так велико, как в горах, и разница между муртазеками и простыми людьми была небольшая.

В жарких боях с горцами каждый пункт обороны был под наблюдением особых начальников, или избранных мюридов, и все важнейшие завалы, части аулов, башни поручались известным лицам, присутствие которых обозначали значками.

Легче было иметь дело с несколькими тысячами вольного ополчения, хоть бы и под предводительством самых храбрых горцев, чем атаковать несколько сотен мюридов, окружавших предводителя и избравших позицию по силам. Первая искусно направленная и решительная атака обращала в бегство толпы вольного ополчения, но, если приходилось иметь дело с одними мюридами, каждый пункт приходилось брать после упорного боя, огонь неприятеля был при этом самый убийственный. Тогда горцы не стреляли в толпу, но всегда прицельно, наводя по нескольку ружей на каждый проулок, на каждый угол, заворот, тропинку, одним словом, откуда только могли показаться наши солдаты.

Что касается действий против нас со стороны лезгинской линии, то они состояли или в набегах небольшими партиями, или во вторжениях значительными силами, которые предпринимались в летнее время, когда спуск с гор и дороги, лежащие по ущельям, проходимы. Зимой же, с октября и по апрель, лезгинская линия ограждалась самой природой от вторжения значительных неприятельских партий, поскольку из-за морозов и огромных снегов существующие летом пути сообщения делаются совершенно непроходимыми.

Небольшие партии разбойников пробирались на лезгинскую линию с той же целью, что и черкесы и чеченцы на кавказскую линию: угнать несколько лошадей или голов рогатого скота, захватить или убить встретившихся жителей.

Несмотря на все меры предосторожности и бдительность горных караулов, эти мелкие партии часто совершали удачные предприятия не только по левую, но и по правую сторону Алазани. Этому способствовали лес и сады по обоим берегам реки, в которых они, скрываясь по несколько суток, высматривая и выжидая удобного случая, и реже, чем на кавказской линии, бывали наказаны.

Предприятия, совершаемые огромными сборищами, имевшие целью восстановление против нас преданного нам мусульманского населения или грабеж кахетинских селений, редко бывали успешны, потому что главные пути, по которым эти сборища должны были проходить, занимались нашими войсками, которые охраняли их в продолжение всего лета.

Кроме того, такие действия неприятеля парализовались наступательными действиями с нашей стороны. Так, например, в июне 1850 года, когда неприятель намеревался вторгнуться по Мезильдигерскому ущелью к Закаталам, командовавший в то время лезгинской линией генерал-майор Бельгард начал наступление на Джурмутское наибство и разорением там нескольких аулов не только опередил Шамиля, но и расстроил его замыслы.

Но такие действия, как подверженные разным случайностям, тем более когда соседнее с лезгинской линией неприязненно настроенное к нам население отошло в горы и неприступные места, следовало совершать с большою разборчивостью, осмотрительностью и осторожностью. Начальник, решившийся на такое, должен был иметь самые точные сведения о местности, по которой ему предстояло пройти, потому что кроме неприятеля сама природа ставила слишком много препятствий[290].